Порог. Сломанная дверь. Том 1

— Причал третий, — сказала Рина.

Она сидела на ящике с переносной панелью на коленях, наушник на одном ухе.

— Повтори, — сказала Аглая.

— Я вызвала по всем рабочим. По служебной. По аварийной ручной, той, где надо ключом. — Рина подняла на нас лицо. — Мне ответили. Автоматом. Разрешение на швартовку выдано, борт опознан, причал третий, кольцо под давлением, шлюз в готовности. Всё по форме, всё по регламенту Гильдии. Голоса нет. Приветствия нет. Даже строчки «встречающий такой-то» нет, а она в форме есть, там для неё поле.

— Кто-то нажал кнопку?

— Никто не нажимал. Это диспетчерский автомат, он выдаёт разрешение сам, если причал свободен и борт в списке ожидаемых. — Рина сняла наушник совсем и положила его на панель, чего за весь рейс не делала ни разу. — Капитан, мы у них в списке ожидаемых. А в список борт вносит человек, руками, с пульта диспетчерской. Автомат себе гостей не назначает. Люди у них молчат тринадцатый день. Значит, нас вписали до того, как они замолчали. Позже было некому.

Ждут. Тринадцать дней ждут.

— Мы вышли из Тупика пять дней назад, — сказала Аглая.

— Знаю.

— Марику мне сдал мастер в тот же день, к обеду. Кто внёс нас в чужой список за восемь дней до того, как нас наняли?

Рина открыла рот и закрыла. Ответа у неё не было, и она первый раз за рейс не стала его выдумывать.

Тарас в это время воевал со стойкой. У третьего шлема третий год подклинивает стопорное кольцо, и он его не крутит, он его уговаривает: бьёт ладонью в одно и то же место у затыльника, снизу вверх, три раза. Место отполировано этими ударами до блеска, как ручка двери в конторе.

Кольцо щёлкнуло и село.

— Уговорил, — сказал Тарас в тишину. И сразу, без перехода: — Аглая, я против.

— Говори.

— Мы возчики. — Он поставил шлем на стойку. — Там у них машина крутит вал при выключенном моторе, вот что там. Значит, либо весь экипаж лежит в одном месте, и тогда это дело Гильдии, а не наше, и лезть я туда не буду. Либо в кольце пусто, и тогда бумагу подписывать некому. Хоть так, хоть эдак, мы ставим ящики в пустой коридор и уходим. Мёртвому за подпись не платят, Аглая. Поговорку я сам придумал, но она от этого не глупее.

Аглая большим пальцем поддевала замок на своём шлеме и отпускала, поддевала и отпускала.

— Мы ставим ящики в пустой коридор, — повторила она. — И приходим в Тупик без остатка. Сорок две тысячи долга, Тарас. Мастер зачитал их вслух при трёх стапелях. Он не поленится зачитать второй раз, и уже с приставом.

— Я хочу знать, — сказала Рина. — Я не про деньги. Я четвёртый день слушаю железку, которая отвечает на повторы, и мне надо увидеть, кто её так научил.

— Тебя никто не спрашивал.

— Знаю, — сказала Рина. — Всё равно хочу.

Док стоял у переборки со своей тетрадью под мышкой. Аглая держала на нём взгляд дольше, чем ждут ответа. Тарас отвёл глаза первым.

На меня она не посмотрела вовсе.

— Мы не герои, — сказала она. — Мы груз. Груз надо довезти до руки, которая распишется. Не до причала. До руки.

Она сняла с пояса хронометр и щёлкнула им.

Тарас первым потянулся за шлемом.

— Идём трое. Я, Тарас. Третьего мне скажет док: за борт у меня людей выпускает врач, так заведено. Рина на связи с борта, док на шлюзе с аптечкой. Два часа по хронометру. Груз выставляем в приёмный, ищем живых, берём подпись, уходим. Ничего не открывать. Ни одной двери, ни одного щитка, ни одной банки консервов. Тарас, стык.

