Порог. Сломанная дверь. Том 1

Я переставил себя левее и пошёл вровень с Аглаей.

Шагов было четверо.

Мы шли втроём. Тарас впереди, он скрёб правой подошвой при каждом втором шаге, у него магнитная пластина в ботинке разболталась ещё в Тупике. Аглая посередине, ключи в ритм. Я сзади. И под всем этим шёл ещё один шаг, ровный, не совпадающий.

Я встал. Всё встало вместе со мной.

— Тарас, — позвал я.

Тарас обернулся из-за поворота.

— Чего?

И полсекунды спустя, тише и дальше, из бокового прохода, куда никто из нас не сворачивал, пришло второе «чего».

Мы посмотрели туда все трое. Там было темно: панели над тем проходом не зажигались, потому что мы туда не шли.

— Кольцо, — сказал Тарас. — Звук по кольцу гуляет и приходит с другого конца. Замкнутая труба, чего ты хочешь. У меня в Тупике в ангаре так было, кричишь у ворот, а тебе от печей отвечает.

Объяснение было хорошее. Я в него почти поверил.

Аглая дошла до конца жилого сектора, заглянула в последнюю каюту, вышла и остановилась.

— Ни живых, ни мёртвых, — сказала она. — Ушли в рабочем. Воды не взяли, еды не взяли, койки заправили. И дверь за собой прикрыли.

— Куда ушли-то? — спросил Тарас.

Она не ответила. Сняла хронометр, посмотрела и в этот раз обратно вешать не стала, оставила в руке.

— Пятнадцать минут. Дальний радиус до конца, и назад.

Мимо предпоследней каюты я прошёл и вернулся.

На двери была вставлена карточка в рамку, от руки: «Верте Л., навигатор».

Навигатор. Как я.

Внутри всё как у всех. Койка заправлена, стол, на столе пусто. На полке справочники корешками наружу, штук двенадцать, и у половины корешки потёрты до белого. У меня один, выменянный в доке за две смены, и я его знаю наизусть, потому что второго не будет.

Под столом стоял ящик на защёлке.

Я смотрел на этот ящик дольше, чем нужно.

Ничего не открываем. Ни одной двери, ни одного щитка, ни одной банки консервов.

— Дан, — сказала Аглая от поворота.

— Иду.

Слева от ножки, защёлка сверху. Я это запомнил. Сказал себе, что запомнил случайно, и пошёл.

У поворота в третий радиус нам опять попалась машина.

Та же самая, с щётками. Она ползла поперёк своего кольца, в темноту радиуса, и панели над ней не горели.

— Она сюда не ездит, — сказал Тарас. Он проводил её фонарём. — Аглая, слышишь? Такие ходят по программе, по одной и той же линии, у них разметка в полу. Тут разметки нет. Ей тут нечего мыть.

— Двенадцать минут, — сказал в канал док.

— Дан, у меня от вас пошёл какой-то… — начала Рина и пропала.

В наушнике стало пусто. Ни шороха, ни несущей, ни щелчка тумблера.

— Молчун, — сказал я. — Рина.

— Связи нет, — сказал Тарас, посмотрев на свой блок. — И у меня нет. Ретрансляция по кольцу их, значит, и она в этом радиусе сдохла вместе со светом. Одно с другим. Я тебе честно скажу: так тоже не бывает. Это разные контуры, у них даже питание разное.

Третий радиус начинался как все остальные. Метров через двадцать он кончился темнотой.

Свет впереди не зажёгся. Мы прошли ещё десять шагов, и он не зажёгся снова. За спиной панели гасли, как гасли везде, и полоса освещения кончилась поперёк прохода ровной линией.

Тарас поднял фонарь. Луч бил нормально, светло, широко.

— Стоп, — сказал он. — Датчики я проверю.

Он подошёл к первой панели, поводил под ней рукой, помахал фонарём. Ничего. Постучал по кожуху. Ничего. Потом приложил к кожуху ухо.

