Катарсис

Повисла гулкая, тяжёлая тишина, как свинцовое одеяло.

— Ты лжёшь, — повторила я, но голос дрогнул.

— У тебя будет возможность убедиться, — Феликс остановился напротив меня, глядя сверху вниз. — Приведи его. Живым или мёртвым — мне неважно. Докажи, что ты достойна быть моей женой. Докажи, что кровь Динарди не высохла в твоих жилах.

Я молчала. Внутри всё кипело — ярость, страх, неверие, надежда — всё перемешалось в один тугой, болезненный комок.

Натаниэль жив. И Феликс готов обменять его жизнь на жизнь Сильвана.

Алькасар развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

— Проводите сеньориту Динарди до её машины.

Меня вывели со склада на подкашивающихся ногах. Солнце слепило глаза, воздух казался слишком чистым после той вони, что осталась внутри. Меня подвели к машине, открыли дверь и с силой затолкнули на водительское сиденье. Я хотела возразить, что меня не нужно пристёгивать, но один из охранников уже защёлкнул ремень, даже не глядя мне в лицо. На пассажирское сиденье положили несколько папок, перевязанных резинкой. Я не стала спрашивать, что это.

— Трогай, — сказал один из них по-английски с сильным акцентом и захлопнул дверь.

Мотор завёлся с пол-оборота. Я выжала газ и поехала прочь, не оглядываясь.

Я не знала, что в этих папках. Не знала, где искать Натаниэля. Не знала, жив ли Сильван на самом деле.

Но одно я знала точно: я не сдамся. Даже если для этого придётся продать душу.

Всё, что я узнала сегодня, переворачивало мою жизнь с ног на голову. Но я не была бы Каталеей Динарди, если бы не умела подниматься даже после самых сильных ударов.

Я ехала вперёд, в неизвестность, чувствуя, как звери внутри затихают, готовясь к новой охоте.

Глава 37

Мыслящая женщина спит с чудовищами.

— Адриенна Рич

Тогда.

Остров Сент-Бартс.

Свадебное путешествие было похоже на мечту. На солнечную, сладкую мечту с прозрачной водой и белым песком, из которой не хочется возвращаться в реальность. Джон арендовал виллу на Сент-Бартс с бесконечным бассейном, видом на океан и прислугой, которая появлялась незаметно и исчезала так же бесшумно.

— Ты довольна? — спросил он в первый вечер, когда мы сидели на террасе и пили вино.

— Да, — ответила я, и это была правда.

Джон снова стал идеальным. Внимательным, заботливым, нежным. Не повышал голос, не смотрел на других женщин, не забывал о моих предпочтениях. Море, солнце, его руки на моей талии складывались в картинку, которую я не решалась проверить на прочность.

Мой муж больше не поднимал на меня руку. И мне начало казаться, что та пощёчина мне приснилась, что её никогда не было.

«Будь хорошей женой», — звучало в голове и это было несложно, ведь Джон не требовал от меня ничего, по крайней мере, вслух. Не говорил: «Ты должна». Не ставил условий. Он просто любил, дарил подарки, улыбался. И я попалась в эту ловушку, сама того не сознавая, как бабочка, которая летит на свет, не подозревая, что это пламя, а не солнце.

Месяц на Сент-Бартс пролетел как один день.

Потом мы вернулись в поместье.

Первые недели были спокойными. Но, с высоты моей тогдашней неопытности, я не замечала тихие, но настойчивые тревожные звоночки. Я перестала красить губы яркой помадой, потому что «она забирает всё внимание на себя и мне так не идёт». Перестала рисовать стрелки, потому что «моим миндалевидным глазам такой макияж не подходит». А потом: «Зачем ты вообще красишься? Ты и так красивая».

А я слушала его и улыбалась, но в груди ощущала непонятную тяжесть. Это комплимент? Или контроль? Я не стала разбираться. Он ведь старше, мудрее и опытнее. Он «любит меня и хочет как лучше».

Вскоре наша жизнь превратилась в рутину: Джон много работал, а я пыталась найти себе занятие. Ходила в спортзал, записалась на курсы французского, иногда обедала с жёнами его партнёров. У меня появились подруги — Лорен, Мишель, Анна. Смешливые, лёгкие, они не задавали вопросов о моём прошлом. Им было достаточно, что я «Кая, жена Джона».

