Катарсис

Я поставила перед ним тарелку с румяными arepas, тающими во рту, с хрустящей корочкой и мягкой, тягучей сердцевиной, где сыр растягивался длинными белыми нитями. Сверху украсила ложкой свежего гуакамоле и долькой лайма.

— Что это? — спросил он, втягивая носом аромат.

— Arepas de queso, — ответила я, осторожно усаживаясь напротив него с собственной тарелкой. Очень осторожно. — Недооценённое колумбийское блюдо. Ешь, пока я не передумала и не скормила это собаке. У тебя, кстати, есть собака?

— Нет, — он откусил кусок, и его глаза удивлённо расширились. — Чёрт, это вкусно.

— Знаю, — я улыбнулась в свою тарелку. — Я вообще много чего умею, кроме как лгать и соблазнять опасных мужчин.

Он хмыкнул, но ничего не сказал.

Мы ели в странно домашней тишине. Слитки солнца падали на деревянную столешницу, где-то за окном пели птицы, и на секунду мне показалось, что я не в доме человека, который держит пленников в подвале, а в нормальной, обычной жизни.

А потом Дарелл отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Позавтракали, — сказал он. — А теперь — пора.

Моё тело запротестовало, хотя безрассудная голова и похоть, сговорившись, уже хлопали в ладоши.

— Может, хотя бы фильм для разнообразия посмотрим? — спросила я.

Дарелл хохотнул в кулак.

— Ненасытная принцесса, — сказал едва слышно. А потом громче: — Я о твоём подарке.

Я напрочь забыла об этом.

— Пойдём, покажу.

Он встал из-за стола и протянул мне руку. Я взяла и, — о как же больно, — мы пошли.

Мимо спальни.

По коридору.

В ту сторону.

Я сразу поняла, куда он меня ведёт, когда мы миновали большинство комнат и свернули туда, где стены сужались, где тени ложились длинными пальцами, а пол был холоднее, чем в остальном доме.

В тот самый коридор.

Где была спрятана дверь.

Моё сердце пропустило удар. Потом от холодного, липкого ужаса забилось быстрее. Ужаса, что он всё знает.

Дарелл шёл чуть впереди, его спина была расслабленной, шаги — уверенными. Он тянул меня за руку, и мне не оставалось ничего, кроме как следовать за ним.

Мы остановились ровно там, где я нащупала пальцами едва заметную щель.

Где отмычки открыли замок, ведущий в подвал с пленником.

Дарелл повернулся ко мне. Тёмные, глубокие глаза, как океан перед штормом, смотрели прямо в мои.

— Твои знания испанского очень пригодятся, — сказал он спокойно.

Я не дышала.

Он вытащил из кармана тренировочных штанов крохотный ключ и вставил в замочную скважину. Повернул три раза, нажал на едва заметный выступ. И стена бесшумно ушла внутрь, открывая проход.

— После тебя, — сказал он, сделал шаг в сторону и жестом пригласил меня войти.

Набатом, сиреной и всеми возможными сигналами тревоги в глубине сознания прозвонили предупреждающие звоночки. Что-то здесь не так. Что-то здесь очень, очень не так.

Я смотрела на тёмный зев прохода, где по-прежнему пахло кровью и лекарствами. Но свежий запах смерти исчез.

Или мне просто казалось?

— Заходи, — повторил Дарелл. — Там ты найдёшь ответы.

Мог ли Дарелл запереть меня в этом гребаном подвале?

А почему бы, собственно, и нет?

Ощущая лёгкую нервозность, я помотала головой.

— Ты же понимаешь, как странно это выглядит со стороны?

Дарелл цокнул языком.

— Всё ещё не доверяешь мне?

Мой красноречивый взгляд сказал ему больше, чем любые слова.

Дарелл закатил глаза, притянул мою руку — ту, за которую держал, — к своим губам и поцеловал огромный шрам на ладони. Поцелуй был долгим, почти нежным, как будто он целовал не уродливый рубец, а самую уязвимую часть моей души.

Потом отпустил меня и шагнул внутрь.

Я стояла на пороге ещё секунду, переваривая увиденное. Он поцеловал мой шрам. Самый уродливый. Самый важный. Тот, который я раньше прятала даже от себя, постоянно надевая перчатки или длинные рукава.

Чёрт. Это было почти трогательно. Почти.

Я шагнула следом.