Я успел просчитать, много ли она знает, и не досчитал ни до чего. Она не смотрела на дока, когда это говорила, и он на неё тоже.

— На усах встану, — сказал Тарас. — Не притираясь. Кинем два уса на кольцо, держимся в полуметре, ходим по рукаву. Причал холодный, я в него бортом не полезу.

— Долго?

— Быстрее, чем притираться. И отойти можно за минуту, если приспичит.

— Делай.

Док перехватил меня у стойки, за локоть.

Он молчал. Взял запястье, нашёл пульс и стал смотреть в стену, и я стоял и слушал вместе с ним, как у меня под его рукой колотится быстро и вразнобой. Он отпустил. Достал тетрадь, отчеркнул в ней что-то ногтем и писать не стал.

— Смотрю тебя не там, где собирался, — сказал он. — Здесь у меня нет ни света, ни времени, ни места, куда тебя положить. Свет мне нужен, чтобы заглянуть тебе в глаза. Я его не получил.

— Док.

— Ты понял, что я насчитал.

— Понял.

— Мы договаривались.

Отшутиться я мог. У меня было наготове три штуки, одна даже хорошая, про то, что у меня так перед каждым чужим причалом. Я держал шлем за ободок и понимал: если я сейчас пошучу, он меня снимет, и будет прав, и я останусь на борту, а она будет в трёхстах метрах, и я буду слушать её через палубу двенадцать часов.

— Док, пусти меня.

Он поднял глаза.

— Я прошу, — сказал я. — Я тебя прошу. Без навигатора туда нельзя. Пограничные лепили по одному чертежу: кольцевая планировка и четыре радиуса, все одинаковые, разметка по гильдейскому стандарту, и по ней заблудится любой, кто не ходил. У меня справочник этих схем, я его выменял в доке у сменщика за две смены и с тех пор помню наизусть. Аглая ходила по такому кольцу двадцать лет назад. Тарас не ходил вообще.

Всё это было чистой правдой, от первого слова до последнего. И всё это было ложью, потому что настоящую причину я ему не сказал.

Док досчитал что-то про себя, губы у него шевельнулись. Потом он закрыл тетрадь.

— Два часа, — сказал он. — Если потечёт носом — сразу назад. Не «дойду до угла». Сразу.

Он повернулся к Аглае, через палубу.

— Навигатор идёт.

— Принято, — сказала Аглая.

Док пошёл разбирать аптечку, и я понял, что он только что сделал то же самое, что делаю я четвёртый день: промолчал.

Рина, собирая переносную, вдруг сказала в наушник:

— Привет, дед.

— Чего? — обернулся Тарас.

— Ничего. — Она сдвинула наушник и покраснела пятнами. — Там ретранслятор на сто девятнадцатой. Он один остался. Диспетчершу с Гребёнки я потеряла в десять, рудовоз потеряла в час, а этот сидит и читает прогноз по узлам в пустоту. Ему никто не отвечает уже лет пятнадцать.

— И ты с ним здороваешься.

— Я с ним здороваюсь, — сказала Рина с вызовом. — Он хотя бы говорит.

Мы влезли в скафандры. Тарас проверил мне стык на шее и дёрнул за плечевой ремень.

— Затяни. Не затянешь — я тебе его затяну вместе с ключицей.

В шлюзе стало тесно втроём.

Насос взял на себя. Он вытягивал воздух из отсека, и его высокая нота лезла в уши и глушила всё. Я стоял у внутренней двери, шлем ещё не заперт, откинут на затылок, и слушал этот вой.

Насос дошёл до порога и отсёк.

И в тишине, которая осталась, стало слышно её.

Точка-12 не молчала. Она ответила нам разрешением на швартовку. Причал третий. Она отвечала на каждый вопрос, который ей задавали приборы, спокойно и по форме.

Она не отвечала только на голос.