— Живая, — сказал он. — Реле в датчике щёлкает вхолостую. Он срабатывает и команду на пускатель не даёт. Железка исправная, она просто руку мою за руку не считает.

— А что считает?

— Вот. — Тарас посветил вдоль прохода, туда, где темнота уходила в изгиб. — Ладно. Пошли на фонарях.

Я насчитал сорок шагов. Луч упирался в изгиб и не доставал до конца, и голени у меня к тридцатому шагу заныли так, как ноют на второй час разгрузки. Собственные подошвы звучали сзади с задержкой в полшага, и я знал, что это кольцо, и всё равно два раза оборачивался.

В конце стояла гермостворка. Обычная, тяжёлая, гильдейского стандарта, каких я за жизнь видел сотни: ручной штурвал в центре, консоль сбоку, резиновый уплотнитель по периметру.

Она стояла в пазу неплотно.

Щель шла по всей высоте, ровная, в палец шириной. Створку остановили на полушаге и оставили так.

Тарас подошёл, посветил в щель, ничего там не увидел и стянул перчатку.

Он поднёс тыльную сторону ладони к щели и замер.

— Воздух идёт, — сказал он.

— Куда?

— В том и дело. — Он держал руку и не убирал. — На меня. Теперь от меня. Теперь опять на меня. Медленно, ровно, туда-сюда. Сквозняк так не умеет, у сквозняка одно направление. Тут должен быть перепад, иначе он вообще не пойдёт никуда.

Он замолчал. Впервые за два часа он замолчал по-настоящему, и стало слышно, как щёлкает реле в панели, которая нас не видела. Перчатка, которую он положил на створку, мелко дрожала, и рука под ней лежала спокойно.

Аглая посветила на консоль.

— Что она говорит?

Тарас нажал запрос. Стекло засветилось и дало одну строку.

СЕКЦИЯ ПЕРЕДАНА.

Он прочитал её вслух. Потом погасил стекло, нажал запрос второй раз и прочитал ещё раз, медленнее.

Я прочитал следом сам, глазами. Слова были знакомые, оба. Вместе они не складывались ни во что.

— Передана кому? — сказал Тарас.

Он присел, залез фонарём под консоль и стал искать табличку с версией прошивки. Нашёл, поводил по ней лучом.

— Наша, — сказал он оттуда, снизу. — Стандартная, конторская, я их перебрал больше, чем ты рейсов видел. Тут пишут «закрыто». Тут пишут «открыто». Тут пишут «отказ привода», «нет питания», «разгерметизация», «блокировка по давлению». Весь список короткий, его на все станции пояса писали в одном месте. Такого в нём нет.

А я стоял в трёх шагах и делал своё.

Час я угадывал двери и не ошибся ни разу. Кладовая, люк, аппаратная, шкаф с лентой, санузел, восемь кают, душевая, дверь в столовую. Каждая говорила мне одно из двух.

Эта не говорила ничего.

Там, где у остальных было «пустит» или «не пустит», у неё стояло пустое место. Ровно ничего, и в этом ничём стоял тон.

Он шёл из щели. В полную силу, ровный, низкий, он вставал в грудине и держал её изнутри. Пломба в нижнем зубе отозвалась первой, тонко, как отзывается стекло на голос. Слюна отдавала железом. Я начал считать себе пульс и сбился на шестом ударе: у тона был свой счёт, ровный, и мой под него не подстраивался. Тогда я повернул голову. Гул станции не изменился ни на волос, а тон стал тише слева и тяжелее во лбу.

И он звал так спокойно и так по-домашнему, как зовут обедать.

Я обнаружил себя у самой щели.

Так. Стоп. Кто меня сюда.

— Дан, — сказала Аглая. — Ты в жёлтом стоишь.

Никакого жёлтого там не было. Я отступил.

Тарас взялся за штурвал двумя руками.

— Просто проверю, ходит ли.