— Тебе так с ним повезло, — говорили они. — Он тебя обожает.

— Знаю, — улыбалась я.

Я и правда знала. Джон осыпал меня подарками, устраивал сюрпризы, возил в рестораны. Каждое утро в спальне пахло свежими цветами, каждую неделю я получала новую дорогую безделушку.

Мой муж не был безупречным, но был близок к этому.

Но спустя месяц после медового месяца над нашими отношениями навис красный флаг. Он ещё не развевался, но уже трепетал где-то на периферии моего сознания, готовый в любую секунду расправить свои алые крылья.

Я вернулась домой позже обычного: задержалась на французском, потом зашла в магазин. Джон сидел в гостиной, листая телефон.

— Где ты была? — спросил он, не поднимая головы.

— На курсах. Потом в магазине.

Он отложил телефон, посмотрел на меня. В его глазах блеснула подозрительность, но она быстро замаскировалась лёгким беспокойством.

— Ты могла написать. Я волновался.

— Извини, — сказала я, и это было искренне. — Аккумулятор сел.

Он кивнул, улыбнулся, поцеловал меня в лоб. Всё было хорошо.

Но через неделю история повторилась. Я задержалась в спортзале, разговорилась с Лорен, мы выпили кофе. Вернулась домой на час позже.

— Опять? — спросил Джон. В его голосе появились стальные нотки.

— Прости, мы просто болтали...

— Дай телефон, — сказал он.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, с кем ты болтала.

Я отдала. Он пролистал сообщения, проверяя входящие, исходящие, даже время звонков. Потом вернул, улыбнулся.

— Всё в порядке, дорогая. Просто забочусь о тебе.

Я кивнула. Забота это же хорошо?

Это нормально, когда муж ревнует. Это доказательство его чувств.

В дальнейшем я уже привыкла к его вечным неодобрительным комментариям. Платье, которое я надела на ужин с его партнёрами, оказалось «слишком коротким». Я переоделась в длинное. Спортивный костюм, в котором ходила в спортзал, оказался «слишком облегающим». Я купила новый.

— Ты слишком много улыбаешься официантам, — сказал он однажды.

— Я вежлива.

— Будь вежлива со мной, — он улыбнулся, но улыбка была натянутой.

Я перестала улыбаться официантам.

Всё это было мелочами. Каплями, которые точили камень. Я не замечала, как меняюсь. Как сжимаюсь. Как перестаю быть собой.

«Он просто заботится. Он ревнует. Он любит».

Я повторяла это каждый день, словно молитву.

Тогда.

Поместье Вандербильтов.

И вот прошло полгода с нашей свадьбы. Мы ужинали дома. Джон был в хорошем настроении: сделка закрылась, деньги поступили, партнёры довольны. Он пил вино, шутил и смеялся. Я смеялась вместе с ним.

Потом зазвонил мой телефон. Это была Лорен.

— Алло? — я взяла трубку.

— Кая, привет! Ты забыла у меня свои наушники. Я завтра привезу?

— Ой, правда, спасибо...

Я не договорила. Джон выхватил телефон у меня из рук и бросил на пол.

Экран разбился вдребезги.

Я смотрела на осколки, не понимая.

— Что...

— Ты с ней постоянно болтаешь, — его голос был низким, шипящим. — Думаешь, я не замечаю?

— Джон, она просто...

— Заткнись! — он ударил кулаком по столу. Бокалы подпрыгнули, вино разлилось по белой скатерти. Джон в два шага подлетел ко мне, сильно схватил за руку и рывком притянул к себе. Мои пальцы онемели от боли. — Ты моя жена. Ты должна посвящать всё время мне. Мне надоели твои многочасовые разговоры с твоей матерью и с этой... с этой...

— Лорен моя подруга, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Подруга? — он зло рассмеялся. — У тебя нет подруг. Есть только я. Теперь я твоя семья и твой лучший друг.

Я застыла.

Свободной рукой он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Ты поняла меня, цветочек?

— Поняла, — прошептала я.

Он поцеловал меня в лоб, как тогда. Почти ласково.

— Умница, — сказал он, отпуская мою руку, на которой остались белые следы от его пальцев. — Я люблю тебя. Ты же знаешь, это всё для твоего же блага.

Я кивнула.