А низкая нота, которая тянула меня с самого обеда, шла из-под всей этой исправности, изнутри, и у неё было направление, как у коридора. Там, куда мы сейчас пойдём, был поворот, и за поворотом ещё один, и она вела туда так же уверенно, как маршрут ведёт корабль.

На станции работало всё. Не работали только люди.

И это была единственная поломка, которую никто из нас не умел чинить.

Глава 04. Порог-12

НЕ СТОЯТЬ В ЖЁЛТОМ, КОГДА ИДЁТ ЛЕНТА. Трафарет был старый, буквы протёрлись на сгибе, и по ним кто-то от руки, шариковой ручкой, дописал: «Серёга, это про тебя». Ручку прижимали сильно, бумага под буквами продавилась.

— «Серёга, это про тебя», — прочитал Тарас вслух у меня из-за плеча и снова взялся за наружную кремальеру. — Слышь, Аглая. Тут кто-то за порядком следил.

Створка третьего причала пошла легко, без шипа и без перепада: у них стояло такое же давление, как у нас, до десятых. Тарас всё равно достал анализатор, воткнул щуп в щель и подержал двадцать секунд.

— Кислород двадцать один, — сказал он. — Углекислый в норме. Влажность у них выше нашей, они её не сушат. Аглая, тут можно дышать.

— Шлемы откинуть, перчатки оставить, — сказала Аглая. Сняла с пояса хронометр, щёлкнула им и повесила обратно. — Два часа.

Я откинул шлем на затылок и вдохнул.

Пахло чужим домом. Мылом, травяным, дешёвым, и поверх него едой: тушёное, с луком, вчерашнее. У нас на Молчуне все переборки до самого мостика пропитаны кислым духом оборотной воды, и я шесть лет думал, что так пахнет везде, где живут. Тут пахло так, как пахнет у столовой на другой день после готовки.

Две недели. Две недели никто ничего тут не готовил.

Я подумал это и тут же себе объяснил: у них замкнутый контур, фильтры гоняют один и тот же воздух по кольцу, запаху деться некуда. Объяснение было слабоватое, но оно было первым, и я его взял.

Шаг вперёд дался тяжелее, чем я рассчитал.

У них стояла своя тяга, чуть выше корабельной, и разница выходила крошечная, а нога об неё спотыкалась. Как когда несёшь пустое ведро, а оно оказывается с водой. Тарас впереди меня качнулся и поймал ладонью косяк.

— Ух ты. Сколько у них?

— По чертежу единица и ноль пять, — сказал я. — Гильдейский стандарт для пограничных.

— Пять сотых, — Тарас потоптался, привыкая. — Пять сотых, а поясницу уже чувствую. Через два часа я у вас буду дед.

Свет зажёгся сам.

Не весь, а участком: две панели впереди над нами, потом ещё две дальше, и так, ступенями, метров на пятнадцать вперёд по изгибу. Мы двинулись, и полоса поехала с нами. За спиной панели гасли одна за другой, с задержкой в несколько секунд, ровно, без мигания.

Я обернулся. Позади было темно до самого шлюза.

— Датчики движения, — сказал Тарас. Подсветил фонарём кожух панели, поискал глазами следующую и присвистнул сквозь зубы. — И ведь работают. У нас в Тупике такие ставили в конторе, они за год начинали гасить свет прямо на людях.

Станция видела нас и показывала это. Всю дорогу.

Приёмная была за поворотом: широкий отсек с рольгангом вдоль стены, платформенные весы, стеллаж с пустой тарой, стол под бумаги. Я поймал себя на том, что вытер подошвы о комингс, прежде чем войти. У нас на Молчуне я такого не делаю никогда.

Мы разговаривали тише, чем надо в пустом отсеке. Все трое.

Тарас закатил первый ящик с наших санок и остановился перед лентой.

— Аглая, можно я ей на ленту положу? — спросил он и сам услышал, как это звучит. — Ну а кого мне спрашивать.

Он поставил ящик и отпустил.

Лента пошла.

Она взяла ящик и потащила его к весам, тихо, без рывка, ролики шли мягко, смазанные. На торце весов зажглась цифра. Лента дошла до конца, встала и стала ждать следующий.

