Катарсис

Сам дом выглядел именно так, как и должен выглядеть заброшенный фермерский дом: облупившаяся краска на ставнях, покосившееся крыльцо, замшелая черепица на крыше. Он был старым, но крепким, такие строили ещё в прошлом веке для фермеров, которые верили, что земля прокормит их детей. Стены из грубого, кое-где потрескавшегося камня, маленькие окна, с мутными стёклами, в которых отражалось хмурое небо. Дом врос в землю, как старый гриб, и казался частью этого пейзажа — такой же серый, замшелый и безнадёжный. Но при этом он всё ещё стоял крепко, не жаловался на сквозняки и не грозился рухнуть мне на голову при первом же порыве ветра.

Ключ всё ещё был под половиком — я не успела придумать более надёжное место.

Воздух внутри оказался коктейлем из сырости, пыли и запустения. Каменный пол, низкие потолки с балками и маленькие окна, выходящие на бескрайние поля. Минимум мебели, только самое необходимое: кровать, стол, пара стульев, старый платяной шкаф, который скрипел, когда я открывала его. Никаких лишних вещей, никакого декора. Отличное место для того, чтобы затаиться. Но не для того, чтобы чувствовать себя как дома. Идеальное место, чтобы спрятаться от своего прошлого. Или подготовиться к встрече с ним.

Чемодан валялся раскрытым посреди комнаты, я так и не разобрала его после переезда. Времени не было, да и желания тоже. Сверху лежала чёрная тактическая куртка, купленная в армейском магазине, под ней — несколько футболок, джинсы, бельё. На дне чемодана покоился пиджак Дарелла, из-за которого вся моя одежда теперь отдавала ноткой его аромата. Я разделась и добавила к своей коллекции ещё и куртку Дарелла сверху чемодана. Теперь все мои шмотки были заключены в своеобразный сэндвич из его вещей: пиджак снизу, куртка сверху, а между ними — моя жизнь, пропитанная чужим запахом.

Я переоделась в чёрные леггинсы, плотную футболку, надела тактическую куртку с множеством карманов. В них сунула запасные обоймы, фонарик, аптечку и пару гранат, которые никогда не использовала, но брала для уверенности. Всё сидело идеально, не стесняя движений.

Волосы завязала в тугой пучок на затылке, чтобы не мешали, чтобы никто не мог схватить за них в драке. Пучок был таким тугим, что кожа на лбу натянулась, глаза слегка сузились, и теперь я смотрела на мир как хищник перед прыжком.

В боковом кармане чемодана поблёскивали холодной сталью мои верные спутники.

Я достала их по очереди, раскладывая на кровати, как хирург перед сложной операцией.

Кинжалы.

Один с тонким лезвием — для быстрых, точных ударов. Второй — потяжелее, с зубцами на обухе, для тех случаев, когда нужно не просто убить, а вложить в удар всю накопившуюся злость. Я провела пальцем по лезвию, проверяя остроту. Почти сразу тонкой, едва заметной полоской выступила кровь. Больно, но приятно. Лезвие острое. Я — тоже.

Ножи.

Разного размера, разного назначения. Один я сунула в голенище берца, другой — в поясную кобуру на спине. Третий спрятала в сапоге. Никогда не знаешь, где пригодится. И когда рука не дотянется до основного арсенала.

Дерринджер.

Маленький, изящный, с перламутровой рукояткой. Подарок Феликса, который когда-то был проклятием, а теперь стал талисманом. Месяц назад я выкрала его обратно из поместья Вандербильтов — после того как несколько лет назад Джон отобрал его у меня и спрятал. Взвесила на ладони, чувствуя знакомую тяжесть. Он не спасёт меня в перестрелке, но может выиграть секунду. А секунда иногда дороже жизни.

Я положила его во внутренний карман куртки — поближе к сердцу.

И взяла две пушки покрупнее.

Glock 19 — надёжный, проверенный, не подводил ни разу. И SIG Sauer P320 — новый, купленный у знакомого оружейника через Винтера. Компактный, точный, с хорошей ёмкостью для патронов.

Я проверила магазины, добавила патроны в патронники, передёрнула затворы. Сухой металлический лязг разнёсся по пустой комнате, как выстрел в тишине.

Одна пушка — в кобуру под мышку. Вторая — в наплечную кобуру на спину, под куртку.

Подошла к шкафу, на дверце которого висело зеркало.