Фигура Дарелла маячила в полумраке впереди, и я вдруг подумала, что если бы мы встретились в другом мире, в параллельной вселенной, где я была бы обычной, не сломленной девушкой, я бы, наверное, влюбилась в него с первого взгляда.

Но мы встретились так, как встретились.

Он дёрнул выключатель внизу, и подвал залился тусклым, больным светом.

И я увидела Пабло.

Он всё так же сидел на стуле. Скрюченный, бледный и совершенно мёртвый. Его единственный здоровый глаз смотрел в стену с застывшим удивлением. Кровь на губах засохла чёрной коркой.

Дарелл замер.

Потом медленно обошёл стул, наклонился, проверил пульс, зачем-то посмотрел на зрачки, будто это могло что-то изменить.

— Чёрт, — выдохнул он.

Я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно.

— Дарелл, дорогой, ты даришь мне мёртвого человека? Это так романтично.

— Ничего не понимаю, — он провёл рукой по лицу. — Он должен был быть жив.

— Как жаль, что живых людей запрещено дарить с 1865 года, — я попыталась отвлечь его от исследований тела и шагнула ближе.

Дарелл поднял на меня растерянный, сбитый с толку взгляд.

— Ты о чём?

— Тринадцатая поправка к Конституции США об отмене рабства на территории страны, — я улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Элементарно, Ватсон.

Дарелл хмыкнул, скорее по инерции, чем потому, что ему было смешно. Он уже наклонился к телу, протянул руку, чтобы повернуть голову Пабло и осмотреть шею.

Нет!

Нет, нет, нет.

Я метнулась вперёд, схватила Дарелла за предплечье и дёрнула, что было сил. Развернула его к себе лицом и прижалась к нему всем телом. Игриво заглянула в глаза снизу вверх.

— Знаешь, — прошептала я, проводя пальцами по его груди, — мне никто и никогда не дарил подарков, от которых у меня перехватывало дыхание. А тут — целый труп. Ты меня балуешь, Грейвс.

— Каталея, — он попытался отстраниться, но я не пустила.

— У него был сердечный приступ, — сказала я уверенно, поглаживая его напряжённые мышцы. — Часто случается в пыточных. Нервы, страх, обезвоживание. Ты же не думаешь, что это кто-то из твоих людей ошибся с дозировкой?

Он замер.

Я чувствовала, как его дыхание сбивается от всего сразу: от гнева, от непонимания, от меня. От того, как моя рука скользнула вниз по его животу.

— Или, может, — я встала на цыпочки и прикусила его нижнюю губу, — может, он просто испугался того, что ты собирался с ним сделать. Сердце не выдержало. Такое бывает.

— Такое бывает, — повторил он механически, глядя на меня.

— Хочу тебя отблагодарить, — прошептала я, целуя уголок его губ, — за такой прелестный подарок.

Я скользнула рукой в его треники, нашла его уже твёрдым и сжала. Дарелл хрипло выдохнул мне в губы.

— Каталея...

— Тсс, — я провела большим пальцем по головке, чувствуя, как он пульсирует у меня в ладони, как его дыхание становится тяжелее.

Я опустилась коленями на холодный бетонный пол и обхватила головку губами. Потом медленно провела языком от основания до солоноватой капельки, блестевшей на конце. Медленно, ритмично начала заглатывать всю длину, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои волосы, как мир вокруг сужается до его вкуса во рту и его хриплых стонов.

Никого из нас совершенно не беспокоило, что мы предаёмся сексуальным утехам напротив изуродованного трупа.

Напротив, мне кажется, это добавляло огонька в наши отношения.

Дарелл зарычал — низко, гортанно, почти зверино, — когда его член упёрся в заднюю стенку моего горла. Из глаз брызнули слёзы, но мне удалось подавить рвотный рефлекс. В следующую секунду Дарелл потянул меня за волосы вверх и подхватил под задницу, отрывая от пола. Я обхватила его ногами за талию, руками за шею и прижалась теснее, виляя попкой и покачивая бёдрами, продолжая то, что начала.

— Продолжение банкета наверху, — прорычал он, уже неся меня к лестнице.

— Я только за, — прошептала я ему в шею, кусая, и оставила на ней след от зубов.

Когда он нёс меня мимо стула с мёртвым Пабло, я бросила последний взгляд на тело.