Штурвал пошёл. Легко, без усилия, будто смазанный вчера. Тарас крутанул его на два оборота вправо. Створка не двинулась. Он крутанул на три влево. Створка не двинулась.

Он отпустил, отошёл на шаг и вытер ладонь о бедро.

— Ходит в обе стороны и не делает ничего. Заклинившая створка держит штурвал. Сорванная резьба крутится вхолостую, с люфтом и стуком. А эта крутится честно, как новая, и створка её не слушает. — Он свистнул сквозь зубы. — Слышь. Когда ручка ходит, а дверь не слушает, это уже не дверь. Поговорку я сам придумал, прямо сейчас, но она от этого не глупее.

Из-за щели пришли шаги.

Сначала один, скребущий, потом второй, ровный, с звяком ключей, потом третий. Они прошли мимо нас справа налево, в том порядке, в каком мы сюда шли: Тарас, Аглая, я. Правая подошва скребла через шаг.

Это мы. Это мы идём сюда. Мы уже пришли.

Никто не проронил ни звука.

— Назад, — сказала Аглая.

Тарас развернулся сразу, Аглая следом. Я остался стоять лицом к щели ещё полсекунды. Может, секунду.

Второй раз она меня не окликнула. Она щёлкнула хронометром у меня за спиной, и я пошёл, и всю дорогу мимо неё чувствовал, что она смотрит.

Через тридцать метров нас догнал свет, зажёгся впереди и повёл до самого поворота, и всё кольцо до шлюза станция аккуратно показывала нам, что видит нас снова. В наушнике вернулась несущая, и Рина сказала что-то про то, что у неё тут пропало полторы минуты, и она их не отдаст.

Груз стоял в приёмной, где мы его положили. Сорок мест Aero-9 и чёрный контейнер на санках, у весов, на которых горела цифра.

— Ну и что мы с ним делаем? — сказал Тарас. — Аглая, я серьёзно. Если мы его тут бросим без подписи, это не «доставлено». Это «оставлено без приёмки». По бумаге это хуже, чем если бы мы его вообще не повезли. Первый же пристав скажет: груз чужой, вы его выкинули на мёртвой станции, гоните полную стоимость. А стоимость нам никто не называл.

— Я знаю, что скажет пристав. — Аглая стояла к нему боком и смотрела на стол. — У нас сорок две тысячи долга и мастер, который зачитал их при трёх стапелях. Он не поленится зачитать второй раз, и уже с приставом. Семьдесят за разгрузку нам платят по расписке. Расписки не будет.

— И?

— И вариантов три. Уйти пустыми. Бросить груз без подписи. Или сидеть тут и искать руку, пока не кончится воздух в баллонах. — Она посмотрела на хронометр и повесила его на пояс. — Первый вариант нам не по деньгам. Третий я только что попробовала, и мы нашли тетрадь, которая нас ждала. Значит, второй.

Она достала накладную, положила её на стол и придавила гайкой из ящика с крепежом, который стоял тут же, у весов.

— Пиши так, Рина: груз доставлен, приёмка не произведена, встречающих нет, накладная оставлена в приёмной третьего причала, время. И гайку эту я тут же и взяла, — сказала она громче, для всех. — Не унесла. Оставила.

— Аглая. — Тарас потоптался. — А если и это не сработает?

— Тогда будем работать на мастера. — Она пошла к переходу. — Двадцать минут до отхода.

Я вышел последним.

В нашем шлюзе после станции было тесно и низко, и воздух был свой, кислый, оборотный, родной. Первый же шаг по нашей палубе вышел легче, чем я его задумал: тяга отпустила, и тело стало на пять сотых чужим.

Док стоял у внутренней двери с аптечкой на ремне и погасшей сигаретой в пальцах.

Он посмотрел на Аглаю полсекунды, потом на меня, и подошёл ко мне.

— Голову ровно, — сказал он.

Я поднял руку к лицу и увидел на перчатке кровь. На подбородке было мокро. Она шла, наверное, давно, и я не заметил, когда началось.