Из отражения на меня смотрела не Кая Беннет, не Кая Смит и даже не Каталея Динарди. Это был кто-то другой. Настоящий, опасный и готовый.

Солдат. Воин. Та, кого боятся даже мои собственные звери.

Взяла с кровати последний кинжал с зубцами и сунула его в ножны на бедре.

Всё.

Я выпрямилась, посмотрела на своё отражение в мутном оконном стекле. Чужое выражение лица, чужой блеск глаз. Но звери — свои. Они уже рычали, точили когти и требовали крови. И я собиралась её дать.

— Пора, — сказала я себе.

Я вышла из дома, села в машину, завела мотор, включила свой плейлист и под трек Highway to Hell - AC/DC поехала на склад в Пенсильвании.

Кто-то едет в церковь. Кто-то — на работу. А я еду по дороге в ад.

И мне там самое место.

Глава 36

Возвратясь в свой замок дальний,

Жил он строго заключен;

Все безмолвный, все печальный,

Как безумец умер он.

— Александр Пушкин

Сейчас.

Склад Синдиката.

Склад находился в промзоне, где когда-то кипела жизнь, а теперь остались только ржавые ангары, битое стекло и запах чужого страха. Я припарковалась за полкилометра, дальше пошла пешком, прячась за контейнерами и грудами металлолома.

Подошла к зданию с тыльной стороны, где, по словам Пабло, была старая вентиляционная шахта. Решётка поддалась после третьего удара локтем, и я пролезла внутрь, царапая плечи и колени.

Здесь пахло сыростью, ржавчиной и чем-то горьковатым — химией или наркотиками. Я решила не думать об этом слишком долго.

Склад был огромным лабиринтом из комнат, коридоров и ангаров, где хранилось всё, что только можно представить. Я нашла оружие. Нашла взрывчатку, аккуратно упакованную в ящики с маркировкой «Стройматериалы». Нашла запрещённые вещества — тонны порошка, расфасованного в прозрачные пакеты. Нашла даже клетки с животными: редкими птицами и обезьянами, которых, наверное, переправляли в частные зоопарки богатых коллекционеров.

В одном помещении, похожем на спальню, я обнаружила девушек. Некоторые из них были прикованы к кроватям наручниками. Мои звери внутри завыли, требуя их освободить, но у меня не было плана, как вывести столько людей и остаться незамеченной.

В следующий раз. Я вернусь за ними в следующий раз.

Я обыскала уже добрую половину склада, заглянула в каждый угол, даже проверила то, что должно было быть кабинетом Феликса.

Но Сильвана нигде не было.

— Где же ты? — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние.

Но тут за спиной раздались шаги.

Я застыла. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я думала, сломает мне рёбра. Звери внутри зашипели, предупреждая об опасности. Я оглядела коридор, в котором оказалась. Впереди тупик, а сзади приближались тяжёлые, неторопливые шаги. Путей к отступлению нет.

Развернулась лицом к неминуемому столкновению, взяла пистолет в одну руку, нож — в другую, спрятала их за спиной и замерла в ожидании.

Из-за угла появился здоровенный охранник с лицом, которое даже мать не смогла бы полюбить — грубым, асимметричным, с мясистым носом и глубокими шрамами, пересекавшими щёку. Он был вооружён автоматом, но держал его небрежно, почти лениво. Видимо, не ожидал гостей.

— Заблудилась, красавица? — сказал он по-испански.

Кажется, он принял меня за одну из пленниц. Отлично. Пусть думает так и дальше.

Шум выстрела привлечёт ненужное внимание второго охранника, и я решила разделаться с ним по-тихому.

Я стояла, улыбалась и невинно хлопала глазками, дожидаясь, когда он поравняется со мной, и резко выбросила руку вперёд. Нож вошёл в бок между рёбер почти бесшумно. Детина захрипел, выронил оружие, повалился на колени. Я добила его одним ударом в шею.

Кровь брызнула на мою куртку, на лицо, на стены. Я нагнулась, чтобы вытереть лезвие о его рубашку, и в этот момент из-за угла вывернул второй охранник.

Он оказался умнее и, не мешкая, встретил меня выстрелом. Пуля просвистела в сантиметре от уха, врезавшись в стену за моей спиной. Я выставила руку с пистолетом и ответила: сначала выбила оружие из его пальцев, потом пуля в грудь, последняя — в голову.

Что ж, это было громко.