Спи спокойно, Паблито. Спасибо за сотрудничество.

Дарелл шагал вверх по ступеням, не выпуская меня из рук. Его дыхание было прерывистым, руки горели на моей коже. А я, прижимаясь к нему, чувствовала, как он пульсирует у меня между ног.

Кто бы мог подумать, что мёртвый наёмник станет лучшим афродизиаком?

Когда мы влетели в спальню, я уже не думала ни о чём. Только о Дарелле. Только о том, как он снова сделает мне больно и хорошо — одновременно.

Глава 33

Опасно оставлять наедине с тобой человека,

который тебя понял.

— Эльчин Сафарли

Сейчас.

Дом Дарелла.

Горячие, шершавые пальцы рисуют узоры на моей коже. Ленивые, бесконечные круги, от которых я покрываюсь мурашками, словно у меня под кожей поселился электрический ток. Грудь Дарелла медленно поднимается и опускается под моей щекой — ровно, спокойно, как прибой после бури.

Я оглядываю наши спутанные ноги, простыни, которые за время наших безумств превратились в подобие абстрактной картины, спальню, что накрыли вечерние сумерки. За окном мир поглотила мягкая синева, и тени на стенах стали длиннее, словно дом вытягивается, готовясь к ночи.

Я слышу мерное дыхание Дарелла.

А ещё слышу, как его люди — после звонка, который он сделал, пока я нежилась в его объятиях, — «утилизируют» мой подарок. Глухие шаги по гравию, приглушённые голоса, звук чего-то тяжёлого, загружаемого в машину. Слышу, как тело Паблито тащат на улицу.

Вот и хорошо.

Прощай, мой информатор. Ты умер как герой. Ну, или нет. Какая разница?

Дарелл так глубоко вздыхает, что его грудная клетка приподнимает мою голову.

— Раз уж мой подарок не удался, — говорит он низко, с ленцой, — мне следует предоставить тебе утешительный приз.

Я поворачиваю голову на другую щёку и смотрю на него с немым вопросом в глазах. Утешительный приз? Это что-то вроде «спасибо за участие, вот вам дешёвый сувенир»?

Он запускает руку в мои волосы и медленно пропускает их между пальцами, с какой-то почти гипнотической нежностью.

— Твоё имя, — говорит он. — Откуда я его знаю.

Я внутренне подобралась, но внешне осталась безмятежна. Каменная маска на лице, ровное дыхание, а сердце ну, сердце, как назло, решило сыграть джаз в моей грудной клетке.

— И откуда же? — голос звучит почти скучающе. Почти.

Дарелл не смотрит на меня. Он смотрит на мои волосы, скользящие между его пальцами, на то, как они переливаются в сумеречном свете.

— От твоего бывшего мужа.

Я нахмурилась.

Джон. Чёрт. Даже мёртвый он умудряется лезть в мою жизнь, как таракан, которого никак не вытравить.

Мне хотелось спросить: откуда Дарелл знал Джона? Откуда он вообще знает, что у меня был муж? Но я решила не давать ему никаких подсказок или подтверждений, что он прав, и просто молча уставилась на него.

— Джон Вандербильт, — произносит Дарелл, и этот парень начинает меня пугать своей осведомленностью, — хотел заключить контракт с Richardson's Holdings, и Сильван поручил мне проверить его. Нужно было узнать, не занимается ли он незаконной деятельностью, не водит ли знакомств с сомнительными личностями, не замечен ли в скандалах и вообще насколько он будет надёжен как деловой партнёр. Стандартная проверка.

Я затаила дыхание, не смея его перебивать.

— Нам пришлось взломать некоторые его сервера, а так же личные переписки.

Наконец Дарелл посмотрел на меня и провёл большим пальцем по моему шраму, пересекающему правый глаз.

— Джон был настолько чист, что это казалось подозрительным. Но копнув глубже, я обнаружил незаконные махинации. Все деньги заработанные нечестным путем он клал на счет своей жены. Обычно мы не лезем в личную жизнь, но здесь нужно было разобраться: это жена манипулирует мужем, используя его как подставное лицо? Или муж проводит теневые сделки, пряча доходы на имя ничего не подозревающей супруги? Так что мы стали изучать его отношения с женой.

Сердце забилось о грудную клетку, мои звери заскребли когтями, заставляя внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.

