Порог. Сломанная дверь. Том 1

Наверх. К верхнему ярусу, в диспетчерскую, где мы её вчера и нашли.

Часы на стене показывали четырнадцать десять.

Свет в зале погас.

И зажёгся снова. Часы показывали тринадцать десять. У шкафчиков стучала первая дверца.

— Девять сорок, — сказала Аглая. — Час. У нас на это ушёл час.

Она сказала это ровно, и только на слове «час» голос у неё сел, как садится сорванная нота. Крышку фляги она отвинтила и завинтила обратно, не отпив.

— Стоп, — сказала Рина. — Стоп-стоп-стоп.

Она вцепилась в переносную двумя руками и слушала, наклонив голову, и лицо у неё было злое, как у той, кто считает в уме и боится сбиться.

— Оно пишет, — сказала она.

— Что.

— Оно не показывает нам кино, Аглая. Оно пишет. Слушайте. В первый раз этого не было.

Я послушал. В гомоне были наши шаги от входа. Скрип нашей скамьи, той, где Аглая держала ладонь. И её кашель в кулак, короткий, сухой, тот самый, что был у неё, когда мы искали динамик.

— Мы уже внутри, — сказала Рина. — Оно пишет поверх. Оно час назад записало их, а сейчас записывает нас, и я не знаю, что оно с этим делает дальше, потому что я такого никогда...

В наушнике заговорил Тарас, и слова у него оборвались на середине.

— Аглая, я на дальнем усе перетянул, и теперь у меня по датчику...

Несущая пропала. Ровно, без хрипа, будто выключили тумблер.

— Связь, — сказала Рина. — У меня нет ни канала, ни ретрансляции, вообще ничего. Ни Тараса, ни дока. Глухо, как в бочке.

Аглая оглядела нишу и выход в радиус.

— Двадцать минут у нас осталось, — сказала она. — Снимаем пульт и уходим.

Тарас пришёл через четыре.

Он вышел из тёмного коридора в самый гомон, с фонарём в руке и с разводным ключом на поясе, и первое, что он сделал, это закрылся от света ладонью, в которой держал фонарь. Фонарь он так и не выключил. Второе — увидел, что зал полон.

Я не знаю, что он увидел. Я думаю, он увидел то же, что мы, только с ходу и без всего, что было до этого: светлый зал, много народу, все встают и идут к выходу.

И он пошёл с ними.

Пошёл он обычно, как ходят по своим делам: развернулся вполоборота, пропустил кого-то, поправил фонарь и двинулся в общем ручье, потому что все двинулись.

Куда, дурак.

— Тарас! — Аглая взяла его за плечо.

— Сейчас, — сказал он нормальным голосом. — Минуту.

И пошёл дальше.

Она вцепилась в него двумя руками, упёрлась ногой в скамью, и он потащил её за собой, как тянут за рукав того, кто идёт по своим делам и не считает, что его держат.

И я знал, куда они идут.

Это надо объяснить, и я не умею. Вчера так было про двери: пустит, не пустит, и всё. А тут я знал про пол. Знал, где шли ноги: как горловина сужается у второй скамьи, потому что там угол; где ручей разделился надвое и снова сошёлся; где один присел со шнурком и все обтекли его слева. Так ночью на пустыре нога сама находит тропу, которую глазами не видно: там земля твёрже, и ты идёшь по ней, не думая. Дорога лежала через зал наискось и дальше в третий радиус.

Ноги у меня стояли ровно на ней.

И я понял единственную вещь, которую тут можно понять. Оно писало поверх. Оно повторяло час и подписывало в него всех, кто в него зашёл. Значит, ему нужно то, что уже было.

Значит, надо дать ему то, чего не было.

Я шагнул вбок, встал поперёк дороги и взял Тараса за ремень.

И не пошёл.

Все шли. Я стоял.

Гомон рассыпался: голоса разъехались по времени, кто-то договорил фразу дважды, смех оборвался на середине. Отражение в стене сбилось с шага, как сбивается строй, когда передний останавливается. Женский голос по трансляции повторил одно слово. Потом повторил его ещё раз.

В грудине встало железо, и полезло вверх, в горло.

Свет погас. Весь, до дежурного.

И полсекунды не было ни одного звука. Ни гомона, ни шагов, ни вентиляции, которая шумела с той минуты, как мы вошли в кольцо, и которую я перестал слышать через две.

Ничего.