Но раз уж я прикончила последнего охранника, то наплевать.

Я спрятала оружие, перешагнула через трупы и продолжила поиски.

Завернула в помещение, всё заставленное ящиками с патронами — штабелями, до самого потолка, так что между ними оставались только узкие проходы. Металлические ящики поблёскивали в тусклом свете, пахло порохом и маслом.

Выстрел просвистел в миллиметре от моего плеча и разнёс деревянный ящик рядом со мной. Я, не оборачиваясь, быстро нырнула за другой ящик, вытащила пистолет и высунулась на секунду, чтобы оценить обстановку.

Ещё один охранник?

Чёртов Паблито обманул меня?

Огромных размеров колумбиец стоял у дальней стены, прикрываясь бетонной колонной. Стрелял метко, но медленно, видимо, не привык к живым целям. Его автомат строчил короткими очередями, но он явно целился не на поражение, а на то, чтобы загнать меня в ловушку.

— ¡Sal, perra! — Выходи, сука! — крикнул он.

Я перекатилась к другому ящику, потом к третьему, сокращая расстояние. Когда до него оставалось метров пять, выскочила из укрытия, выстрелила два раза — в плечо и в ногу. Он упал, закричал, потянулся за автоматом, но я уже была рядом, готовая добить.

Но тут из-за соседнего контейнера выскочил ещё один — здоровенный, с бычьей шеей и тупым, злым лицом. Он с размаху ударил меня по руке, выбивая пистолет. Тот со звоном покатился по бетонному полу, исчезая в темноте.

— Я поймал тебя, дрянь! — прорычал он.

Со скоростью быстрее бега гепарда я вытащила нож из-за спины и ударила его, но он схватил мою руку, сжал запястье так, что кости хрустнули. Другой рукой он вынул нож из своего тела и уронил на пол со звуком моего проигрыша. Он замахнулся — я уклонилась, ударила его головой в переносицу, но он даже не покачнулся.

Чёрт, какой же он огромный.

Он навалился на меня, прижимая к стене, его ручища сжала моё горло. Я задыхалась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но в голове билась одна мысль: не сейчас, не здесь.

Я подтянула ногу наверх и вытащила второй нож из голенища берца, проткнула руку, что держала меня за горло, и приземлилась на пол, откашливаясь, пока этот мудак вынимал мой нож из своей руки. Не теряя времени, я ударила его коленом в пах, он охнул, сокрушаясь о своём достоинстве, и я откатилась в сторону, нашаривая кинжалы в ножнах на бёдрах. Достала их и встала в стойку, сжимая в каждой руке по лезвию.

Колумбиец, в которого я стреляла, прихрамывая, поднялся. В его плече торчала пуля, нога волочилась, но он всё ещё держал автомат.

Теперь они шли на меня вдвоём, один за другим, точно выстраиваясь в очередь на смерть.

Я не позволила себе сомневаться и бросилась вперёд, уходя вниз, под удар здоровяка. Кинжал вонзился ему в бедро, второй — в живот. Он заревел, как раненый бык, схватил меня за куртку, но я вывернулась, оставив ему в руке только ткань. Ударила его локтем в лицо, разбивая нос в кровь, и добила кинжалом в основание черепа.

Он рухнул как подкошенный.

Раненый уже навёл на меня дрожащий автомат, но я метнулась к нему быстрее, чем он успел нажать на курок. Выбила оружие, повалила на пол и наступила ему на горло, прижимая остриё ножа к его щеке.

— ¿Dónde está Silván? — Где Сильван? — спросила я по-испански, давя на горло.

— No sé de quién hablas — Не знаю, о ком ты, — прохрипел он.

Я наступила на раненое плечо и надавила сильнее. Он дико заорал, и его крик эхом разнёсся по складу.

Ах, услада для моих ушей.

Звери внутри замурлыкали в ответ.

— Спрашиваю в последний раз. Где Сильван Ричардсон?

Он посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло что-то странное. Он дёрнул челюстью, хрустнул зубами, и его лицо начало меняться. Глаза закатились, изо рта пошла пена, тело забилось в конвульсиях.

Я отшатнулась, но слишком поздно поняла, что произошло. Через несколько секунд он замер — мёртвый, с открытым ртом и остекленевшими глазами.

Капсула с ядом.

Чёрт. Он предпочёл смерть моим вопросам.