— В переписке с друзьями он называл тебя Кая. К тебе всегда обращался «цветочек». Но когда был особо зол, использовал, очевидно, твоё полное имя — Каталея. Даже когда ты умоляла не называть тебя так.

Он опять начал играть с моими волосами, а я слушала, хотя тело хотело спрятаться, провалиться сквозь землю, только бы не слышать этого имени, только бы не вспоминать тот голос с его идеальной улыбкой и стальными кулаками.

— Расследование показало, что жена совершенно ни при чём, — продолжает Дарелл. — Но я запомнил это красивое, необычное имя. И был поражен, что его хозяйка не хотела, чтобы её так называли.

Я опустила глаза на его грудь и начала обводить пальцем его мышцы, просто чтобы занять руки.

— Вскоре мы поняли, что он еще и психопат, который истязает свою жену. Его предложение о сотрудничестве было отклонено.

Дарелл заправил прядь светлых волос мне за ухо, коснувшись моей щеки, и меня пронзил неожиданный разряд тока. Он приложил ладонь к моему лицу. Когда я не отреагировала, подцепил пальцами подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза.

— Я каждый день виню себя, — говорит он так тихо, что я почти не слышу, — что не вмешался тогда и не спас тебя от этого ублюдка.

От искренности в его словах, от нежности в синих глазах у меня защемило где-то в груди, словно какая-то давно оборванная ниточка вдруг потянулась и попыталась склеиться обратно.

Я сглотнула, прогоняя это глупое, опасное чувство.

— Это не твоя вина, — говорю я ровно. — Ты не знал меня тогда. А сейчас Джона больше нет.

Дарелл гладил меня большим пальцем по щеке, снова и снова, и этот жест был таким нежным, что у меня перехватывало дыхание.

Как вдруг — щелчок в моей голове, и ещё один недостающий пазл наконец встал на место.

— Так это был ты? — я отлепилась от его груди и приподнялась на руках. — Ты посылал мне все те орхидеи?

Дарелл запустил руку теперь уже в свои волосы и растрепал их. Впервые видела у него этот растерянный, почти смущённый жест.

— Не самый удачный способ проявить раскаяние и симпатию? — его губы изогнулись в кривой усмешке.

— О, зато отличный способ подпитывать мою паранойю, — съехидничала я. — Я думала, у меня крыша едет. Или что появилась новая служба доставки цветов с того света.

— В свою защиту скажу, что это было отличным способом вывести тебя из равновесия и проверить: побежишь ты к своим «куклам» или нет.

— Изверг, — говорю я без капли злобы.

Лёгкий и открытый смех Дарелла прокатился по комнате, разбивая сумерки на осколки.

— Зато со мной ты улыбаешься, — говорит он. — По-настоящему.

— Я сегодня в хорошем настроении, поэтому не буду рушить твои иллюзии, — отвечаю я, но уголки губ всё равно предательски ползут вверх.

И тут он набрасывается на меня и начинает щекотать.

Щекотать!

Я кричу и смеюсь одновременно — отчаянно, взахлёб, так, как не смеялась, наверное, с детства.

— Так что, по-прежнему считаешь меня предсказуемым? — его голос звучит где-то надо мной, а я извиваюсь в его руках и пытаюсь вырваться. Но ни физических, ни моральных сил на это у меня нет.

Я лишь смеюсь.

Смеюсь и уверяю себя, что всё в порядке.

Смеюсь и надеюсь, что этот смех сотрёт прошлую боль и разбитые мечты. Исцелит раны и травмы, после которых я не могу иметь детей. Не могу обзавестись настоящей семьёй. Сраный Вандербильт не только забрал моё прошлое, он лишил меня будущего.

Но Джон был не первым мужчиной, кто обманул моё доверие.

И он не был последним.

Все мужчины в моей жизни — от отца, который никогда не искал со мной встречи, до Джексона, который порой заменял мне родителя, — все они подводили меня.

Но я почему-то продолжаю давать им шанс.

Глава 34

Мы принимаем такую любовь, какой,

с нашей точки зрения, заслуживаем.

— Стивен Чбоски

Тогда.

Долина Гудзон, поместье Вандербильтов.

Осень.

Наше молчание в салоне старого седана, взятого напрокат, разбавляла песня Numb - Linkin Park, играющая по радио. Подходящий саундтрек для поездки в неизвестность.