— Это от тяги, — сказал я. — У них там единица и ноль пять.

Док взял меня двумя пальцами за запястье и стал считать. Смотрел он при этом мимо, в переборку, и губы у него шевелились.

Я стоял со шлемом под мышкой и складывал.

Запертая дверь бывает потому, что её кто-то запер. Открытая бывает потому, что кто-то её открыл. Обе понятны, и про обе есть кого спросить.

За два часа я не ошибся ни в одной двери на этой станции. Ни в одной.

Про эту мне не сказали ничего, и теперь я понимал почему: сказать было нечего. Её никто не запирал и никто не отпирал. Она открылась сама и так и осталась. Как остаётся дом, из которого вышли всей семьёй и не вернулись.

Все двери на Точке-12 были или заперты, или открыты.

Одна была ни то ни другое.

И тянуло меня только к ней.

Глава 05. Эхо

— Вот это всё, — сказал Тарас и выложил на кожух то, что осталось.

Две банки без этикеток, помятая с кашей, полпачки галет и жестянка с чаем, в которой давно был один запах. Он разложил их в ряд, как раскладывают детали, чтобы посчитать, чего не хватает. В машинном всегда стоит тепло от левого тракта, и от этого тепла всё кажется чуть съедобнее, чем оно есть.

— Раскладка была на четыре дня, — сказал Тарас. — Идут шестые. Это не на два дня. Это на два раза.

Голос у него шёл на полтона ниже обычного. Он не ложился: всю ночь тянул слабину на дальнем усе и пришёл сюда прямо оттуда, с ветошью в правой руке. Ветошь он потом искал по карманам ещё дважды.

Аглая стояла у входа боком, потому что иначе в машинном не стоят. Щель между кожухом и трубой у нас в плечо: шире не сделали, потому что тут когда-то стоял ещё один насос.

— Точка-12 молчит четырнадцатый день, — сказала она. — На нас висит сорок две тысячи. Семьдесят за разгрузку платят по расписке. Расписки нет вторые сутки. Марика не отвечает четвёртый день. Дальше сами.

— Дальше мы едим галеты и думаем красиво, — сказал Тарас.

— Дальше мы пишем акт.

Она вытащила из кармана сложенный лист и прижала его к кожуху ладонью, чтобы не сполз. Лист повело от тепла, угол загнулся вверх, и Аглая придавила его помятой банкой.

— Акт можно поделить на пятерых, — сказал я. — Он большой.

Никто не засмеялся. Я и сам услышал, что вышло громче, чем надо.

— Груз доставлен, приёмка не произведена, встречающих нет. Это у нас есть. Пристав спросит: почему нет. И вот тут мне нужна лента, съёмка и время. Моё честное слово пристав слушать не станет. А ленту посмотрит любой с улицы и скажет: там пусто.

Док сидел на ящике с расходкой, привалившись лопатками к стенке, и курил. Он спал так же, сидя, и ночью по храпу за стенкой было слышно, где он: два такта, пауза, три. Я слышал их с часу, потому что лёг в одиннадцать и в час проснулся.

С часу я не спал.

— Значит, идём второй раз, — сказал Тарас и почесал бровь тем же кулаком, в котором держал ветошь. — Ладно. А пить мы что будем, акт?

— Воду возьмём у них.

— Ты вчера сказала: ничего не выносить.

— Вчера и сказала. — Аглая перебрала ключи на поясе, туда и обратно, по одному. — Вода и воздух — расход. Он считается по тарифу, он пишется в журнал, и за него потом выставляют счёт живому, если живой найдётся. Вещи, бумаги, банки, тетради — не берём.

Тарас поглядел на банки в ряду и сказал тише:

— Мы вчера у них ничего не взяли и всё равно остались должны. Сегодня возьмём воду и будем должны за воду.

Никто ему не ответил. Наверху, в коробе над трубой, коротко проскребло: щелкун вышел на смену. Тарас поднял глаза к потолку, но даже не выругался, и это было хуже всякой ругани.