Тарас смотрел на это секунды три.

— Тьфу, — сказал он. — Тьфу на тебя. Она нас ждёт. Она стоит тут две недели, а как я ей груз положил, сразу поехала. Аглая, ты понимаешь? У них всё готово принять. Стеллаж пустой, тара стоит, весы на нуле выставлены. Приёмщика нет.

— Ставь остальное.

— Я ставлю. Я просто говорю: сорок минут на разгрузку, и всё это ляжет на пол и будет наше. Мы его довезли. Мы его на весы положили. И это стоит ровно ноль, потому что бумагу подписывает рука.

— Тарас.

— Молчу.

Он не молчал. Он ставил и говорил, и каждая фраза у него рвалась о следующее место.

— Смазка свежая. — Ящик. — Месяца два, не больше, я такую по запаху беру. — Ящик. — И положена по уму: он не наляпал на обод, он прошёл по оси, там, где её съедает. — Ящик. — Вот тут человек делал. А в Тупике у нас выполняли.

Голос у него в этом отсеке возвращался откуда-то сбоку, с задержкой, будто кто-то повторял за ним в четверть громкости. Кольцо было длинное и пустое, и оно отвечало на каждое слово.

Мы возили санками, по восемь мест за ход. На пятом ходу в приёмной стояли все сорок мест Aero-9, и чёрный контейнер мы завели последним, вдвоём, не снимая с санок. Аглая на него не смотрела. Она смотрела на стол.

В наушнике щёлкнуло.

— Молчун — группе, — сказала Рина. — Слышу вас как будто вы у меня в кружке сидите. У них ретрансляция по кольцу работает, я на ней и еду. Дан, ты дышишь как загнанный.

— Я гружу.

— Ты полтора ящика погрузил.

— Я тяжёлый, — сказал я. — Тут тяга выше.

— Сто десять, — сказал в канал док.

Ни вопроса, ни продолжения. Он просто дал знать, что сидит там с часами и считает. Про меня он не сказал ни слова, и это было хуже, чем если бы сказал.

Тон был здесь.

Он стал ближе. Угол я всё равно чувствовал, только выбрать между четырьмя радиусами не мог: тон шёл отовсюду одинаково близко, будто источник стоял сразу за каждой переборкой. Я списал это на стены: железа много, объём большой, звук идёт по кольцу. Так себе объяснение. Другого у меня не было, и я взял его.

Аглая обошла стол, отодвинула стул, задвинула обратно. На стене над столом висел лист под плёнкой.

График смен. Разлинованный на неделю вперёд, с фамилиями по столбцам: фильтры, камбуз, причал, выходной. Первые сутки были отмечены галочками от руки, каждая в своей клетке. Дальше клетки шли пустые и расписанные до конца недели. Кто-то составил его заранее, как составляют всегда, потому что в начале смены некогда.

У кого-то тут на завтра стоял выходной. Так. Стоп.

— Аглая, — сказал я.

Она подошла и прочитала. Ключи на её поясе звякнули и встали.

— Даты, — сказала она.

— Тринадцать дней назад начинается. Галочки только на первый день.

Прочитала, отвернулась и вернулась к листу. Потом сказала, глядя в него:

— Порядок такой. Приёмная, пульт, жилое кольцо, назад. Ничего не открываем. Ничего не берём. Два часа.

Мы пошли, и свет поехал с нами.

Я думал, что мы идём смотреть, что здесь случилось. Мы шли по чужому расписанию.

Диспетчерская сидела над причалами, на верхнем ярусе, и лестница туда шла крутая, с истёртой полосой посередине каждой ступени. Я считал ступени и на восемнадцатой понял, что дышу чаще, чем должен на восемнадцати ступенях. Пять сотых. Всего пять сотых.

Тарас на площадке остановился и махнул рукой вниз.

— Я к щитку. Посмотрю, чем они тут живут при потушенном свете. Кто-то же им греет воду две недели.