Я стояла над двумя телами, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стекает по пальцам. Где-то в груди пульсировала глухая, тянущая боль. Та боль, которая остаётся после каждого убийства, даже когда оно оправдано. Звери внутри довольно облизывались, но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, шевелилось что-то похожее на усталость.

Я вытерла лезвия о свою футболку, убрала один кинжал в ножны на левой ноге и...

Равномерные, громкие, с отдающимся эхом от стен аплодисменты сбили моё тяжелое дыхание.

— Каталея, детка, дедушка бы гордился тобой.

Я окаменела.

Голос был знакомым до боли, до тошноты, до ледяного ужаса, который сковал позвоночник. Такой же низкий, бархатный и опасный, как тогда, в асьенде, у стены.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло, а язык прилип к нёбу.

Его не должно было быть здесь. Только не сейчас. Я не могла повернуться. Не могла заставить себя посмотреть на него.

— Дядя Феликс, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно. Не знаю, как мне это удалось. Наверное, звери взяли управление на себя.

Я услышала его шаги. Один. Второй. Третий. Тёплый воздух шевельнул волосы на затылке, а по спине поползли неприятные мурашки от шеи до самого копчика, заставляя мышцы сжаться в ожидании удара. Я почувствовала его дыхание на коже.

— Я тебе не дядя, Марипоса, — прошептал он мне в ухо.

Его голос был таким же, как тогда. Интимным. Почти любовным. Мой желудок сжался, а по коже пробежала волна липкого, холодного пота.

Рука с кинжалом показалась тяжёлой. Я сжала его крепче, и ногти впились в ладонь. Не дышала. Боялась, что если сделаю вдох, он коснётся меня.

— Алехандро был бы в восторге, — продолжил он, обходя меня сбоку, чтобы видеть лицо. — Ты так похожа на него в этом состоянии. Вся в крови, с горящими глазами, с кинжалом в руке. Настоящая Динарди.

Я посмотрела на него. На его чёрные лоснящиеся волосы, зачёсанные назад. На его чёрные глаза, в которых плескалось что-то тёмное и голодное, как у акулы перед атакой. На его улыбку, от которой у меня всегда бежали мурашки. Феликс выглядел безупречно. Но было бы лучше, если бы наша внешность отражала наши души. Тогда он был бы гниющей развалиной.

Сейчас, в свои тридцать пять, он выглядел таким же красивым, каким я его запомнила. Только теперь в его чертах читались свирепость, изворотливость, способная воткнуть тебе нож в спину, и открытая угроза.

Или это всегда было написано на его лице, а я только теперь научилась это распознавать?

Я бросилась на него, но в ту же секунду Феликс щёлкнул пальцами, и меня схватили четыре сильные руки. Меня повалили на колени, кинжал выпал из пальцев, звякнув о бетон, и чей-то кулак вмазал мне по лицу.

Челюсть взорвалась болью, в глазах потемнело, во рту растёкся вкус железа. Я сплюнула на пол тёмно-красную, густую кровь и подняла глаза на ухмыляющегося Феликса.

— Ай-яй-яй, — покачал он головой с притворным сожалением. — Разве так встречают любимую наследницу? — Он перевёл взгляд на того, кто меня ударил. В его голосе появились стальные нотки, от которых у охранника вытянулось лицо.

— Но я но вы...

— Но-но-но, — Феликс шагнул к нему, сокращая расстояние. Его движения были плавными, почти танцующими, как у хищника, который не спешит убивать, потому что наслаждается страхом жертвы. — Дай-ка мне свой пистолет. — Он протянул ладонь.

Тот замешкался, переглянулся со своими товарищами. Потом пожал плечами, вытащил из-за пояса пистолет и протянул Феликсу.

Устрашающая улыбка изогнула губы Феликса, когда он сжал рукоять в руке и повернулся ко мне. Взвёл курок, и металлический щелчок прозвучал как приговор.

Я не сводила с него взгляда. Пусть увидит, что в моих глазах нет страха. Есть только презрение. И обещание мести.

— Если ещё хоть кто-нибудь, — начал Феликс, и голос его был тихим, почти ласковым, — дотронется до неё... — громыхнул выстрел. Он, не глядя, всадил пулю в лоб тому, кто меня ударил. Тело рухнуло на бетон с глухим стуком, кровь растеклась по полу лужицей, и запах пороха смешался с запахом смерти. — Его постигнет такая же участь. — Он опустил пистолет и оглядел своих людей. Никто не проронил ни звука. Даже дыхания затаили.