Джон очень много для меня делал. Даже полностью обеспечивал мою маму. Я должна была быть благодарна. Он ведь не просил ничего криминального. Муж имеет право требовать внимание жены.

Я смотрела на своё пульсирующее запястье, на разбитый телефон, на осколки, на растерянную улыбку, застывшую в отражении тёмного экрана, и думала что это нормально. Что все так живут.

«Он просто заботится. Он ревнует. Он любит».

Я не знала тогда, что настоящая любовь не требует уничтожения.

Но я узнаю это позже.

Когда будет слишком поздно.

Тогда.

В золотой клетке.

Прошёл ещё месяц. Или два. Я перестала считать дни. Они слились в один бесконечный, серый, липкий ком, который душил меня каждое утро, когда я открывала глаза.

Я больше не была собой.

Я стала тенью. Отражением. Кем-то, кто постоянно оглядывается, кто боится собственного дыхания. Каждое моё решение — даже самое маленькое — я прокручивала в голове по десять раз.

Что надеть? Не слишком ли это платье открытое? Не слишком ли яркая помада? А может, лучше вообще не краситься? Джону не нравится, когда я крашусь. Он говорит, что я и так красивая. Но если я не крашусь, он спрашивает, не больна ли я. И тогда я снова крашусь. И снова слышу: «Зачем тебе это?»

Я запуталась.

Я боялась улыбнуться постороннему человеку. Боялась слишком долго задержать взгляд на ком-то из гостей. Боялась ответить не так — не так тепло, не так холодно, не так, как он ожидает. Я боялась, что кто-то изего друзей спросит моё мнение. Потому что если я отвечу, он потом будет молчать всю дорогу домой. А если не отвечу, то покажется, что у меня нет своего голоса. Но у меня его и не было. Уже давно.

Джон забрал его. По кусочкам. По слову. По взгляду.

Я сжалась и стала маленькой. Спряталась в себе, как улитка, которую задели за рога. И теперь я не знала, как вылезти обратно.

Это случилось в среду. Я уже не помню, из-за чего начался спор. Кажется, я сказала что-то не то при его партнёрах. Или не так посмотрела. Или слишком громко засмеялась. Уже и не важно. Я вообще перестала доверять своей памяти; Джон постоянно убеждал меня, что я всё выдумываю, что я слишком чувствительная, что мне всё кажется.

В тот вечер, когда мы остались одни, он подошёл ко мне и схватил за плечо.

— Ты сегодня опозорила меня, — сказал он спокойно. Слишком спокойно.

— Я не хотела, я...

Его ладонь врезалась в мою щёку с такой силой, что я отлетела к стене.

В голове зазвенело. В глазах потемнело. Я сползла по стене на пол, чувствуя, как во рту растекается металлический вкус крови.

— Встань, — сказал он.

Я не двигалась.

— Я сказал, встань.

Кое-как мне удалось подняться. Ноги дрожали, руки тряслись, но я заставила себя посмотреть на него. В его глазах горел огонь, которого я не видела раньше. Это были не только гнев и ярость, а еще что-то другое. Что-то, от чего мне стало сто крат страшнее.

Он замахнулся кулаком и ударил меня снова. Я врезалась в комод, и с него попадали фарфоровые тарелки, разбившись в дребезги. Звери в моей груди зашевелились и зашипели.

От следующего удара я попыталась закрыться, попыталась ударить в ответ, но Джон схватил меня за волосы, оттянул голову назад, заставил смотреть в потолок.

— Не смей, — прошипел он. — Поняла?

Слёзы застилали глаза, голова гудела, челюсть пульсировала болью. Его нависшее надо мной лицо — когда-то казавшееся мне красивым и добрым — расплывалось, но я успела увидеть довольный блеск в его расширенных зрачках. И с ужасом осознала, что он наслаждается этим.

Ему нравилось, когда я давала отпор.

Звери внутри завыли и заметались, не зная, что делать дальше.

— Да, — прошептала я. — Поняла.

Джон отпустил меня, и я упала на колени. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью, капая на белый ковёр, который мы выбирали вместе. Я думала, что это наш дом. Наш.Оказалось, что только его. Всё его.

А я здесь даже не украшение. За украшением ухаживают и берегут. А меня медленно и методично разрушали и уничтожали. Как личность, как девушку, как человека.

