Катарсис

— Нам надо объединить силы, — сказала я наконец. — Ты поможешь мне найти Натаниэля.

Хлоя выдохнула, и её плечи опустились, словно она не дышала полной грудью уже несколько месяцев, а я только что вытащила её из ледяной воды на поверхность.

Она кивнула.

— Как мы это сделаем? — спросила она, и в её голосе впервые за весь разговор появилась надежда.

— Я пока не знаю, — призналась я. — Но вместе у нас больше шансов, чем порознь. Ты знаешь то, чего не знаю я. А я умею то, чего не умеешь ты.

— И что ты умеешь?

— Выживать, — сказала я. — И побеждать.

Хлоя посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Хорошо. Но я ничего не обещаю.

— Я тоже.

Глава 39

Как же мы любим то, что нас убивает.

— Ирвин Уэлш

Сейчас.

Заброшенная парковка на окраине Нью-Йорка.

На пустынной парковке было так темно, что свет единственного фонаря не столько помогал что-либо увидеть, сколько создавал иллюзию безопасности. От ночного ветра на асфальте дрожало жёлтое пятно, за которым клубилась такая густая тьма, что хоть ножом режь. Фонарь освещал лишь небольшой клочок земли: асфальт, покрытый трещинами и маслянистыми разводами, забытый кем-то окурок, смятую банку из-под энергетика. А за этим хрупким кругом света простиралось безмолвие заброшенной промзоны: ржавые ангары, штабеля спрессованного картона, силуэты вышек, похожие на скелеты допотопных динозавров.

Но мне и не нужно было видеть. Я чувствовала его приближение каждой клеточкой тела. Это было что-то первобытное, зашитое глубоко в инстинкты. То самое чувство, которое заставляло зверей в моей груди поднимать головы и принюхиваться к ветру. Чувство, словно волны океана лижут мою кожу, предупреждая о приближении шторма. Или о приближении него. Что, впрочем, одно и то же.

Чёрный внедорожник бесшумно вынырнул из темноты, как призрак, только фары на секунду разрезали тьму, выхватив из неё клочок асфальта и мои кроссовки. Резина мягко прошуршала по гравию на обочине, и машина замерла в метре от меня, глуша двигатель.

Я не стала ждать приглашения. Обогнула капот, открыла дверь и запрыгнула внутрь.

На водительское сиденье.

Вернее, на человека на водительском сиденье.

— Интересный способ приветствия, — ухмыльнулся Дарелл мне в губы, когда я налетела на него с поцелуем.

Его язык был горячим, со вкусом крепкого кофе. И чем-то ещё, неуловимым, его собственным, от чего у меня всегда кружилась голова. И я уже давно подсела на вкус этого коктейля.

Тело всё ещё ныло от наших ночных рандеву. Где-то в глубине мышц тянуло, на бёдрах синели следы от его пальцев, на попе красовался след от его зубов, да и вылазка на склад не была похожа на расслабляющие спа-процедуры. Скорее на марафон с препятствиями и стрельбой по движущимся мишеням. Но мне до чёртиков хотелось снова ощутить его во мне. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этом неудобном кожаном сиденье, под мерцание тусклого фонаря, рискующего перегореть в любой момент.

Я боялась себе признаться, но, кажется, Дарелл — это было лучшее, что произошло со мной за последние несколько лет. Или даже за всю жизнь? Об этом я старалась не думать слишком долго. Самокопание — удел слабаков, а я, как известно, боевая единица.

Сейчас я вообще не хотела думать.

Я хотела чувствовать.

Его обжигающие поцелуи на моей шее, оставляющие влажную дорожку от ключицы до мочки уха. Пальцы, впивающиеся в талию, сминающие ткань футболки, словно она единственное, что мешает ему добраться до моего тела. Зубы, царапающие сосок сквозь тонкое кружево бюстгальтера — достаточно больно, чтобы выбить из головы остатки мыслей, и достаточно нежно, чтобы внутри всё сжалось в тугой, ноющий узел. Руки, сжимающие задницу, притягивающие меня ближе, ещё ближе, до хруста в костях и мурашек по позвоночнику. Горячий язык, прочерчивающий шрам между грудями, который он целовал так, будто это было что-то священное.

И губы, крадущие мой стон, когда он резко и жадно вошёл в меня.