— Видишь, детка? — Феликс снова посмотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый голодный огонь. — Я защищаю тебя. Даже когда ты отказалась от меня. Отказалась от своей семьи. И от своего наследия.

— Ты не моя семья, — я сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло удержать ярость. — Ты превратил уважаемый клан в преступную организацию. Торгуешь людьми и различной дрянью. Ты чудовище.

— Мы все чудовища, Марипоса, — он шагнул ближе, присел на корточки и рукоятью пистолета поднял моё лицо за подбородок. Холодный металл вдавился в кожу. — Просто некоторые из нас это признают.

Феликс поднял свободную руку, и я замерла, ожидая удара. Но он только коснулся моего лица — кончиками пальцев провёл по щеке, стирая чужую кровь. Его прикосновение было таким же, как тогда: собственническим, почти нежным, и меня тошнило от этого.

— Ты так выросла, — прошептал он. — Так похорошела. И этот шрам добавляет тебе изящества. — он прочертил указательным пальцем мой правый глаз. — Такая свирепая красавица. Джон, должно быть, был счастлив.

Я отшатнулась насколько позволяли руки, державшие меня.

— Что?

Его глаза блеснули тёмным, маслянистым блеском.

— Ты думала, я не знал? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько превосходства, что захотелось плюнуть ему в лицо. — Неужели ты думаешь, мы не знали, где твоя мать прячет тебя? Мы следили за тобой. Но решили позволить тебе немного погулять перед нашей свадьбой. А потом Моника показала рекордную глупость, — он сплюнул на пол. С опасной плавностью встал и заходил взад-вперед, словно змея, запертая в тесный террариум.

— Я бы никогда не вёл себя так с тобой, — остановился, снова присел около меня и заглянул в глаза. — Я бы любил и лелеял тебя, как нежный цветочек. Я собирался прикончить Джона голыми руками. — зло выплюнул он, и его глаза блеснули гневом. Но через секунду уже расплылся в блаженной улыбке. — Но ты и тут преуспела. Умница. Алехандро бы гордился тобой, увидев, кем ты стала. Какой кровожадной и жестокой. Всё-таки зов крови не обманешь.

— Джон погиб в автомобильной аварии.

— Детка, мы с тобой оба знаем, что его убила не случайная авария.

Я замолчала, потому что Феликс прав. Я устроила ту аварию, а перед этим сильно ранила Джона.

— Я ждал. Ждал, когда тебе надоест этот выродок. Когда ты ответишь ему так, как умеют отвечать только Динарди. Ждал, когда ты сама придёшь ко мне.

— Ты не имеешь права произносить эту фамилию, — сказала я, и в моём голосе прозвучала сталь. Холодная, острая, готовая резать.

— О, имею, — он наклонил голову, и его глаза впились в мои. — Я носил её дольше, чем ты. И любил сильнее.

— Плевать. Тебя никогда не будут уважать, как Динарди.

Он встал, сунул пистолет за пояс и жестом, полным надменности и самолюбования, стряхнул с себя невидимые пылинки.

— Я действительно потерял тебя после аварии. — ему удавалось потрясающе игнорировать мои выпады. — Я был уверен, что ты погибла. Но ты оказалась умнее своей матери. Фальсифицировала свою смерть, не использовала счёт в банке, чьи транзакции мы могли отследить. Оставила пистолет, что я тебе подарил, в поместье Вандербильтов. Когда ты поняла, что я установил в нём маячок?

Что?

Маячок?

Мышцы дрожали, зубы стучали, а в голове пульсировала одна мысль:

Он всегда был рядом.

Я думала, что пряталась от него. Но всё это время он прятался рядом со мной.

— Я восхищён твоим умом и изобретательностью. Но пора вернуться к семье. Трон ждёт.

— Ты изворотил Синдикат! Я не хочу быть главой преступной организации! Так что забирай эту конторку себе и оставь меня в покое!

Феликс махнул рукой, и меня рывком подняли на ноги, но руки держали крепко.

— Видишь ли, детка, — он усмехнулся, — кое в чём ты права. Мне никогда не добиться такого уважения как Динарди. Когда захватываешь власть, потом всю жизнь приходится бороться, чтобы её удержать. — пауза. — И совсем другое дело, если бы я стал править законно.

Я рассмеялась с привкусом крови на губах.

