Катарсис

В тот момент, когда дверца машины захлопнулась, отрезая меня от внешнего мира, от ночи, от звёзд, от всего, что когда-то имело значение, я поняла, что не могу его одолеть. Джон сильнее. У него власть, деньги, связи. И теперь у него есть то, что навсегда привяжет меня к нему — моя вина.

Я была в ловушке.

И выхода не было.

Я лежала на кожаном сиденье, свернувшись в позу эмбриона, как когда-то в утробе матери, ещё ничего не зная об этом мире. О его жестокости и о его боли. О том, что любовь бывает такой неправильной. Такой чёрной и липкой, как смола, и она не спасает, а душит.

Машина тронулась. Джон что-то говорил водителю, его голос был спокойным, деловым. Он уже строил планы. Уже думал о том, как привяжет меня к себе ещё крепче, как вырежет из моей жизни всё, что осталось, и заполнит пустоту собой.

А я смотрела в окно на удаляющиеся огни пожарища. Там, в чёрном дыму, поднимающемся к небу, сгорало моё прошлое. Моя мама. Моя надежда. Моя вера в то, что добро побеждает зло.

Оно не побеждает.

Зло просто берёт тебя за руку, когда ты сломлен и не можешь идти. Оно ведёт тебя туда, где никто не услышит твоих криков. Оно запирает дверь, улыбается и называет это домом. А потом шепчет, что это любовь.

А по радио, насмехаясь надо мной и замыкая порочный круг, играла песня Numb - LINKIN PARK:

«I'm becoming this, all I want to do

Is be more like me and be less like you.»

Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять: никто меня не спасёт.

Кроме меня самой.

Глава 41

Нет прекрасной поверхности без ужасной глубины.

— Фридрих Ницше

Сейчас.

Фермерский дом.

Иступлённый вопль рвал горло и терзал уши, разбивая вдребезги тишину фермерского дома. Стёкла жалобно задрожали в ответ, будто им было больно слушать этот звук — мой собственный крик, который я узнала с трудом. Он принадлежал не мне. Или мне, но той, которой я не хотела быть.

Я проснулась в холодном поту, тяжело дыша, только что пережив один из самых худших своих кошмаров. Простыни прилипли к телу, насквозь мокрые, волосы слиплись на лбу и затылке, сердце больно колотилось в груди.

Я медленно села на кровати, подтянув ноги к груди, и опустила голову на колени. Лоб коснулся ледяной кожи, но при этом я вся горела.

Вдох — успокойся, это был сон.

Выдох — уже ничего не исправить.

Вдох — просто дыши, всё в прошлом.

Выдох — это не твоя вина.

Слова работали как заклинания или как пластыри на глубокую рану. Они не лечили. Они просто скрывали боль от чужих глаз. А иногда даже от своих.

Когда сердце перестало отбивать бешеную чечётку о рёбра, я подняла голову и посмотрела в крохотное окно.

Было пасмурно, словно на небе кто-то безнадежно плакал. Серо-зелёный — как её глаза— туман стелился поверх крон деревьев, обволакивая стволы липкими щупальцами. Алая — как её кровь— заря будила небо от ночного кошмара, разрывая облака в клочья.

Из моего серого глаза, пересечённого шрамом, скатилась безмолвная, холодная слеза. Я не вытерла её. Пусть течёт. Её никто не увидит.

Возвращаться в мир снов мне больше не хотелось, там было слишком громко и слишком больно. Я встала, стягивая с кровати мокрые простыни, и отправилась в душ.

Вода была ледяной. Я сделала её такой нарочно, чтобы замёрзнуть, чтобы проснуться окончательно, чтобы не чувствовать ничего, кроме холода. Кожу обжигало ледяным пламенем, дыхание перехватывало, но это было лучше, чем снова провалиться в тот сон.

Я стояла под струями, пока не покрылась мурашками, а губы не посинели. Потом выключила воду, вытерлась насухо, натянула чистое бельё, джинсы, толстовку, и побрела на кухню за кофе.

Запах свежемолотых зёрен всегда был моим якорем. Единственным, что оставалось неизменным, когда всё остальное рушилось. Насыпала в турку, залила водой, поставила на медленный огонь, и в этот момент зазвонил телефон.

Номер был незнакомым, но я всё равно взяла трубку. Чутьё редко меня подводило. А сегодня оно просто кричало: возьми, возьми, это важно.