В машине было тесно. Руль врезался в спину, локоть упирался в дверцу, второй — в подголовник пассажирского сиденья. Мои колени царапали пластик торпеды, а голова то и дело стукалась о потолок, когда я прогибалась в особенно сильном толчке. Но это только добавляло остроты, как будто мы крали эти мгновения у кого-то, кто хотел их у нас отнять.

Каждое движение отдавалось эхом в пустом салоне: влажный звук поцелуев, сбитое дыхание, приглушённый стон, сдавленный рык. Моё дыхание смешивалось с его дыханием, пот смешивался с потом, и я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы стали одним существом. С двумя сердцами, которые бились в унисон. И двумя наборами секретов, которые, наверное, так и останутся нерассказанными.

Мы двигались в такт, быстро и исступлённо, словно за нами гнались. И, может быть, так оно и было. Время, судьба, Феликс, прошлое, которое никак не желало отпускать — неважно. В этом мгновении был только он. Только его руки на моих бёдрах, сжимающие их так сильно, что мои кости трещали. Только его грубые и голодные поцелуи без капли нежности, но от этого ещё более желанные. Только его хриплый шёпот, когда он рычал моё имя.

— Каталея...

Я зажмурилась, чувствуя, как внутри нарастает волна. Такая же тёмная и солёная, как океан, который я слышала где-то за пределами этой парковки. И когда волна накрыла меня с головой, я позволила себе утонуть. Вместе с ним. Со вкусом соли на губах. Со звоном в ушах. И с полным, абсолютным отсутствием страха.

Хотя бы на несколько секунд.

Переплетённые, как корни одного дерева — или как две змеи, которые сплелись в брачном танце и не могут понять, кто из них кого съест первым, — мы так и остались на слишком тесном для двоих водительском сидении, пока восстанавливалось наше дыхание.

Я сидела сверху него, чувствуя, как его член медленно покидает моё тело, оставляя после себя пульсирующую пустоту. Рука Дарелла лениво гладила мою спину, выписывая на коже круги и загогулины, которые, наверное, что-то значили, но у меня не было сил расшифровывать. Моя голова покоилась у него на плече, щекой я чувствовала тепло его шеи и ровный, спокойный пульс под кожей. Наши сердца постепенно успокаивались, но даже в медленном темпе бились в унисон.

— Ты хотела поговорить, — сказал он, застёгивая ширинку. Его голос был низким, чуть хриплым.

— Я решила работать с Хлоей, — ответила я, перелезая на пассажирское сиденье и поправляя юбку и трусики. Кружево противно царапало разгорячённую кожу, но это была та цена, которую я готова была платить за красоту. — Вместе мы сможем найти Натаниэля быстрее.

Дарелл повернулся ко мне и выгнул чёрную бровь. Эту бровь хотелось поцеловать. Или укусить. А вообще-то и то, и другое. Но я сдержалась, разговор был серьёзным, и он заслуживал хотя бы видимость моего внимания.

— Натаниэля, который погиб около восьми лет назад? — медленно, почти по слогам произнес Дарелл.

Я рассказала ему всё, что узнала, но без подробностей. Что мне удалось выяснить, что Сильвана похитил некто Феликс Алькасар. Как и предполагал сам Дарелл, судя по тому, что было указано в той папке, которую они с Изабель мне вручили. Я умолчала о встрече с Феликсом, о том, как его люди держали меня на коленях, как он касался моего лица, как предлагал стать его женой. Некоторые раны не нужно бередить при свидетелях. Некоторые раны не нужно бередить вообще. Но я пояснила, какое условие Алькасар поставил Хлое: Натаниэль в обмен на свободу Сильвана. И что Хлоя — единственная, у кого, возможно, есть зацепки. Рассказала, что по словам Феликса старший наследник Ричардсонов очень даже жив.

В глазах Дарелла горел холодный, тяжёлый огонь. Челюсти сжались до скрипа, я почти слышала, как скрежещет эмаль. Его пальцы, лежавшие на руле, побелели от напряжения.

— Хлое нельзя доверять.

— А кому можно? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Тебе?

Он не ответил. Просто смотрел на меня своими потрясающими синими глазами, и в этом взгляде было столько всего, что я не решалась расшифровывать. Словно я смотрела в океан ночью — темно, глубоко, и никогда не знаешь, что выплывет из глубины на поверхность.

— Не замечаешь никакого изъяна в своих утверждениях? — спросил он наконец.

Теперь бровь выгибала я. Изъян? Их тут целый вагон.