Джон вышел из комнаты, не оглядываясь. Я слышала, как он налил себе виски в гостиной. Как включил телевизор. Как смеялся над какой-то комедией.

А я сидела на полу в ванной, прижимая к лицу мокрое полотенце, и смотрела на своё отражение в зеркале. Разбитая губа. Синяк на скуле. Глаза, в которых больше не было ничего, кроме страха.

Понимание моей беспомощности сдавило грудь — мне с ним не справиться. Он сильнее. Он знает меня лучше, чем я сама. Он контролирует каждый мой шаг, каждое слово, каждую мысль.

Мне нужно было уйти от Джона Вандербильта. Но я не знала как.

Я дождалась, когда мой муж уснёт. Это было около двух ночи. Он выпил почти целую бутылку виски и отключился в гостиной, прямо на диване. Я слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание.

Надела джинсы, тёмную толстовку, кеды. Взяла ключи от своей машины и вышла через чёрный ход. Села в машину, завела мотор и поехала без точного места назначения. Я просто хотела ехать. Мне было необходимо подумать подальше от своей золотой клетки.

Я остановилась где-то на окраине города у круглосуточного магазина. Руки дрожали, дышать было нечем. Я смотрела на себя в зеркало заднего вида и не узнавала девушку в отражении.

Так продолжаться не может.

Джон ошибался. Я не одна. У меня есть мама.

Я знала, что он прослушивает мой телефон. Проверяет мои сообщения, мои звонки, мою историю браузера. У него был доступ ко всему — к моим соцсетям, к моей почте, к моим фотографиям. Он знал всё. Даже то, о чём я не говорила вслух.

Я не могла позвонить маме с мобильного.

Он бы узнал. Он бы отследил. Он бы приехал.

Зашла в магазин, купила бутылку воды и попросила у кассира мелочь для телефона-автомата.

— Там, на углу, — сказал он, кивая в сторону выхода. — Старый, но работает.

Вышла на улицу. Облезлая телефонная будка стояла у дороги. Я набрала мамин номер, который знала наизусть.

— Алло? — голос мамы звучал сонно, встревоженно.

— Мам, — сказала я, и голос мой сорвался. — Мам, это я.

— Каталея? Mi vida, что случилось? Который час?

Я не могла говорить. Слёзы душили меня, слова застревали в горле. Я стояла в телефонной будке, прижимая трубку к уху, и рыдала. Рыдала так, как не плакала с детства. С тех пор, как мы бежали из асьенды.

— Каталея, — мамин голос стал твёрже. — Расскажи мне, что случилось.

— Джон ударил меня, мам, — выдохнула я. — Очень сильно. И не в первый раз. Но сегодня... сегодня я поняла, что больше не могу.

— Этого не может быть. Джон не такой, он всегда так мил и добр

— По-твоему, я выдумываю? — взорвалась я.

На том конце провода воцарилась такая тишина, что я подумала, связь оборвалась.

— Я приеду, — сказала мама. — Где ты?

— Не знаю. Я просто уехала. Боюсь, он найдёт меня. Он всё контролирует, мам. Он взломал мой телефон, мою почту, всё. Я не могу ему доверять. Я никому не могу доверять.

— Ты можешь доверять мне, — сказала она. — Всегда. Я приеду, mi vida. Заберу тебя. Только скажи, где ты.

Я рассказала по памяти, как примерно доехала сюда. Назвала магазин. Сказала, что буду ждать.

— Не уходи никуда, — сказала мама. — Я выезжаю.

Я повесила трубку, прислонилась лбом к холодному стеклу телефонной будки и закрыла глаза.

Я была опустошена и побита. В чужом городе и в чужой жизни.

Но мама ехала ко мне.

И это было единственное, что держало меня на плаву.

Но, к сожалению, это не был счастливый конец истории.

Мы же не в Дисней.

Глава 38

Вчерашняя боль — источник силы.

— Пауло Коэльо

Сейчас.

Трасса I-80, Пенсильвания.

Играющая из колонок авто песня Hot Gum - SOFIA ISELLAперебрасывала меня в то время, когда я потеряла себя. В то время, когда Джон несколько часов подряд избивал меня, а потом стоял на коленях и слёзно просил прощения. Когда я боялась его резких движений, а он клялся мне в вечной любви. Обещал убить меня, а потом самого себя, если я вдруг попытаюсь уйти от него.