Потом под ладонями оказался холодный пол, а край скамьи упирался мне в лопатку. Куска, в котором я сюда сел, у меня не было. Фонарь Тараса лежал рядом и светил в стену. Под носом было мокро, и на ладони, когда я её опустил, было мокро тоже.

— Сидеть, — сказала Аглая.

Я поднял голову. Свет в зале вернулся: обычный, дежурный, тусклый, вполнакала. Часы на стене стояли. Табло над выходом было погашено.

Зал был пуст, и пустой он был честно, без второго дна: в стене напротив тоже никого, кроме нас четверых, вытянутых и мутноватых.

Аглая всё-таки дошла до ниши. Постояла над пультом, тронула клавишу набора и вернулась.

— Лампа не горит, — сказала она. — Он мёртвый. Снимать нечего.

Тарас сидел на скамье и держал фонарь двумя руками.

— Я вошёл, — сказал он. — И дальше вы меня держите. Между этим у меня ничего.

Рина стала рассказывать ему, что было между. Он слушал и выкладывал на скамью карманное: фонарь, ключ, зажигалку, свёрнутую в трубку жестянку с шайбами. Пересчитал. Убрал обратно. Через минуту вынул всё это снова и пересчитал второй раз, уже молча, и Рина замолчала тоже. Он не сказал ни слова поперёк, а он всегда говорит поперёк. Я поймал себя на том, что смотрю ему в затылок и не могу отвести глаза.

— Кто на лебёдке? — спросила Аглая.

— Никто, — сказал Тарас, не поднимая головы. — Усы стоят так.

Рина отошла к шкафчикам и открыла первый.

Внутри висел скафандр.

Она открыла соседний, третий, четвёртый. Потом перешла на другую сторону и открыла ещё три, подряд, быстро, дёргая дверцы.

— Все на месте, — сказала она. — Аглая. Тут все на месте.

Она провела пальцем по ряду фамилий, написанных от руки, и посчитала вслух, губами.

— Девятнадцать шкафов. Девятнадцать скафандров. Ни одного не взяли.

Потом она отмотала ленту и послушала её с полминуты, стоя ко всем спиной.

— Пусто, — сказала она. — Полтора часа записи, и на ней мы. Наши шаги, наши голоса, кашель Аглаи. Их там нет ни одного.

Назад мы шли медленно.

По кольцу свет опять зажигался впереди и гас за спиной, как вчера, и после зала, где он горел всё время, это выглядело почти вежливо: станция шла с нами и подсвечивала дорогу.

У технической ниши на втором сегменте Аглая остановилась и открыла кран.

— Пиши, — сказала она Рине. — Вода питьевая, отбор со станции Точка-12 на борт Молчун, расход по счётчику, тариф пограничной станции, время. Счётчик сфотографируй до и после.

Рина писала. Тарас держал шланг и вдруг заговорил, и говорил длинно, и ни разу не смешно.

— Я вот второй час думаю, — сказал он. — Не про то, что там было, это пусть Рина думает, у неё голова под это заточена. Я про другое. Я на своём веку видел, как люди сходят с корабля. По-разному видел. Когда горит, когда воздух травит, когда просто зарплату три месяца не платят. И всегда, всегда у них в этот момент лицо. Он или напуган, или зол, или ему стыдно. А эти...

Он посмотрел на счётчик, и мысль у него уехала.

— Сколько там набежало? Ладно. Аглая, им не было страшно. Вообще. Вот совсем.

Он перехватил шланг другой рукой, плеснул себе на ботинок и коротко выругался в стенку.

— Рина мне про мужика со шнурком рассказала. Он присел и завязался. Ты когда-нибудь видела, чтобы по тревоге шнурки завязывали?

— Не по тревоге, — сказала Аглая. — Табло горело, но это был не сбор.

— А что это было?

Она не ответила.

Рина шла рядом со мной и складывала своё, вслух, как всегда, потому что молчать ей хуже всего.

— Голос один и тот же, — сказала она. — Из трансляции и та, что впереди встала. Один голос, я за это отвечаю, я на голоса не ошибаюсь. То есть сетку объявлений у них начитывал свой. Кому дали микрофон и сказали: наговори про пробы воды. Обычно это кто? Тот, кто на пульте много сидит. Диспетчер или...

Она осеклась.

— Или навигатор, — сказала она. — Вы мне вчера сами эту карточку в канал прочитали. Верте Л., навигатор. Я всё пишу, мне капитан велела писать, у меня это на ленте лежит.

Я не сказал ничего.