— Она работает на Феликса, — сказал он, и его голос был жёстким, как сталь. — Ты сама это сказала. Она его пешка. Его... — он запнулся, подбирая слово, — инструмент.

— Да, — я пожала плечами. — Но она также единственная, кто может помочь найти наследника Ричардсонов.

— Или делает вид, что может, — Дарелл покачал головой, и этот жест был таким усталым, что мне на секунду стало его жаль. — Ты слишком доверчива, Каталея. Это тебя погубит.

— А может, это меня спасёт, — я наконец застегнула лифчик: крючки никак не хотели попадать в петли, пальцы дрожали от недавней близости. И поправила футболку. — Я не прошу тебя верить ей. Я прошу тебя не мешать. Можешь стоять в сторонке и злорадствовать, если я облажаюсь.

— И что ты будешь делать, когда найдёшь Натаниэля?

Вопрос повис в салоне машины, как густой туман над болотом, который можно резать ножом и развешивать на верёвках сушиться. Я посмотрела на Дарелла, на его нечитаемое, словно вырезанное из камня лицо, и вдруг поняла, что не знаю ответа.

Отдам его Феликсу? Нет.

Спрячу? Но куда?

Убью? За что?

— Ещё не решила, — ответила я, отводя взгляд. — Но я дам тебе знать.

Дарелл горько и устало усмехнулся, с каким-то надрывом, который я слышала в его голосе впервые.

— Ты даёшь мне знать только когда хочешь. А когда не хочешь — молчишь. Или врёшь.

— Я даю тебе, — решила шуткой отвлечь внимание, пока он не раскопал все мои скелеты. — Пусть это утешает тебя в минуты печали. Минуты, которые ты проводишь в одиночестве, думая обо мне.

Дарелл рассмеялся низким, гортанным смехом, который вибрацией прошёл по моему позвоночнику. Я непроизвольно залюбовалась им, когда мои глаза — предатели, которым давно пора отсохнуть— решили, что им очень нравится эта его настоящая улыбка. Та, которая рисует ямочки на его щеках и заставляет его глаза светиться чем-то тёплым, почти человеческим.

Красивый. Чёртовски красивый.

Тряхнула головой, чтобы разум вернулся на свой пост и продолжал нести главенство над глупым сердцем.

— И вообще, я учусь у тебя, — парировала я, возвращаясь к реальности. — Ты тоже не очень разговорчив.

Он перестал улыбаться, и я расстроилась, когда ямочки исчезли. Лицо Дарелла снова стало каменным и холодным, как маска. Он приблизился ко мне всем телом, и я почувствовала жар его кожи даже через разделяющие нас сантиметры.

— Будь осторожна с Хлоей, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Она умнее, чем кажется. И у неё есть свои мотивы и свои секреты.

— У всех есть свои мотивы и секреты, — ответила я, стараясь не отводить взгляд. — В том числе и у тебя.

Дарелл не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах плескались мириады эмоций, которые я не могла отделить друг от друга и дать им имена.

— Я справлюсь, — сказала я, нарушая тишину.

— Не сомневаюсь, — выдохнул он. — Но это не значит, что я перестану волноваться.

— За меня или за Сильвана? — тихо спросила я, отворачиваясь к двери и не ожидая ответа.

Открыла дверь и спрыгнула на асфальт. Прохладный и влажный ночной воздух ударил в лицо. Волосы взметнулись и щеки обдало холодом, прогоняя остатки тепла. Прежде чем захлопнуть дверцу, я обернулась.

— Дарелл?

— М? — он поднял на меня глаза.

— Спасибо, — сказала я.

Его губы изогнулись в греховной усмешке, и мне тут же захотелось ударить его, а потом поцеловать. Или наоборот.

— В любое время дня и ночи, когда принцессе захочется потрахаться — я к её услугам. — Его голос был низким, почти мурлыкающим. — Или поговорить. Или просто посидеть в тишине. Я возьму всё, что ты захочешь мне дать.

Я звонко, искренне рассмеялась, выдыхая в ночь облачко пара.

Придурошный.

Красивый придурошный, который знает, как заставить меня забыть о всех проблемах хотя бы на несколько часов.

— Спасибо за честность, — всё ещё смеясь, сказала я. — Это редкое качество в наше время.

Дарелл отвёл от меня взгляд и сел прямо, лицом к лобовому стеклу. Его профиль на секунду стал похож на античную статую. Он провёл пятернёй по угольно-чёрным волосам.