«I've become so numb, I can't feel you there»

Я слушала эти слова и беззвучно подпевала, двигая одними губами.

«Become so tired, so much more aware»

Подпевала и ещё не знала, какими пророческими они станут.

Мама сосредоточенно вела машину, погружённая в свои мысли. Я сидела на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в кожаную обивку, и глядела в окно. За стеклом проплывали бесконечные поля, сменяющиеся лесами. Леса сменялись аккуратными городками с церквями и ратушами, а потом снова поля, жёлто-красные, как пожар.

Америка была другой. Не такой, как Колумбия. Здесь не пахло кровью и страхом. Здесь пахло свободой, прелыми листьями, влажной землёй и бензином. И от этого у меня внутри порхали бабочки. Целая стая. Наверное, они были ядовитыми и убили всех моих зверей по дороге.

— Ты готова? — спросила мама, не поворачивая головы.

— Нет, — ответила я честно.

— Я тоже.

Мы замолчали. Я смотрела на её руки, сжимающие руль. Костяшки побелели так сильно, что кожа натянулась до прозрачности. Мы обе притворяемся, что это просто знакомство. Мы обе знаем, что это не так.

Поместье Вандербильтов находилось в двух часах езды от Нью-Йорка, в самом сердце долины Гудзон. Мы свернули с основной трассы на частную дорогу, обсаженную старыми дубами, чьи кроны смыкались над головой, образуя зелёный туннель. Дорога петляла между холмами, и наконец, за очередным поворотом, открылась картина, от которой у меня перехватило дыхание.

Перед нами возвышался огромный, внушительный особняк. Каменные стены, увитые плющом, высокие окна, отражающие осеннее небо, и башни, устремлённые вверх. Перед входом был аккуратный подъездной круг, в центре которого бил фонтан. Вода сверкала на солнце, разбрасывая тысячи крошечных радуг.

— Боже, — выдохнула я.

— Это только один из его домов, — тихо сказала мама, паркуясь рядом с чёрным лимузином. — У него их несколько.

Выходя из машины, я поправила тёмно-зелёное платье — длиной чуть ниже колена, со скромным вырезом и рукавами в три четверти. Никакой вызывающей роскоши, только элегантность и сдержанность. На мне не было украшений, единственная моя драгоценность лежала в сумочке: маленький пистолет с бриллиантами, который я по привычке везде таскала с собой. Напоминание о прошлой жизни.

На маме было серое платье-футляр, минимум макияжа, волосы убраны в строгий пучок. Она казалась старше своих лет, и я знала — это сделано намеренно. Мы должны были выглядеть как респектабельные, но скромные леди. Никакой вычурности. Только лёгкая грусть в глазах и тихое достоинство.

Высокий, седовласый дворецкий в безупречном костюме открыл нам дверь и провёл в гостиную через холл с мраморным полом и огромной люстрой, сверкающей тысячами хрустальных подвесок. Там, у камина, нас ждал Джон Вандербильт.

Он был таким же, как на снимках в журналах: высокий, подтянутый, лет тридцати, с тёплыми карими глазами и блестящими светлыми волосами. Лёгкая улыбка украшала его обаятельное лицо.

Я ожидала увидеть надменного богача с тяжёлым взглядом, а вместо этого передо мной стоял приятный, интеллигентный мужчина. В нём было что-то от старых голливудских актёров — элегантность, которая не кричит о себе, но ее невозможно не заметить.

— Миссис Беннет, — он шагнул навстречу и взял мамину руку. — Рад познакомиться.

— Взаимно, мистер Вандербильт, — мама улыбнулась редкой, почти забытой мной улыбкой.

— А это, должно быть, София, — он перевёл взгляд на меня, протягивая руку. — Очень рад.

— Здравствуйте, — я пожала его ладонь и почувствовала, что она тёплая и сухая. Твёрдое рукопожатие, но без излишней силы. Воспитанный человек.

— Присаживайтесь, — он указал на диваны у камина. — Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Кофе, пожалуйста, — сказала мама.

— Мне тоже, — добавила я.

Джон кивнул, и дворецкий бесшумно исчез.

Когда мы сели, я начала изучать комнату: старинная мебель, картины на стенах, книжные шкафы до потолка. Ничего кричащего, ничего, что указывало бы на богатство. Только хороший вкус и уверенность в себе. Джон Вандербильт не нуждался в том, чтобы демонстрировать своё состояние. Оно и так говорило само за себя.