Я вчера стоял в этой каюте и запоминал, где у неё под столом ящик на защёлке, слева от ножки. Сейчас я об этом думал, и вслух это было никак не сказать.

Рина подтолкнула меня локтем.

— А я, между прочим, в рукаве шла без рук. Ну, почти. Одной держалась, а вторая просто...

Она замолчала на середине и дальше шла молча.

Аглая остановилась посреди кольцевого перехода. Она за все шесть суток не останавливалась ни разу без дела.

— Один вопрос, — сказала она. — Куда ведёт третий радиус?

Мы стояли втроём и молчали. Ответ знали все. Никто его не произнёс.

Аглая оглядела нас, поправила лямку и пошла дальше.

В шлюзе Молчуна док взял меня за запястье и стал считать.

— Голову ровно, — сказал он.

Он смотрел мне в лицо, чего раньше не делал ни разу.

— Сколько ты потерял?

— Секунд десять. Может, меньше.

Он отпустил руку и убрал ладонь в карман.

— Ты вернулся не по моему слову, — сказал он.

Отход никто не отменил. Двадцать два ноль-ноль стояло.

Пока я стягивал ботинки в шлюзе, у меня в голове стояли девятнадцать открытых шкафчиков и девятнадцать скафандров в них. Они шли за дверь и знали, что там можно дышать.

У себя я застирал воротник в третий раз за рейс, повесил его на струбцину лампы и лёг. До двадцати двух оставалось одиннадцать часов.

Я думал про женщину, которая встала впереди.

Она сказала одну фразу. После неё девятнадцать взрослых людей поставили кружки, встали и пошли, и один из них по дороге присел завязать шнурок, потому что торопиться было незачем.

Полдня я перебирал слова. Я знаю, что говорят, когда зовут: за деньги, за долю, за то, что иначе нельзя, за то, что там лучше кормят. Я вырос в Тупике, у нас так зовут на любую работу, и я знаю цену каждой такой фразе. Ни одна из них не поднимет со скамьи девятнадцать человек, которым только что выдали горячую воду и полный котёл на обед.

Значит, была другая.

Нота из-за створки шла ровно, издалека, сквозь два сегмента кольца и сквозь борт. Она стояла в грудине и никуда не торопилась.

Часов в пять я сел на койке.

Окажись я в той смене и скажи она это мне, я бы встал и пошёл.

Глава 06. Слепое пятно

— Груз доставлен на третий причал, приёмка не произведена, встречающих нет, — читала Аглая с листа. — Экипаж станции отсутствует. Следов аварии и разгерметизации не обнаружено.

Лист она держала за верхний край, чтобы не мять. Меньше этой каюты на Молчуне был только кубрик: койка, привинченный стол, сейф под столешницей, на переборке планка с судовыми журналами за много лет, корешки подписаны от руки и выцвели по-разному. Над койкой судовые часы, казённые, без стекла. Кружка на углу стола, и та пустая, вымытая и перевёрнутая.

Здесь ничем не пахло. Я заметил это сразу, как вошёл, и не сразу понял, почему заметил: шесть суток я дышал машинным, кубриком, чужой станцией, а тут не было даже табака.

По дороге сюда со мной случилась глупость. Я шёл по второй палубе и про каждую дверь знал заранее, пустит она меня или нет. Санузел пустит. Кладовая пустит. Каюта дока не пустит, потому что он закрывается изнутри, когда спит сидя. Ни одной новости. То же самое, что вчера на чужом кольце, только здесь оно не стоило ничего: свои двери я и без этого знаю наизусть.

— Посторонних воздействий не обнаружено, — дочитала Аглая.

И замолчала.

Она оставила место, в которое можно было шагнуть, и держала его открытым дольше, чем нужно, чтобы перевернуть лист.

Я не шагнул.

— Подписывают двое, — сказала она. — Ты и я.

— Внутри был Тарас.

— Тарас у меня был внутри и вчера, и сегодня, — она прижала лист к столешнице и провела по сгибу. — И если Тараса спросят про сегодняшнее утро, он начнёт рассказывать про людей в стене. А пристав спросит.

Я сел на край койки, потому что стула в каюте не было.

— А в бумагу это как?

— Никак. — Аглая подвинула корешок судового журнала на планке, пока он не встал вровень с остальными. — В бумагу идёт то, что можно показать пальцем. Груз стоит в приёмной, накладная на столе, гайкой придавлена. Это я покажу. Часы в зале показывали чужое время. Это я чем покажу?

— Лентой Рины.