— Я никогда тебе не врал, Каталея, — сказал он, глядя куда-то в темноту за лобовым стеклом. — Просто не всегда всё говорил.

Я нахмурилась, изучая его профиль, линию челюсти, тень от ресниц на щеке, то, как тусклый свет фонаря подсвечивал край его скулы.

— А теперь? — спросила я тихо.

Он повернул голову и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— И теперь, — сказал он.

Что ж. Он хотя бы не врал, в отличие от всех остальных.

Я незаметно пожала плечами, захлопнула дверь и пошла к своей машине. Внедорожник Дарелла стоял с погашенными фарами, чёрный, как сама ночь, и почти невидимый в темноте. Только силуэт, только отблеск на стекле, только тихое урчание мотора, которое постепенно затихало, удаляясь в противоположную сторону.

Осеняя ночь, пахнущая бензином и прелыми листьями, обнимала город. Звёзды мерцали равнодушно, как глаза миллиона незнакомцев, которым нет до тебя никакого дела. А в голове крутились обрывки мыслей, словно битые стёкла в банке, которую трясут, надеясь услышать мелодию, но слышат только звон и хруст.

Натаниэль жив.

Хлоя что-то скрывает.

Дарелл знает больше, чем говорит.

А Феликс ждёт.

Ждёт, когда я приведу ему Натаниэля — живого или мёртвого. Ждёт, когда я надену свадебное платье и скажу «да» у алтаря, который станет моей клеткой. Он ждёт, когда я подпишу себе приговор — своей подписью, своими губами, своей кровью, которая течёт в моих жилах и которую он так хочет сделать своей.

Вопрос только, когда он устанет ждать.

И что я сделаю, когда это случится.

Глава 40

Но там, где все горды развратом,

Понятия перемешав,

Там правый будет виноватым,

А виноватый будет прав.

— Иоганн Гёте

Тогда.

Где-то на окраине у круглосуточного магазина.

Глубокая ночь.

Я стояла у телефонной будки, вцепившись в холодный пластик трубки, и смотрела в темноту. Мама сказала, что выезжает. Сказала, что будет здесь через час. Я считала минуты, вглядываясь в пустую дорогу, которая уходила в никуда, — чёрную ленту асфальта, обрывающуюся на горизонте, где небо сходилось с землёй в похоронном рукопожатии.

Ночь была чернее души моего мужа. Звёзды спрятались за тяжёлыми тучами, будто даже им было стыдно смотреть на то, что происходило внизу. Только редкие фонари отбрасывали жёлтые, больные пятна на мокрый асфальт, а в лужах отражалось мое дрожащее, искажённое лицо. Я прижимала к груди свою куртку, дрожа от холода и от страха, который въелся в кости, в позвоночник, в каждый миллиметр кожи.

Сейчас. Сейчас она приедет, и мы уедем. Всё будет хорошо.

Ведь у мамы всегда есть план.

Я повторяла это как мантру, как заклинание, которое должно было защитить нас обеих. Как ребёнок, который верит, что если зажмуриться достаточно сильно, то монстр исчезнет.

И наконец я увидела мамину машину.

Новенькая BMW, которую ей подарил Джон, вырулила из-за поворота. Серебристый силуэт на фоне чёрной ночи, как последний луч света перед вечной тьмой. Её фары разрезали темноту ярким, живым светом, и я почувствовала, как внутри разливается тепло, почти забытое, почти невозможное.

Мама приехала. Мама здесь. Мама меня спасёт.

Я сделала шаг вперёд, готовая бежать к ней, обнять, заплакать, рассказать всё: про пощёчину в день свадьбы, про синяки, которые прятала под длинными рукавами, про его слова, которые были острее ножа...

Но потом я увидела их.

С другой стороны дороги, из темноты, вынырнули три чёрных Porsche Cayenne. Они двигались быстро, как тени, как хищники, почуявшие добычу. Как акулы, которые чуют кровь за милю. Я замерла, не понимая, что происходит. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала пульс в ушах.

Всё случилось за секунду.

Первый внедорожник, словно по приказу, рванул вперёд, вильнул и врезался в мамину машину с такой силой, что седан отбросило на обочину. Металл заскрежетал, и этот противный, визгливый звук навсегда въелся в мою память, как сверло в зуб. Стекло разлетелось вдребезги, разлетелось тысячами осколков, которые засверкали в свете уцелевшей фары, как злые, насмешливые звёзды.