Рина влетела в машинное боком, как все, и с ходу зацепила плечом постирушку на трубе.

— Чьё это опять? Я вчера просила снять.

— Оно сохнет, — сказал Тарас.

— Оно сохнет третьи сутки, и на разгоне оно полетит в лицо тому, кто работает.

— Значит, у него будет чистое лицо.

— Тарас.

— Снимаю, — сказал он, и не снял.

Аглая ждала, пока это кончится. У неё есть такая манера: она не обрывает мелочь, она её пережидает, и от этого мелочь заканчивается быстрее.

— Рина. Ты идёшь с нами.

Рина набрала воздуха и выдохнула его молча. Потом сказала:

— Я иду.

— Ты снимаешь всё, что я скажу снять, и ничего сверх. Тарас остаётся на усах.

— Стой, — сказал Тарас. — Я вчера ходил.

— Вчера ты вязал усы, и сегодня ты вяжешь усы. Если что, ты нас сдёргиваешь за минуту. Для этого кто-то должен стоять снаружи и держать руку на лебёдке.

Он подумал секунду и кивнул. Против ремесла он не спорит никогда.

У меня к этому месту была готова целая речь. Я её всю ночь собирал, лёжа с открытыми глазами: про справочник схем, про то, что кольцо у пограничных станций одно на всех, про то, что без навигатора они будут ходить по чужому дому наугад. Я даже знал, где сделать паузу.

Док встал с ящика раньше, чем я начал.

— Навигатор идёт, — сказал он Аглае.

Я закрыл рот. Речь стала не нужна вся сразу, целиком, и я сглотнул и переступил с ноги на ногу, потому что деть её было некуда.

— Возвращаетесь по моему слову, — добавил он. — Не по хронометру. Скажу — назад, и назад.

— Почему? — спросил я.

Он глянул на меня в этом жёлтом дежурном свете, где не соврёшь про цвет лица, и потушил сигарету о ладонь.

— Потому что хронометр у Аглаи считает время. Я считаю тебя.

Аглая сняла хронометр и щёлкнула им.

— Полтора часа, — сказала она. — Не два. У нас в ходовой аптечке воздух на два, а вчера мы вышли впритык, и я не хочу ещё раз считать в уме на обратной дороге. И запишите себе все: отход в двадцать два ноль-ноль. С грузом или без.

Двадцать два ноль-ноль.

От кожуха тянуло теплом в спину, и я стоял и считал. От семи утра до отхода пятнадцать часов. Потом Точка-12 останется за кормой, и никто и никогда не пойдёт сюда вторым рейсом: сюда и первый-то раз пошли за тройную цену.

А мне туда надо.

Переходный рукав между нами и кольцом — гофрированная труба в полтора человека, с поручнем по одной стороне. Под ногами настил из решётки, а под решёткой полметра зазора и дальше ничего. Тарас нарастил рукав с вечера, потому что вставать вплотную к холодному причалу он отказался ещё вчера.

Рина шла первой и держалась за поручень двумя руками.

— Мне нормально, — сказала она.

— Никто не спрашивал, — сказала Аглая.

— Мне абсолютно нормально. Я просто держусь. Тут все держатся.

На середине она отпустила одну руку. Просто взяла и отпустила, и дальше шла так.

У наружного люка есть площадка, где рукав садится на кольцо, и там мы встали, потому что Тарас снаружи добирал слабину и попросил две минуты. Отсюда видно много. Молчун стоял сбоку, чуть ниже нас, на двух усах, маленький и кривой, с заплатой на левом борту, которую Тарас ставил четыре года назад и с тех пор красил трижды. Кольцо Точки-12 уходило вправо ровной дугой, и на нём горели причальные огни, все по регламенту, зелёный и белый.

А дальше был край.