— Для того чтобы править законно, ты должен был родиться Динарди. Других вариантов нет.

— Неужели? — он прищурился, и его улыбка стала шире. — А что, если бы я женился на свирепой, прекрасной и единственной наследнице Колумбийского Синдиката?

Я сжала челюсти так, что зубы заскрипели.

— Ты знала, что это было последнее желание твоего деда?

— Я тебе не верю.

Он не ответил и лишь хищно улыбнулся.

Только теперь я огляделась вокруг. На тех, кто держал меня мёртвой хваткой. На тех, кто стоял у стен и ящиков, держа меня на прицеле. Их было человек тридцать — не меньше.

— Ты так боишься меня, что решил натравить целый легион? — я усмехнулась, стараясь не показывать, как сильно колотится сердце. — Я польщена.

Феликс низко, довольно рассмеялся.

— О, я скучал по тебе. Рад, что ты наконец пришла, — он поправил и без того идеально уложенные пряди. — И теперь мы можем поговорить. По-настоящему. Как семья.

— Мы не семья, — повторила я, но в голосе уже не было прежней стали. Только усталость.

— Будем, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что у меня внутри всё оборвалось. — Ты станешь моей женой, Марипоса. Так или иначе.

— Ты бредишь.

— Ты просто ещё не привыкла к этой мысли, — он снова шагнул ко мне, и мне некуда было отступать. — Но привыкнешь. У нас будет время. Только представь, я освобожу тебя ото всех обязанностей главы Синдиката. Тебе больше не нужно будет прятаться. Я исполню любой твой каприз. И буду любить тебя. Я всегда любил тебя, Каталея.

Мне было смешно. Феликс всегда любил во мне только то, что я внучка своего деда. Он любил власть, которую получит вместе со мной. Как когда-то Джон клялся мне в своей любви, искажая это понятие донельзя.

Никто из них никогда не любил меня по-настоящему.

Я поняла это мгновенно, холодным, расчётливым умом убийцы: мне не уйти. Во всяком случае, живой. Сейчас — нет. Но, может быть, позже.

Надо сделать вид, что согласна на его условия.

Я была бы не я, если бы не солгала. И не поторговалась.

— Хорошо, — сказала я, поднимая глаза.

Он замер. На его лице на долю секунды мелькнуло удивление, прежде чем маска вернулась на место.

— Хорошо?

— Но у меня есть условие.

— Конечно, у тебя есть, — он усмехнулся, но в его глазах загорелась настороженность.

— Отпусти Сильвана, и я выйду за тебя.

Брови Феликса взлетели вверх на мгновение, но я уловила его неподдельное удивление. Он быстро взял себя в руки. Прочистил горло.

— Приёмыша Ричардсонов здесь нет, — сказал он ровно.

Я, блять, догадалась.

— Мне не интересно, где его нет. Я хочу знать, где он есть.

— Детка, я отпущу его сразу же, как только сыграем свадьбу.

— И почему я должна тебе верить? — я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Мне нужны гарантии. Отпусти его сейчас, и я выйду за тебя.

Феликс покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Терпение заканчивалось.

— Мне тоже нужны гарантии, что ты не сбежишь при первой удачной возможности. Ты должна доказать свою верность мне и Синдикату, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Приведи ко мне Натаниэля Ричардсона.

Я громко прыснула со смеху. Искренне и почти истерично.

— Я, конечно, крутая, — вытерла плечом выступившие от смеха слёзы, — но воскрешать из мёртвых ещё не научилась. Может, у тебя есть секретная лаборатория, о которой я не знаю?

— О, уверяю тебя, Марипоса, — он подошёл ближе, его глаза горели торжеством, — Натаниэль жив и здоров. Приведи его ко мне, и я отпущу приёмыша Ричардсона. Это будет мой свадебный подарок тебе.

Я замерла.

Жив? Но как?

— Ты лжёшь, — сказала я, но в голосе уже не было уверенности.

— Ничуть, — он начал расхаживать передо мной, как лектор перед аудиторией. — Натаниэль ненавидел своих родителей. Ты знала? Он презирал их. Презирал то, что они взяли приёмного сына на воспитание. Он презирал Сильвана. Только по счастливой случайности Сильвана не было на той яхте, он сильно заболел, остался дома. — Феликс усмехнулся. — А Натаниэль сам вывел яхту из строя. Сел на спасательную шлюпку и уплыл, оставляя своих родителей погибать.