И я услышала крик.

Мой крик.

— МАМА!!! — орала я, срываясь с места.

Я бежала так быстро, как никогда в жизни. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось в горле, мешая вдохнуть, воздух резал лёгкие, как битое стекло. А перед глазами стояла только одна картина: искорёженная машина, дымящийся капот, разбитые фары и там, внутри, моя мама.

Я подбежала к ней, наступая прямо в лужи, и холодная вода мгновенно промочила кроссовки, но я не чувствовала ничего, кроме ужаса. Пыталась открыть дверь, но та не поддавалась. Её заклинило, металл вмялся внутрь, образовав нелепую, чудовищную гармошку. Я дёргала, била по ручке, царапала ногтями металл, сдирая кожу до крови, но не чувствуя боли.

— Мама! Мам, слышишь меня?!

Она не отвечала.

Я заглянула внутрь через оскаленные зубы разбитого стекла, которые впивались в подушку сиденья, в обшивку двери, в её светлые волосы. И всё поняла. Поняла мгновенно, хотя не хотела верить. Мозг отказывался принимать реальность, но глаза уже собрали улики и вынесли приговор.

Её тело было искорежено. Руки безжизненно свисали, голова была откинута назад, шея вывернута под неестественным углом. Из рассечённого лба, из носа, из уголка губ по красивому лицу текла кровь. Текла по рукам, по светлой блузке, которая когда-то была такой красивой, такой праздничной, а теперь превратилась в грязную, пропитанную красным тряпку. Её серо-зеленые глаза были широко открыты и смотрели на меня, но не видели. Её губы еле шевелились, словно она пыталась вздохнуть, но не могла — лёгкие, наверное, были залиты кровью, или сломаны рёбра, или ещё что-то, чего я не хотела знать.

— Мама... — прошептала я, чувствуя, как мир рушится. С грохотом, с пылью, с тысячами осколков, которые впиваются в моё сердце и не дают дышать. — Мамочка, не уходи... Пожалуйста... Пожалуйста, только не уходи...

Я просунула руку в разбитое окно, стекло впилось в запястье, порезало кожу, но я не убрала. Дотянулась до её лица, положила ладонь на влажную от крови и слёз щёку. Её кожа была ледяной. Мама всегда была тёплой. Даже в самые страшные ночи в Колумбии — когда она прятала меня от выстрелов, от суда, что вершил дедушка над врагами — мама обнимала меня, и мне было тепло. А теперь она холодная. Как мрамор. Как смерть.

Мои собственные горячие и бесполезные слёзы щипали щёки.

Мамины губы дрогнули. Я наклонилась ближе, почти касаясь её лица, пытаясь расслышать сквозь звон в ушах и треск огня, который уже начинал лизать капот.

— Прости... — прошептала она. Её голос был слабым, как последний взмах бабочки, на крыльях которой не осталось пыльцы. — Прости меня, mi vida... Люблю...

И её глаза остекленели.

Тёплый, живой свет, который всегда был в них — даже когда она улыбалась сквозь боль, даже когда шептала «всё будет хорошо», сама в это не веря, — этот свет погас. Будто задули свечу. Словно выключили лампу. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и всё — темнота.

Мама смотрела сквозь меня. В никуда. В вечность. В ту самую тьму, из которой никто не возвращается.

А я закричала.

Закричала так, что стёкла должны были разбиться, если бы они уже не были разбиты. Закричала от боли, от отчаяния, от того, что не могла ничего изменить. Закричала, потому что внутри меня что-то умерло вместе с ней.

И в этот момент чьи-то сильные руки схватили меня подмышки, отрывая от машины, от её тела, от всего, что осталось от моей мамы.

— Нет! Пустите меня! Мама! МАМА! — я билась в этих руках, как птица в клетке, как зверь в капкане.

— Кая, уходим! — голос Джона был резким, приказным, не терпящим возражений. — Машина сейчас взорвётся!

— Нет! Я не оставлю её! Не оставлю её здесь!

Он не слушал. Тащил меня волоком, не обращая внимания на то, что мои кроссовки чертят полосы на асфальте, что я царапаю его руки, что я кричу так, что сами звёзды должны были меня услышать. Джон сжимал меня так сильно, что на коже останутся синяки. И что-то мне подсказывало, что синяки — это еще далеко не самое страшное.