Там, где рельс истончается, гул маршрута садится и делается редким, как дыхание спящего, и после него уже нет ни одной размеченной дороги. Смотрел я туда. Ничего не происходило. Две минуты никто ничего не говорил, и это была лучшая минута за шесть суток.

— Красиво, — сказала Рина.

Я не ответил и не повернулся.

Потом она щёлкнула тумблером на переносной, и лицо у неё поехало.

— Так. Аглая. У них трансляция говорит.

— И что.

— Она говорит не по часам. — Рина прижала наушник плотнее и заговорила очередями, как всегда, когда думает вслух. — Я с вечера слушаю их кольцо. За ночь у них прошло четыре объявления: пробы воды, смена фильтров, потом опять фильтры, потом доброе утро третьей смене. Я время выписала, все четыре легли ровно по часам, как расписание вахт. А сейчас идёт объявление, которого в этой четвёрке нет. И идёт оно не в свой час. То есть либо у них поехало реле по времени, либо...

Она замолчала и с ненавистью поглядела на переносную.

— Либо что? — спросила Аглая.

— Либо кто-то нажимает кнопку. И я это не докажу, потому что лента ночная осталась на борту, а тут у меня в руках коробка с наушником и всё. Я вам сейчас как та бабка: слышала, а показать нечего.

Аглая перевела взгляд на кольцо.

— Кнопку нажимают с пульта оповещения. Где он у них стоит?

— На сборном посту, — сказал я. — У основания третьего радиуса. У них по чертежу пост всегда там, где радиус входит в кольцо, чтобы смена из любой точки добежала.

Справочник схем я выменял в доке за две смены и помню его лучше, чем собственную каюту. Балаболка эта их стояла у меня в голове ещё до того, как Рина щёлкнула тумблером.

Тарас в канале перестал свистеть.

— Третий радиус, — сказал он. — Аглая, тогда сорок пять минут, и я вас дёргаю.

— Полтора часа, — сказала она. — Пошли.

На сборном посту горел свет.

Он там просто горел, ровно и постоянно, и не гас за спиной, как везде на кольце. Мы вышли из тёмного коридора в освещённый зал, и первые секунды я щурился.

Зал оказался широким и низким, и я сразу задел плечом угол стенда с графиком дежурств, потому что стенд у них висел прямо в горловине. Аглая пошла влево, к нише с пультом. Подошва скрипнула по полу так, что стало слышно, до какого блеска этот пол драили каждую смену. Скамьи вдоль стен, табло сбора над выходом в радиус, настенные часы над табло. По левой стороне ряд шкафчиков со скафандрами: номер выбит на дверце, а фамилия написана от руки, разными почерками, и часть подписана поверх старых.

Всё вылизано. И в стене напротив входа отражался весь зал, вытянутый и мутноватый, как в плохом зеркале.

Здесь было сухо. Щипало в носу, ткань комбинезона потрескивала при движении, и, когда я взялся за косяк, в ладонь коротко кольнуло искрой.

И здесь была ещё одна вещь, о которой я промолчал.

Со вчерашнего дня меня тянуло к той створке в конце радиуса, ровно и в одну сторону, как тянет на запах еды. А тут тяга шла сквозь зал вбок и наискось, будто дорога вела через комнату, а комната была ей не нужна.

— Пульт в нише, — сказала Аглая. — Рина, снимай сначала общий вид.

Рина подняла переносную, ткнула большим пальцем запись и не сняла ничего.

— Вы слышите?

Я слышал. Мы все слышали.

В зале разговаривали люди. Много. Слитно, вразнобой, с той плотностью, какая стоит в столовой перед сменой: кто-то смеялся коротко и на выдохе, кто-то стучал дверцей, кто-то жевал, кто-то тянул на весь зал, что фильтры опять забило и он больше в эту нишу не полезет.

Зал был пуст.

Мы полминуты искали динамик. Аглая обошла нишу, коротко кашлянула в кулак от сухого воздуха и полезла смотреть за стенд; я задрал голову к решёткам; Рина крутилась на месте с переносной в вытянутой руке и вдруг остановилась.