— Сеньорита Динарди? — голос на том конце провода звучал так, будто человек готов был провалиться сквозь землю от одной только мысли, что беспокоит меня. — Это управляющий отделением «Валют Траст», мистер Харрис. Приношу свои глубочайшие извинения за беспокойство, но...

— Говорите прямо, — оборвала я. У меня не было ни времени, ни желания слушать его оправдания.

— Понимаете... — он замялся, подбирая слова, будто шёл по минному полю. — Произошло досадное недоразумение. Наши новые сотрудники допустили ошибку, что вызвало технические неполадки Кхм... Они, скажем так, проявили излишнее усердие в отношении вашей ячейки до востребования. Мы не имели права этого делать, сеньорита. Это противоречит всем нашим инструкциям. Мне очень жаль, поверьте, мы ценим каждого клиента и...

— Мистер Харрис, — перебила я снова, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Что именно произошло?

— На ваше имя была открыта ячейка, — затараторил сотрудник банка, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — О которой вам не сообщили в ваши прошлые визиты, потому что она не отображалась в нашей системе. — Он сделал судорожный вдох. — Ячейка до востребования. — добавил он, как будто это всё объясняло.

Я молчала, переваривая информацию. В голове крутились шестерёнки, складывая пазл, который никак не хотел собираться.

— Кто её открыл? — спросила я наконец. Голос прозвучал ровно и спокойно, как у оператора службы спасения. Или как у убийцы перед выстрелом.

— По документам операция была проведена от имени... э... — он замялся, и я услышала, как он нервно перелистывает бумаги. Они шуршали, как крылья ночной бабочки. — От имени Моники Луизы Динарди. Вашей матери, полагаю?

Сердце пропустило удар.

Второй.

Потом ещё один.

А потом забилось с такой силой, что я пошатнулась на ногах и схватилась за столешницу, чтобы удержать равновесие.

— Моя мать умерла, — выдохнула я.

— Мне очень жаль, сеньорита. — В его голосе действительно слышалось сочувствие. Или то была хорошая актёрская игра. — Но ячейка была оформлена давно. Система просто... зафиксировала её только сейчас. По техническим причинам.

По техническим причинам. Три слова, которые ничего не объясняли. Три слова, которые переворачивали всё с ног на голову.

Я закрыла глаза.

Мама.

Что она могла оставить в банковской ячейке, о чём я не знала?

Деньги? Документы? Письма? Её последнее послание из прошлого, которое она спрятала так глубоко, что даже система забыла о нём на годы?

— Я буду через час, — сказала я, открывая глаза. — Приготовьте всё для доступа.

— Разумеется, сеньорита. Ждём вас.

Я бросила трубку и посмотрела на свой сбежавший кофе. На чёрную остывшую гладь на плите, словно покрытой тонкой плёнкой, как лёд на луже, как корка на старой ране.

Мама.

Сейчас.

Престижный пригород Нью-Йорка.

Офис «Валют Траст».

Дверь особняка позапрошлого века, в котором находился банк «Валют Траст», открылась до того, как я успела позвонить. В нос ударил запах денег, что здесь лелеяли, приумножали и прятали от чужих глаз.

Седовласый мистер Харрис в безупречном белом костюме встретил меня на пороге, рассыпаясь в извинениях. Его бабочка была идеально завязана, усы аккуратно подкручены, а ладони были влажными от волнения.

— Сеньорита Динарди, ещё раз прошу прощения за эту неприятную ситуацию. Наши сотрудники будут наказаны, я лично прослежу...

— Проводите меня к ячейке, — перебила я.

Он кивнул и засеменил вперёд, открывая передо мной тяжёлые дубовые двери. Смазанные, ухоженные петельки, как и всё в этом храме богатства, даже не скрипнули.

Хранилище находилось в подвале, но подвал этот был отделан не хуже королевских покоев: мраморные полы, лепнина на потолках, картины старых мастеров на стенах. Если бы я не знала, что нахожусь в банке, решила бы, что попала в частную коллекцию какого-нибудь европейского герцога.

— Ваш сейф под номером 12-07, — Харрис остановился у стальной двери с золотой табличкой и протянул мне маленький золотой ключик.

Холодный металл лёг на ладонь, и я кивнула.

— Откройте.