Я вырывалась. Била его по рукам, по груди, по лицу — ногтями, кулаками, даже головой один раз попала в подбородок. Но он не отпускал. Он был сильнее. Он всегда был сильнее.

— Пусти! Мерзавец! Это ты! Ты сделал это!

— Тише, тише, моя девочка, — его голос вдруг стал ласковым, почти нежным. Он крепко прижал меня к себе, стиснул в объятиях до хруста в рёбрах и гладил по голове, утыкая моё лицо в свою грудь, пахнущую дорогим одеколоном и табаком. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Я рыдала взахлёб, с приступами удушья, с солёными дорожками на щеках. Захлёбываясь слезами, не в силах говорить, не в силах дышать, не в силах даже думать. Только чувствовать: боль, пустоту и ужас.

А за моей спиной в небо взметнулся огненный шар настолько яркий, что на секунду стало светло, как днём. Жар ударил в спину, обжигая кожу даже через куртку. Машина взорвалась, и огонь поглотил то единственное, что у меня было в этой жизни. Всё сгорело в одну секунду.

— Видишь, что ты наделала? — прошептал Джон мне на ухо, и его голос стал другим. Холодным, вкрадчивым, как шипение ядовитой змеи перед броском. — Это ты виновата, Каталея. Если бы ты не сбежала, её бы здесь не было. Если бы ты не позвонила, она бы не поехала.

Мое тело онемело. Я перестала дышать. Перестала плакать.

Он прав.

Мысль пришла неожиданно, острая, как осколок того стекла, что впилось мне в руку.

Джон прав. Это я. Я позвонила. Я попросила её приехать. Я привела её сюда.

— Если ты ещё раз попробуешь уйти от меня, — продолжил он, всё так же гладя меня по волосам, — я убью всех, кто тебе дорог. Всех твоих глупых подружек. Твоего дядю. И даже твоего дедушку. Поверь, цветочек, мне хватит ресурсов добраться до него, особенно учитывая, что он сошёл с ума. И тебе больше некуда будет идти. Ты останешься со мной. Навсегда.

Я подняла на него заплаканный взгляд. В его карих глазах отражалась какая-то страшная, извращённая нежность, как у маньяка, который целует свою жертву перед тем, как перерезать горло.

— Ты чудовище, — прошептала я. Губы дрожали, голос ломался, но слова вышли. Тихие, но твёрдые.

— Нет, дорогая, — он улыбнулся и поцеловал меня в лоб сухими, холодными губами. — Я тот, кто тебя любит. А чудовище — это ты. Ты убила свою мать. Своими действиями.

Я не могла говорить, не могла дышать, не могла думать.

Моя расшатанная психика и шок от случившейся аварии на моих глазах сделали мой мозг очень восприимчивым и легко внушаемым. Поэтому все, что говорил мой муж, мне казалось совершенно верным.

Всё, что он сказал, было правдой. Это я позвонила. Я попросила её приехать. Я привела её сюда, в эту ночь, в эту тьму, к этим убийцам. Если бы я просто смирилась, если бы не пыталась сбежать, если бы не была такой эгоистичной, такой слабой, такой глупой — мама была бы жива. Она сидела бы сейчас дома, пила чай, смотрела свой дурацкий сериал и улыбалась. А вместо этого она лежит в искорёженной машине, которая догорает за моей спиной, и её глаза смотрят в пустоту.

Звери внутри громко и отчаянно завыли, заметались в тесноте моей грудной клетки, требуя выхода, требуя мести, требуя крови. Но у меня не было сил их слушать. Я сама была загнанным, обессиленным и сломленным зверем. С перебитыми лапами и сломанным хребтом. С сердцем, которое разбилось вдребезги.

Я больше не хотела ничего чувствовать. Не хотела ощущать. Потому что в этом мире чувствовать было больно.

Джон подхватил меня на руки, будто я ничего не весила, и понёс к своему черному Porsche. У меня уже не было сил бороться. Мои руки безвольно свисали, голова лежала у него на плече, и я смотрела на догорающие останки BMW, которые превращались в чёрный, обугленный скелет.

— Всё будет хорошо, — шептал он, укладывая меня на заднее сиденье. — Я позабочусь о тебе. Ты никуда не денешься. И мы всегда будем вместе. До самой смерти.

Я не сопротивлялась.

Куда мне было идти?

Мой мир рухнул. Моя мама погибла. А я осталась с монстром, который улыбался и гладил меня по голове.