— Динамик тут ни при чём, — сказала она. — Динамик у них один и вон он. Из динамика всё идёт из одной точки, я бы это услышала сразу. А тут звук идёт отовсюду и с правильных расстояний. Понимаете? Тот, кто про фильтры, он дальше. Тот, кто жуёт, он вот здесь, у второй скамьи. Оно расставлено по залу. Так динамик не умеет.

— Пятнадцать минут, — сказал док в наушнике.

Дверца шкафчика хлопнула. Первая слева, за ней соседняя, потом третья, и дальше по ряду, по одной, с паузами ровно такой длины, за какую успеваешь достать своё и закрыть за собой. Скамья у стены скрипнула и просела: сначала в одном месте, потом рядом.

Аглая подошла и положила ладонь туда, где просело.

Подержала.

Убрала руку и спрятала её за спину, как вчера у чужого комбинезона на крючке.

— Дан, — сказала Рина очень тихо. — Не туда смотри. В стену смотри.

Я посмотрел в стену.

В ней был полный зал народу.

Нет. Нет-нет-нет.

Люди сидели на скамьях и стояли у шкафчиков. Обычные, в рабочем, в таких же серых комбинезонах, как на крючках в жилом кольце. Один сидел с мокрой головой и вытирал её рукавом, и рукав у него потемнел. Двое у стенда договаривались доиграть партию после смены и спорили, чей ход. Женщина в возрасте искала свою кружку и вслух говорила, что её опять взяли. Мужчина у входа доедал на ходу и, доев, сунул ложку в нагрудный карман, как суют её те, кому лень идти до мойки.

Один поправил чужой комбинезон, висевший на крючке косо.

Я обернулся к залу.

В зале никого не было. Скамьи пустые, у стенда пусто, ложки нет, кружки нет.

Оглянулся на стену — и они там были все.

— Часы, — сказал я.

Настенные показывали тринадцать десять. Аглая, не глядя, повернула хронометр циферблатом к себе.

— Восемь сорок, — сказала она.

Табло сбора над выходом загорелось. И тогда пошла трансляция.

Женщина читала по бумажке. Слышно было, как она добирает воздуха в середине фразы, и как на слове про смену спотыкается и берёт его заново, с той же самой короткой запинкой, по которой мы вчера все узнавали объявления про пробы воды. Она назвала смену и попросила собраться. Никого не поторопила.

— Это она, — сказала Рина. — Это тот же голос. Это не диктор, диктор так не запинается, это кто-то свой, кого посадили начитать сетку, потому что больше некому...

Она замолчала, потому что в отражении начали вставать.

Они вставали спокойно. Так встают на планёрку: кто-то договаривал фразу, кто-то допивал, женщина с кружкой наконец её нашла и поставила на скамью донышком вниз. Никто не оглядывался на дверь и не смотрел на потолок.

Впереди у выхода в радиус стала женщина. Со спины: короткая стрижка, комбинезон, руки в карманах.

Не оборачивайся.

Она обернулась вполоборота, и лица я толком не разобрал, потому что отражение мутное, а свет за ней.

Она сказала одну фразу.

Короткую. Я слышал её и не разобрал ни слова. По интонации так говорят «пойдёмте, я покажу».

И они пошли.

Спокойно, в два ручья, потому что горловина узкая. Один пропустил всех вперёд и присел завязать шнурок, потом догнал. Никто не бежал. Никого не тащили. Никто не оглянулся.

— Сорок пять, — сказал док в наушнике.

Зал в отражении опустел. И тогда с другой стороны вошёл человек с толстой тетрадью в сером картоне. Он сел на край скамьи, дописал строку, поставил подпись, подчеркнул её и положил на колено ладонь, как кладут, когда всё сделано. Потом встал, дошёл до ниши, погасил там свет, сунул тетрадь под мышку и вышел в тот коридор, что ведёт к лестнице.