Я оперлась локтями на руль, запуская пальцы в волосы, до боли натягивая их у корней. Машины со скоростью света проносились мимо меня по трассе, пока я стояла на обочине дороги на аварийке и пыталась не сойти с ума от водоворота событий в моей жизни. Красные и белые огни мелькали в темноте, оставляя за собой лишь ветер и гул мотора, который постепенно затихал вдали.

Ночь была тёмной и безлунной. Только редкие звёзды мерцали где-то высоко, равнодушные к моей маленькой катастрофе. Асфальт под колёсами ещё хранил дневное тепло, но воздух уже остыл, обещая скорый рассвет. Где-то вдалеке выли сирены — чужая боль, чужая трагедия, не имеющая ко мне никакого отношения. Я смотрела на огни далёкого города, который остался за горизонтом, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Скосила взгляд вправо и уставилась на маленький изящный пистолет, лежащий рядом с папкой на пассажирском сиденье. Перламутровая рукоятка, инкрустированная бриллиантами поблёскивала в тусклом свете магистральных фонарей. Подарок Феликса. Талисман, который теперь превратился в проклятие.

Маячок.

Он сказал это так обыденно, будто речь шла о погоде.

«Когда ты поняла, что я установил в нём маячок?»

А я не поняла.

Все эти годы он знал, где я?

Так вот как ему всегда удавалось так легко отыскать меня. Я буквально везде и всюду таскала с собой этот пистолет.

«Я никогда тебя не терял».

Меня затошнило. Желудок сжался, к горлу подступила горечь. Я сглотнула, стараясь не думать о том, сколько раз он мог следить за мной. Сколько раз стоял где-то рядом, наблюдал, ждал.

Это было чистое везение, что Джон отобрал у меня пистолет и спрятал в одном из своих особняков. Я долгое время не решалась вернуться в дом, хранивший мои слёзы и боль. Но получается, благодаря этому Феликс не знал, что я жива последние три года.

Получается, спасибо Джону?

Какая гротескная ситуация.

Никогда не думала, что буду благодарить бывшего мужа.

Я взяла пистолет в руки. Провела пальцем по дулу, которым когда-то восхищалась. Теперь оно казалось мне не оружием, а цепью. Цепью, которую я сама на себя надела.

— Что с тобой делать? — прошептала я.

Выбросить? Он поймёт, что я это нарочно, и решит, что я его боюсь. А я не хотела, чтобы он знал, что мне страшно. Не хотела давать ему эту власть.

Оставить? Будет следить за каждым моим шагом.

Я до боли закусила зубами указательный палец, судорожно перебирая идеи в голове. Правая нога выбивала ритм чечётки по коврику, а глаза сканировали местность вокруг, но ничего не видели, потому что истинный взгляд был направлен внутрь меня. Я думала, думала, думала, что мне делать с этим маячком.

И, о бинго!

Придумала.

Я перестала тянуть себя за волосы и, пока ещё не ампутировала свой палец, вынула его изо рта и посмотрела в зеркало заднего вида, надеясь, что меня не настигла первая стадия облысения. В зеркале мелькнули мои уставшие, но живые глаза. В них ещё теплилась искра той, кто умела выживать. Кто умела бороться. Кто не сдавалась.

Я кивнула своему отражению, взяла телефон и набрала сообщение:

«Встретимся завтра в кафе.

В 10 утра».

Ответ пришёл через минуту:

«Хорошо».

Ни «почему», ни «зачем». Просто «хорошо».

Я вырулила на трассу и знала, куда ехать.

Знала, что делать.

Сейчас.

Кофейня в Гринвич-Виллидж.

Хлоя сидела в углу, прижимая к груди сумку, как щит. Её пальцы нервно теребили край бумажной салфетки, превращая её в клочья.

Перед встречей с ней я заехала в банковское хранилище, где хранился основной счёт Динарди, и положила пистолет в ячейку, надёжно замуровывая его в стальном сейфе под землёй. Теперь Феликс будет видеть, что сигнал маячка идёт из банка, и не заподозрит ничего странного — мало ли зачем я там? Деньги снять, документы проверить. Пусть думает, что я просто занимаюсь делами. Пока он будет следить за неподвижной точкой на карте, я успею сделать то, что нужно.