Он приложил палец к сканеру, ввёл код, приложил карту-ключ. Дверь открылась с тихим шипением, будто вздох, будто признание, как вход в чужую тайну.

— Я буду ждать вас наверху, — сказал он и бесшумно исчез.

Я вошла внутрь.

Три стены от потолка до пола представляли собой соты блестящих, бронзовых сейфов с табличками, на которых выбиты номера. Комната была небольшой, но за ней ухаживали так же тщательно, как и за всем в этом банке. Уверена, на содержимое этих ячеек можно было купить пару небольших государств. Или развязать войну. Или, наоборот, остановить.

Я подошла к ячейке 12-07, ввела свой код и повернула ключ. Механизм мягко, покорно щёлкнул. Я открыла дверцу сейфа, и через неё в комнату вошёл призрак Моники Луизы Динарди.

Мне показалось, что ноздри защипал пудровый, с горьковатой ноткой лаванды аромат. Аромат маминых духов. Я тряхнула головой, чтобы сбросить наваждение.

Внутри ячейки одиноко стояла деревянная коробочка. Тёмное дерево, инкрустация, потемневшая от времени бронза на уголках. Я открыла её. Сверху лежали фотографии, а ниже виднелся старый, выцветший конверт, с моим именем, написанным маминым почерком.

Каталея.

Буквы выведены аккуратно, с нажимом, словно она знала, что это письмо прочитают не только её глаза.

Я разорвала конверт дрожащими пальцами.

«Каталея, mi vida, надеюсь, настанет день, когда мы обе будем в полной безопасности и я смогу без страха поведать тебе свою историю. Надеюсь, ты сможешь понять и меня, и почему я так поступила. Надеюсь, не осудишь. Но если судьба не была ко мне добра и ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в этом мире»

Я прервала чтение, пытаясь сдержать неконтролируемые всхлипы. Горло сдавило, в груди разрастался горячий, колючий ком, который всегда появлялся перед тем, как я разрешала себе развалиться на части.

Не сейчас. Не здесь.

Соберись.

Глубокий вдох. Выдох.

И еще раз.

Я перевела взгляд внутрь коробочки и взяла стопку Polaroid-фотографий.

На первой была изображена мама в юности на фоне большого красивого дома. Белоснежные колонны, ухоженный газон, подстриженные кусты. От дома веяло старыми деньгами и древней породой, которую не купишь и не подделаешь.

Думаю, здесь ей около восемнадцати. Светлые волосы лежат на плечах лёгкими волнами. Белое платье струилось по фигуре, подчёркивая тонкую талию и хрупкие плечи. На ногах — босоножки на небольшом каблуке, в руках — соломенная шляпа с широкими полями. Она улыбалась.

На следующем фото — мама с чуть округлившимся животом. Одна рука лежит на животе, вторая придерживает край лёгкого сарафана на бретелях. Лицо умиротворённое, почти светящееся.

Всегда было интересно посмотреть, как она выглядела, когда была мной беременна.

Теперь я знала. Она была прекрасна.

На третьем фото был изображён мужчина, которого я уже знала. Густые русые волосы, волевой подбородок, тяжёлая челюсть, и взгляд куда-то в сторону, словно высматривает угрозу.

Магнус Ричардсон.

Странно.

Мама знала его?

Следующая фотография, на которой они позировали вместе, ответила на мой вопрос.

Они были... друзьями? Больше?

Я не знала. Я ничего не знала. В моей голове только что образовалась огромная чёрная дыра, и в неё проваливалось всё, что я считала правдой.

Я перевернула фотографию. На обороте было написано: «Лето в Хэмптонсе, 1999».

Перелистнула дальше.

Мама и Магнус на яхте. Мама и Магнус на каком-то приёме. Мама в чёрном вечернем платье с открытой спиной, он в смокинге, с бокалом шампанского в руке.

На одном из фото Магнус смотрел прямо в камеру с покровительственной улыбкой. В уголках его васильковых глаз собрались мелкие морщинки, и мне показалось, что я уже где-то видела эти смеющиеся глаза.

Где? Где я видела этот взгляд?

Ответ пришёл не сразу. А когда пришёл — по коже побежали мурашки.

И последнее фото.

Мама, держащая на коленях маленького мальчика около полутора лет. Русые волосы, умные не по возрасту глаза — и впервые я видела этого ребенка искренне улыбающимся.