— Пятнадцать минут, — сказала Аглая.

В диспетчерской было светло и тихо. Пультов шесть, живой один: маячный, на нём шла короткая полоска в такт реле, которое щёлкало где-то под полом раз в полминуты. Заика. Четвёртый день Рина слушала эту железку, а она сидела здесь, размером с тумбочку, и мигала в пустую комнату.

Кружки стояли на сушилке вверх дном. Три штуки, вымытые до скрипа. Стулья задвинуты все до одного, вплотную. У нас в рубке стул задвигают, когда с него встают навсегда.

Аглая нашла тетрадь.

Толстая, в твёрдой обложке, разграфлённая от руки под линейку: дата, смена, подпись, замечания. Машинный лог у них шёл своим ходом, на ленте, а сверху человек тринадцать лет писал то же самое рукой. Почерк ровный, без наклона, цифры одинаковой высоты. Замечания короткие: «поверка датчиков — норма», «замена ленты», «третий насос шумит, смотрел, шумит по подшипнику, заказан».

Последняя запись была за две недели до сегодняшнего дня. Четырнадцать десять.

Она была дописана до конца. Подпись, черта под подписью, как под всеми предыдущими. Следующая строка пустая.

— Читай вслух, — сказала Рина в наушнике. — Дан, читай, я записываю.

Я читал. Аглая листала назад, страницу за страницей, и её палец шёл по столбцу «замечания» сверху вниз, быстро, как ищут одно-единственное слово.

Палец встал.

— Вот, — сказала она.

Несколькими строками выше последней записи, между поверкой датчиков и заменой ленты, той же рукой, тем же почерком, той же ручкой:

«Ожидается борт Молчун, причал третий. Груз принять, разместить в приёмной. Т. Олех».

Я прочитал это вслух. В наушнике стало слышно её панель: шорох ленты, щелчок тумблера и пустое место там, где у Рины всегда идёт очередь слов.

— Ещё раз, — сказала она.

— «Ожидается борт Молчун, причал третий».

— Дата.

Я назвал дату.

— Значит, я утром сказала неправильно, — сказала Рина, и голос у неё пошёл быстрее и выше. — Я сказала: нас вписали в список ожидаемых до того, как они замолчали. Я так сказала, потому что иначе некому. А теперь смотрите, что получается. Это не список. Это тетрадь. Он это писал рукой, в рабочем порядке, между поверкой датчиков и заменой ленты, у него в тот день ещё насос шумел по подшипнику, и он его записал, и заказал подшипник, и в этот же день…

Она оборвалась. Зашуршала лента.

— Стоп. Я ещё раз посчитаю.

Ключи Аглаи звякнули и встали. Я слышал в микрофоне собственное дыхание и ничего больше.

— Восемь, — сказала Рина. — Ровно восемь суток. Он записал нас за восемь дней до того, как Марика пришла к вам в весовую с чипами. Я не понимаю, как это.

— Никак, — сказала Аглая.

Она сняла с пояса флягу. Отвинтила крышку, подержала и завинтила обратно, не отпив.

Над маячным пультом висела табличка, привинченная двумя винтами: «Нач. станции Т. Олех».

— Кто такой Олех? — спросил я.

— Вот. — Аглая положила на табличку палец. — Начальник станции. Тринадцать лет писал от руки то, что за него пишет машина. Это, Дан, называется хороший работник на плохой должности. Их сюда и ставят.

Остекление шло от пояса до потолка, во всю дугу, и в нём стоял наш причал.

Молчун держался на усах в полуметре от кольца, кривой, короткий, с заплатой на левом борту, которую Тарас варил третий год и которая теперь была светлее остального железа. Он выглядел маленьким. За ним начинался край, и там гул маршрутов кончался, и дальше по этому краю, в двух сутках хода, лежала развязка, куда шесть лет назад ушёл отец. Дальше его никто нигде не записывал.