Лучшее место для маячка там, где твоё присутствие выглядит естественно. Пусть транслирует спокойствие и уверенность. Это притупит его бдительность. Позже, когда хоть немного разгребу дерьмо вокруг себя, я планировала попросить Винтера убрать маячок из дерринджера. Или дать того, кто сможет с этим справиться.

Я села напротив, не здороваясь.

— Я встретилась с Феликсом, — сказала я без предисловий.

Хлоя замерла. Её лицо стало пепельно-серым.

— Что?

— Вчера. — Я смотрела на неё в упор. — Он ждал меня. Знал, что я приду.

Вероятно, отследил по пистолету-маячку, но опустим подробности.

— Боже, — прошептала она. — Он... он тебя не тронул?

Я облизала языком разбитую губу, даже не поморщившись.

— Будем считать это фирменным приветствием Динарди, — я откинулась на спинку стула. — Но он сделал мне предложение, — горько усмехнулась комичности ситуации. — Вообще-то даже два. И от одного из них я не могу отказаться.

Хлоя сглотнула. Её глаза расширились, в них плескался ужас.

— Какого?

— Найти Натаниэля Ричардсона и привести его в обмен на жизнь Сильвана.

Салфетка в руках Хлои разорвалась пополам. Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— И что ты ответила?

— Сказала, что не умею воскрешать мёртвых.

Хлоя нервно рассмеялась; этот смех был похож на всхлип.

Я наблюдала, как она неосознанно начинает наматывать рубиновый локон на палец. Как её улыбка не достигает глаз. Как она отводит взгляд от моего.

— Что тебе известно о Натаниэле? — спросила я с подозрением. — Ты с самого начала была уверена, что он жив, не так ли?

Хлоя опустила глаза. Её руки дрожали, когда она взяла чашку с кофе, но так и не сделала глотка.

Когда она ничего не ответила, я высказала свои предположения:

— Ты искала его сама, но неудачно, поэтому решила натравить меня на него, сказав, что это он виновен в исчезновении Сильвана. Что ж, неплохая схема.

— Алькасар пообещал, что отстанет от Сильвана, если у него будет Натаниэль, — выкрикнула Хлоя так громко, что все соседние столики повернули головы в нашу сторону.

— То есть ты работаешь на Феликса?

— Я работаю на того, кто платит, — тихо сказала она, но не пыталась оправдаться. В её голосе звучала лишь усталость. — Но Сильван... он не должен пострадать. Я не позволю.

— И что ты узнала?

Хлоя подняла глаза, вздёрнула подбородок и даже перестала мучить свои прекрасные густые волосы. Если она не избавится от этой дурацкой привычки, от их густоты не останется и следа.

— Натаниэль — настоящий наследник. То, что Сильван — родной сын Магнуса, Феликс не знает. И так и должно остаться. Чтобы легитимизировать свою власть, Феликсу нужен именно Натаниэль. Джон уже ликвидирован, Магнус и Элиана Ричардсон мертвы, и если Феликс женится на тебе, Каталея, и найдёт Натаниэля... никто не посмеет ему перечить. Алькасар станет законным главой Синдиката, и больше никто не сможет сдерживать его влияние в Штатах.

Мои пальцы медленно стучали по столу, пока новая информация раскладывалась в голове по нужным полочкам. Мои звери притаились, не мешая умственному процессу. Аналитика никогда не была их сильной стороной; они больше по ярости и мести.

— Почему ты сразу не рассказала мне всё как есть?

— Потому что я не знала, кому можно верить, — она снова взяла локон между пальцев, но теперь закусила его зубами. — Я до сих пор не знаю. Но Феликс сказал, что если я найду Натаниэля, то Сильван будет в безопасности. А если нет... — она не закончила.

Я больше не могла наблюдать, как она истязает свои волосы. Привстала из-за стола и вытащила прядь у неё изо рта, словно родитель, отнимающий у ребёнка погрызенный карандаш.

— Ты веришь ему?

— Нет. — Хлоя покачала головой, не обратив внимания на моё вмешательство в жизнь её волос. — Но у меня нет выбора.

Я откинулась на спинку стула. В голове крутились обрывки мыслей, но всё никак не складывались в картину, будто художник забыл нанести основополагающий мазок.