Я узнала бы это лицо из тысячи. Я узнала его.

Сердце перестало биться, пока сознание отказывалось принимать истину. А потом забилось о ребра с утроенной силой, норовя покинуть мое бренное и преданное тело.

Словно ушат ледяной воды окатил меня с головы до ног, и я приросла к полу, потрясенная.

Мама знала Ричардсонов. Мама знала Магнуса. Мама знала его.

Я уставилась на фотографию, чувствуя, как внутри рушится что-то, что я считала незыблемым. Опоры, которые держали мою картину мира, лопались одна за другой, как гнилые канаты.

Ошеломляющая версия ударила в темечко, словно футбольная бита по мячу. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Нет.

Не может быть.

Не может же быть, что...?

Я облокотилась одной рукой о сейфы, холодный металл подарил необходимую прохладу ладони и помог не упасть. Вытерла о плечо каплю выступившего пота на виске. В груди теснилось что-то липкое, тяжёлое и удушающее.

Так.

Так-так-так.

Это какой-то пиздец.

Голова разболелась от старательной попытки уложить эту информацию в черепной коробке и свыкнуться с мыслью, что меня опять обвели вокруг пальца.

В конце концов, мне удалось кивнуть своим мыслям, как хладнокровный убийца, будто только что открывшаяся тайна не сбила меня нахрен, словно фура, несущаяся на полной скорости. Я кинула фотографии в коробочку, и звук, с которым они приземлились внутрь, привлёк моё внимание. Это был не стук пластика о дерево и не шорох картона. Это был приглушённый, почти ласковый звук, словно фотографии упали на ткань.

Я наклонила коробочку и заглянула внутрь при свете лампы на потолке.

На самом дне лежала какая-то книжка в тёмной обложке. Я не заметила её сразу, она сливалась с внутренней обивкой коробки по цвету, как хамелеон. Секрет, который не хотел, чтобы его нашли. Тайна, которая пролежала здесь годы, терпеливо дожидаясь своего часа.

Я подцепила её пальцами, вытащила на свет и открыла.

И охренела.

Это была не книжка.

Это паспорт.

Со знакомым лицом, глазами и лёгкой полуулыбкой, но с чужим именем. С неверной датой рождения и другой фамилией.

Я снова и снова перечитывала незнакомое имя и ...

Погодите-ка...

С задворок памяти начали всплывать воспоминания и фрагменты.

Другие документы вдруг соединились вместе с только что полученными сведениями и сложились в картину.

В картину, от которой у меня перехватило дыхание и подкосились колени.

Да ну нахрен.

Мне не нужно дочитывать мамино письмо.

Я уже знала, что там.

Захлопнув паспорт, положила его внутрь коробки и закрыла крышку. Бросила коробку в сумку вместе с недочитанным письмом и пулей вылетела из хранилища, унося с собой тайны и призрак Моники Динарди.

Женщины, которая всю жизнь врала всем вокруг.

— Сеньорита, — Харрис ждал меня наверху, рассыпаясь в улыбках. — Всё в порядке?

— Всё отлично, — ответила я, не глядя на него. — Благодарю.

Я вышла из банка, села в машину и долго смотрела на фасад. На кедры перед зданием. На идеально подстриженный газон.

Всё было слишком правильным. Слишком зелёным. Слишком живым.

В отличие от правды, которую я только что нашла.

Мама, во что же ты меня втянула?

И почему не сказала мне правду?

Внутри всё кипело и одновременно застывало. Гнев. Боль. Предательство. Жалость. Любовь. Ненависть. Всё перемешалось в один густой, чёрный коктейль, который жёг пищевод.

Я завела мотор и взяла курс на Бруклин.

В зеркале заднего вида особняк исчезал, растворялся в сером небе так же, как и всё то, что я знала о маме до этой минуты.

А впереди была только дорога. И вопросы, на которые я не хотела знать ответы. И которые, я чувствовала, будут преследовать меня до конца жизни.

Глава 42

Ад пуст, все черти здесь.

— Уильям Шекспир

Сейчас.

Бруклин, Уильямсбург.

На экране телефона отражаются зелёный и серый глаза. Два цвета, два взгляда, две жизни, которые когда-то пересеклись, а теперь пытаются ужиться в одной женщине. Я провожу пальцем по стеклу, приближая своё лицо. Вглядываюсь в каждую линию, в каждую тень, в каждую родинку, пытаясь отыскать черты Магнуса Ричардсона в собственных чертах.