Джон расспрашивал маму о нашей жизни, о том, как мы добрались, о погоде. Ни одного вопроса о прошлом. Ни одного намёка на то, что он знает больше, чем показывает. Он был вежлив, обходителен, внимателен. И я поймала себя на мысли, что он мне нравится.

Таким и должен быть мужчина. Спокойным, уверенным, с тёплыми глазами и лёгкой улыбкой. Не таким, как Феликс. Не таким, как дедушка. Просто... хорошим.

Просто слишком хорошим, чтобы быть правдой. Но тогда я ещё не научилась распознавать фальшь.

— София, — он обратился ко мне, и я вздрогнула, — вы любите лошадей?

— Да, — ответила я. — В детстве много каталась.

— У меня есть конюшня. Небольшая, но лошади отличные. Может быть, в следующий раз я вам их покажу.

— С удовольствием, — улыбнулась я.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах я увидела надежду. Хрупкую, как осенняя паутинка на ветру.

Я не знала тогда, что надежда — худшее, что можно привезти с собой в дом Вандербильтов.

На протяжении двух с половиной месяцев мы часто приезжали в особняк, примерно пару раз каждую неделю. За это время Джон Вандербильт стал для меня просто Джоном, а я для него — просто Софи. Мы пили кофе, гуляли по его саду, он показывал мне свой дом, своих лошадей и дарил очень много подарков. Очень много дорогихподарков. Это были огромные букеты роз — по триста-пятьсот штук в каждом, целые корзины пионов и — моё любимое — неподъёмные коробки с орхидеями. Ещё дарил много брендовой одежды, сумок, обуви и даже украшения.

Я никогда не получала столько восхищённого мужского внимания. При этом Джон никогда не позволял себе лишнего. Даже когда мама оставляла нас наедине, он целовал только мои руки и иногда бережно клал ладонь на поясницу. Всегда вежлив, обходителен — и со мной, и с мамой. Держал двери, подавал руку, помогал надеть пальто.

Настоящий джентльмен из прошлого века. Идеальный. Слишком идеальный. Но я тогда ещё не знала, что у идеала всегда есть обратная сторона.

Я была очарована Джоном Вандербильтом. Воспитание, манеры, ум и обаяние — всё сложилось в этом мужчине. И помимо всего прочего, он был неприлично богат и влиятелен.

Как же мне могло так повезти?

Когда я поняла, что бесповоротно влюблена, то сообщила маме, что с радостью выйду за Джона, если он сделает мне предложение.

И в один из наших визитов, когда кофе был допит, а светские разговоры исчерпаны, мама попросила разрешения поговорить с мистером Вандербильтом наедине. Он кивнул и пригласил её в кабинет.

Я осталась у камина, разглядывая огонь, и пыталась не подслушивать.

Но стены были тонкими, а тишина — обманчивой.

— Ваша дочь прекрасна, миссис Беннет, — услышала я голос Джона. — По правде говоря, я совершенно ею очарован. Но вы должны понимать, что для человека моего положения важны не только внешние данные.

— Я понимаю, — мамин голос был тихим, почти умоляющим. — Поэтому я должна сказать вам правду.

Пауза. Такая долгая, что я успела сосчитать удары собственного сердца.

— София — это не её настоящее имя.

— Я догадывался, — спокойно ответил он. — Продолжайте.

— Её зовут Каталея Динарди. Я — Моника Динарди. А Алехандро Динарди — мой отец и её дед.

Тишина. Такая плотная, что я услышала, как ветер шевелит листья за окном.

— Вы привели в мой дом внучку человека, которого я считаю своим врагом? — голос Джона не повысился, но в нём появились стальные нотки. Опасные и острые, как лезвие.

— Я привела в ваш дом девушку, которая бежит от него, — твёрдо ответила мама. — Мы отказались от своих имён, от своей семьи, от всего, что с ними связано. Мы хотим начать новую жизнь. И мы просим вас о защите.

— Зачем мне это?

— Потому что вы ненавидите Синдикат. Потому что вы знаете, что Алехандро Динарди — чудовище. И потому что вы — человек чести. — Голос мамы дрогнул, но не сломался. — Каталея не виновата в том, что родилась в этой семье. Она не в ответе за дела своего деда. Она — жертва. Как и многие другие.