Плечи у меня опустились сами. Я стоял без веса на ногах и не считал время, и сколько его прошло, узнал по хронометру Аглаи, когда она его щёлкнула.

Схема висела у выхода.

Обычная гравированная табличка со стрелками эвакуации, такую вешают у каждого пульта: кольцо, четыре радиуса, квадратики отсеков, ходы, гермостворки. Я знал её до того, как увидел, я её выучил по справочнику в шестнадцать лет.

И вместе с ней я знал ещё кое-что.

Про каждую дверь на этой табличке я знал, пустит она меня или нет. Просто знал, как знаешь, что чайник горячий, ещё не тронув его. Дверь в санузел за спиной — пустит. Люк в кабельный канал под полом — не пустит, он на замке. Дверь в аппаратную — пустит. Шкаф с запасной лентой — не пустит.

Дверь за спиной я толкнул. Она подалась.

Люк нашёл по схеме, присел и дёрнул скобу. Замок держал.

Аппаратная подалась. Шкаф с лентой был заперт на личный код.

Ни один нормальный человек не стал бы проверять четыре двери подряд посреди мёртвой станции. Я проверил и молчал об этом, и трогал языком этот зуб дальше.

— Ничего нет, — сказала Аглая. Она задвинула последний ящик стола. — Ни акта, ни ведомости. Право подписи здесь у одного, и он не за столом.

Ящики стола, значит, тоже двери. Правило было для меня. Спорить с этим я не собирался.

— Ну, тогда ждём подписи до пенсии, — сказал я. — Зато не торгуется. Первый заказчик за рейс, который не торгуется.

Шутка легла в пустой отсек и там осталась.

— Идём в жилое. — Аглая сняла хронометр, посмотрела и повесила. — Час десять. Подпись — это рука, Дан. Рука ходит по каютам.

Тарас ждал нас внизу у лестницы и вытирал ладони о бёдра.

— Живут они так, — доложил он. — Реактор в дежурном, крутит сам себя. Вода греется по расписанию, я по манометру смотрел, там график, и он его держит. Контуры в норме, ни один клапан не хлопает. Всё выключено правильно, Аглая. Как выключают, когда собираются вернуться и включить.

Он стянул перчатку и провёл пальцем по внутренностям щитка, который так и остался незакрытым, как трогают ткань на рынке.

— Вот тут смотри. Пайка. Он её сначала прогрел, потом посадил, потом протёр. Три движения, а мог одно. — Тарас натянул перчатку обратно. — Мне бы этот парень понравился.

Жилой сектор начинался за поворотом кольца, и там нас встретила машина.

Низкая, широкая, с щётками, она ползла по полу и подметала то, что подметать было нечего. Пол блестел. Машина дошла до наших ног, встала, подумала, объехала Тараса по дуге и поползла дальше своим маршрутом.

— Здорово, коллега, — сказал Тарас ей вслед.

Из динамика под потолком заговорили.

Женский голос, спокойный, домашний, без всякой дикторской постановки: «Третья смена, доброе утро. Напоминаю: пробы воды сдать до девяти. Кто вчера не сдал, тот сдаёт сегодня, и я знаю, кто это». На слове «сдаёт» она запнулась, коротко, и поехала дальше.

Динамик щёлкнул и выключился.

Тарас остановился и два раза потрогал фонарь на поясе, проверяя, на месте ли.

— Это запись, — сказал я. — По расписанию.

— Да я понял, что запись. Просто голос знакомый. Не её, а вообще.

Столовая была большая, на двадцать человек, с длинными столами и стойкой раздачи. Подносы составлены стопкой. Кастрюли перевёрнуты на решётке, вымытые. Ветошь на кране висела чистая, расправленная за уголки, чтобы сохла. Пахло остывшим жиром и чужими специями, которых я не знал по именам.

У светового короба стояли банки.

Обыкновенные банки из-под консервов, шесть штук, в них земля и лук. Автомат капал в них по трубке раз в час. За две недели перья вымахали в полметра и легли на стекло, потому что упереться им было не во что. От банок тянуло сырой землёй, и это был единственный запах на станции, который ничего не значил.