Мог ли он быть моим отцом?

Тот ли у меня разлёт бровей? Его ли разрез глаз? Его ли скулы?

Я верчу головой так и этак, под разными углами, при разном освещении.

Мне кажется, нет. Но моё мнение может быть необъективным.

У него васильковые глаза и тёмные волосы. Я — блондинка с малахитовыми глазами Динарди.

Ничего общего.

Но гены — штука хитрая. Иногда они спят поколениями, а потом просыпаются в самых неожиданных местах. В очертании верхней губы, в форме ушей, в том, как ты смеёшься или как хмуришься перед сном.

Или не просыпаются. И я просто ищу иголку в стоге сена, которой там никогда не было.

Я блокирую телефон и смотрю на время.

11:27.

Ну и где она, чёрт возьми?

Боковым зрением замечаю всплеск рубинового цвета. Хлоя выворачивает из-за угла и быстрым, пружинистым шагом человека, который торопится, но не хочет этого показывать, направляется к дому. Косые лучи воскресного солнца падают на её волосы цвета махагони, превращая их в цвет пожара, который вот-вот разгорится. Или в цвет крови, смотря что у тебя на уме.

Когда я приехала к ней двадцать минут назад, дверь никто не открыл.

Где она была в воскресенье в одиннадцать утра?

Когда все нормальные люди завтракают в семейном кругу в свой долгожданный выходной, а не совсем нормальные из Организации отсыпаются до обеда после выматывающего задания.

Я решила подождать в машине, надеясь, что Хлоя просто вышла за кофе в одну из соседних кофеен.

Заметив мою машину, она на секунду останавливается. Её лицо на мгновение задевает живая, неподдельная, почти испуганная волна недоумения. Но она тут же надевает маску уверенности, которую я видела сотни раз, и делает шаг в сторону припаркованного внедорожника.

Подходит к моему окну и ритмично, даже требовательно стучит костяшками по стеклу.

— Ты чего не заходишь? — голос слегка раздражённый, но любопытство перевешивает. В нём слышится что-то ещё, очень похожее на тревогу.

— Тебя жду, — отвечаю я, вылезая из машины и захлопывая дверцу. — Ты где была?

— Гуляла, — она пожимает плечами, уже поднимаясь к крыльцу, даже не взглянув, подарила ли я хоть одну каплю доверия её словам. — Думала. Дышала воздухом. У тебя с этим проблемы?

Я не отвечаю. Иду следом, наблюдая, как она возится с ключами: роняет связку, подбирает, снова вставляет в замочную скважину не с той стороны.

Нервы? Или просто спешка?

Внутри квартира Хлои пахнет по-другому.

Не так, как в прошлый раз.

Раньше здесь пахло лишь страхом и её духами. Сладкой розой с пряной нотой перца — приторно, почти удушающе.

Сейчас же к этому коктейлю добавился новый аромат. Что-то свежее. Что-то зелёное. Что-то очень знакомое, но мне пока не удавалась понять что.

— Присаживайся, — она кивает на диван, который, кстати, уже не выглядит таким продавленным, каким я запомнила его в прошлый раз. — Кофе будешь?

— Буду.

— Итак — Хлоя оборачивается, видимо, чтобы задать один вопрос, но поправляет себя на ходу и выдаёт другой. — Если ты ко мне приехала, значит, нашла новую информацию о Натаниэле?

Я игнорирую её вопрос.

— Ты уверена, что дала мне всю информацию, которая у тебя есть на Ричардсонов?

Хлоя замирает. Это длится всего секунду, может, две. Но я вижу: спина напрягается, плечи поднимаются к ушам, пальцы, держащие чайник, белеют на костяшках. Чайник в её руке застывает на полпути к плите.

— Я рассказала тебе даже больше, чем другим, — наконец говорит она.

Опять полуответ. Опять ускользание. Опять она прячется за словами, как за щитом.

— Мне нужно ещё раз взглянуть на те документы. Досье, что ты собрала на Натаниэля.

Хлоя ставит чайник на плиту с глухим стуком, который звучит почти как удар. Медленно поворачивается ко мне. Её лицо бледнее обычного, той бледностью, которая бывает, когда человеку страшно, но он не хочет этого показывать.