Единственная вещь тут, которая за тринадцать дней выросла.

— Дежурство по камбузу, — прочитал Тарас со стены. — Четыре фамилии. Одна зачёркнута, сверху другая. Менялись.

Он прошёл вдоль стойки, приподнял крышку котла, заглянул и опустил.

— Слушай, а кормили тут хорошо. Ты понимаешь, что это? Это котёл на двадцать человек с двумя отделениями. Это значит, у них было первое и второе. Каждый день. Не через день, когда повару не лень.

Он открыл ящик под стойкой, посмотрел и закрыл.

— Специи не казённые, кто-то с собой вёз. Соль крупная. Уксус. Сушёное что-то, я такого и не пробовал. — Он выпрямился. — Я три года ем порошок, который надо развести, и он всё равно на вкус как коробка. У нас паёк на четверо суток, а идём пятые, и Рина банку скребёт по кругу, чтобы её на дольше хватило. А тут двадцать рож садились за стол и брали добавку.

Он снял с полки банку и повертел в руках.

— Мясо. Настоящее. Я бы за такую столовую пошёл на пограничную хоть завтра, вот честно, сюда бы и пошёл, к ним, на любую…

Он замолчал сам, на середине.

Никто ему не ответил. Лента над стойкой ползла, автомат капнул в банку с луком, и это было всё, что в столовой звучало.

— Поставь, — сказала Аглая.

— Аглая, оно пропадёт.

— Поставь. Всё, что мы отсюда вынесем, потом назовут тем, за чем мы сюда приходили.

Тарас подержал банку ещё секунду и вернул её на полку. Ровно, этикеткой вперёд, как стояла.

— Извини, — сказал он полке.

В наушнике Рина спросила про воду.

— Слушайте, а душевая у них где? По чертежу она должна быть в конце жилого, у торца.

— Она у них посередине, между кубриками, — сказал я. — Перестроили, наверное. Справочник у меня старше станции.

— Ну и как?

Тарас заглянул.

— Восемь леек, — доложил он честно. — Полотенца сложены стопкой, сухие. Кран горячий, я тронул, пошла сразу, ждать не надо. Они её изо льда гонят, тут её девать некуда.

Рина не ответила.

— Рина.

— Слышу, — сказала она. И после паузы, уже без всякой скорости в голосе: — Дан, они бы вернулись. Кто угодно вернётся туда, где горячая вода задаром. Живой пришёл бы помыться. Мёртвый лежал бы здесь. А тут ни того, ни другого, у них вода льётся, и никого.

Дальше она отвечала односложно. Тарас за всю дорогу ни разу её не поддел.

Каюты шли по обе руки. Открытых было большинство: койки заправлены, комбинезоны сняты с крючков и унесены, у кого-то на тумбочке фонарь на зарядке светит зелёной точкой тринадцатый день. В одной на переборке висел детский рисунок, приклеенный тремя разными кусками ленты в три разных времени: старая лента пожелтела, средняя посерела, свежая ещё блестела. Его возили с собой и подклеивали, когда отваливалось.

Аглая, проходя мимо, протянула руку и поправила чужой комбинезон, висевший на крючке косо. От комбинезона пахнуло стиральным порошком, цветочным, каким у нас на борту не пахнет ничего.

Потом она посмотрела на свою руку и убрала её за спину. Мы оба сделали вид, что смотрим в другую сторону.

По дороге я угадал ещё кладовую на втором радиусе, дверь в столовую и обе двери душевой. Все три раза сошлось.

Тон в жилом кольце встал по-другому.

Он перестал быть вокруг и стал впереди. Он шёл из-за жилого сектора, из третьего радиуса, и тянул ровно, как тянет за рукав тот, кто знает дорогу. Я поймал себя на том, что иду по кольцу не по схеме из справочника, а по нему. Ноги сами держались правой руки, ближе к тому повороту.