— Ладно, — говорит она и идёт к шкафу.

Из закромов, из глубины полки, заставленной папками и коробками, достаёт уже знакомую мне папку. На секунду я замечаю, как её пальцы сжимают край картона так, будто она не хочет ее отдавать. Но потом хватка ослабевает, и она протягивает папку мне.

Я не беру её сразу. Сначала задаю вопрос, глядя в глаза, чтобы видеть каждую эмоцию, каждую микросудорогу на её лице.

— А ты знала, что Натаниэль подстроил крушение яхты? Что это он убил родителей? — пауза. — Феликс рассказал мне.

Хлоя не отводит взгляд. Не краснеет. Не заикается.

— Он прав, — тихо говорит она. — Я знаю.

— Откуда? И почему не сказала мне раньше?

Она тяжело вздыхает. Снова протягивает мне папку, и когда я наконец беру её, Хлоя садится напротив, на шаткий табурет, который жалобно скрипит под её весом. Обхватывает себя руками, будто замёрзла, хотя в квартире тепло.

— Ты и так не верила, что старший сын Ричардсонов жив, — говорит она, глядя в пол. — И если бы я рассказала, что он безумен и опасен вряд ли это вызвало бы в тебе интерес к его поискам.

Я выгибаю бровь в немом комментарии, который не требует слов:

Ты плохо меня знаешь, куколка. Это моя красная тряпка. Чем опаснее цель, тем быстрее я на неё иду.

— Феликс снабдил меня информацией, которую собирал Синдикат, — продолжает Хлоя, будто оправдываясь. — Я долго изучала всё это. Натаниэль был болен. Ещё с детства.

Она замолкает, подбирая слова. Я не тороплю. Пусть сама выкладывает.

Я тоже изучила те файлы, которые мне подсунули в машину после встречи с Феликсом — от корки до корки, до последней строчки, до запаха бумаги, которая, как мне показалось, пахла ложью. И что-то в этих сведениях было не так. Что-то заставляло моих зверей внутри шипеть и рычать в неверии. Они чуяли подвох раньше, чем мой разум успевал его сформулировать.

— Все одарённые люди, мягко говоря, не в себе, — продолжила Хлоя. — А Натаниэль — гений, — она поднимает глаза. — Чокнутый, но гений. Я говорю это не как оскорбление, а как медицинский факт. Он с детства проявлял жестокость. Магнус скрывал это. Элиана плакала по ночам. Они боялись собственного сына. — Хлоя сглатывает. — Натаниэль ненавидел Сильвана. Ненавидел родителей за то, что они взяли приёмного сына, которого предпочли ему. И он ждал своего часа.

— Ты говоришь так, будто знала его, — замечаю я.

— Я знаю его досье, — Хлоя пожимает плечами, но этот жест выходит нервным и дёрганым. — Там хватило бы на триллер. Магнус и Элиана погибли не случайно. И я уверена, что Натаниэль жив. Феликс не стал бы врать о таком.

Каждое слово Хлои звучало убедительно.

Именно это меня и насторожило.

В груди свербил инстинкт, который я научилась слушать. Она была слишком уверена. Слишком спокойна. Слишком гладко всё это звучало. Будто она не просто рассказывала факты, а убеждала меня в том, во что сама хотела верить.

Или в то, во что ей верить выгодно.

Я прикусила язык — в прямом смысле, до металлического привкуса, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее — и опустила глаза к папке на коленях.

Чайник на плите пронзительно засвистел, словно вызов. Хлоя подскочила к нему, а я принялась листать папку, делая вид, что просто освежаю память. Пальцы скользили по бумагам, глаза бегали по строчкам — дата, подпись, печать, свидетельство о рождении...

Вот оно.

Пока Хлоя возилась с кофе, звякала чашками и что-то невнятно бормотала про молоко и сахар, я незаметно вытащила телефон и сфотографировала нужный лист. Вспышку отключила заранее. Звук затвора — тем более.

Раз уж Хлоя не желает быть со мной до конца откровенной, то и мне ни к чему быть с ней честной.

Я захлопнула папку, сложила губы в незаинтересованную линию — мне это всегда удавалось, я же внучка своего деда, в конце концов — и протянула ей, когда та уже шла ко мне с двумя чашками дымящегося кофе.