— На ленте пусто. Она сама сказала: полтора часа записи, и на ней мы. — Аглая посмотрела на лист. — Скафандры я тоже не пишу. Девятнадцать штук в шкафчиках, все на месте. Пристав спросит: и что? И я скажу: и всё.

Акт она читала с той же скоростью и на том же выдохе, с каким минуту назад читала графу с массой груза, и мне от этого делалось хуже, чем было бы от крика. Я пятый день врал этим людям тем же способом. Не сказал ни одного слова, которого нельзя предъявить.

— Марика молчит четвёртый день, — сказал я, чтобы говорить хоть о чём-то.

— Она не молчит, — Аглая повернула лист ко мне и придвинула ручку. — Молчит тот, кто не слышит. Наш канал она принимает. Просрочка вторые сутки, штрафа она не требует. Она не отвечает. Это разные вещи, Дан, и вторая мне не нравится сильно больше.

Я взял ручку. Ручка была капитанская, тяжелее моей, и с непривычки рука давила сильнее, чем надо.

— Сегодня в зале, — сказала Аглая, не поднимая глаз от листа, — ты стоял не там, где стояли все. И Тараса ты взял за ремень раньше, чем я успела обернуться.

Я держал ручку и ждал.

Она поставила точку в конце строки и нажала так, что бумага прогнулась.

— Сорок две тысячи, — сказала она другим голосом. — Семьдесят по расписке, расписки нет. Расписывайся.

Я расписался. За всю жизнь я расписывался на документе второй раз, первый был на практикантском допуске в Тупике, и там у меня получилось коротко и зло. Тут рука пошла иначе: хвост у последней буквы уехал вниз и в сторону, будто её тянуло со стола. Я посмотрел на эту подпись и не узнал её.

В дверь стукнули. Рина держала катушку ленты обеими руками, как держат горячее.

— Мне нужно, чтобы вы послушали, — сказала она. — Я не понимаю, что это.

— Что там? — Аглая не подняла головы от акта.

— Если бы я знала, я бы сказала, что там. Я поэтому и пришла.

Аглая посмотрела на часы над койкой.

— Слушать буду в двадцать один, — сказала она. — До этого мы снимаем усы, а на это нужны свет и люди.

Рина открыла рот и закрыла. Ушла она быстро, и лента у неё в руках всё ещё была прижата к животу.

Аглая сложила акт вдвое и убрала в сейф под столом. Дверца сейфа села с первого раза, чего с ней обычно не бывало.

Ложная строка в этой бумаге была одна. Посторонних воздействий не обнаружено. Утром я держал это воздействие обеими руками, при капитане и при двух свидетелях, а теперь под строкой стояла моя фамилия. Врал в этом рейсе я. Теперь врала бумага, которую я подписал.

К вечеру свет на второй палубе переключили на дежурный, вахту сменили, и Тарас лежал на боку в проходе между кабельной косой и вентиляционным коробом и разговаривал с коробом.

— Ты выйдешь, — говорил он. — Ты обязательно выйдешь. У тебя там сухо и жрать нечего, а тут я.

Проход был такой, что двое расходились только боком. Кабельная коса шла вдоль переборки третьего трюма, толстая, стянутая хомутами в шаг. Хомут под рукой был холоднее, чем ему положено быть на жилой палубе: за переборкой с самого отхода стоял ноль и держался там сам, без компрессора. Тарас доказал это на вторые сутки, приказ капитана вопрос закрыл, и с тех пор он про холод молчит.

Ловушка стояла новая. Банка, проволочка, кусок горелой изоляции внутри. И вторая банка, положенная набок в полуметре, у самого выхода из короба.

— Это зачем? — спросил я.

— Это самое главное. — Тарас приподнялся на локте. — Ты зверя не переспоришь. Он умнее тебя по своей части, он в этом коробе живёт, а ты в него раз в неделю фонарём светишь. Значит, спорить не надо. Надо ему оставить один проход. Не два. Один. Он в него и пойдёт, потому что везде остальное закрыто, и он будет думать, что сам выбрал.

Я сел на корточки у косы и промолчал.

Утром в зале я сделал наоборот. Все шли одним проходом, и я встал в него и не пошёл.

— Слышь, — сказал Тарас. — Ты чего молчишь? Ты обычно тут язвишь.

— Думаю, где у тебя ошибка.

— Ошибка у меня была в первой банке. Она щёлкала на выходе, а надо на входе.

Банка щёлкнула на входе.

Тарас дёрнулся так, что приложился плечом о короб, и сказал в металл нехорошее слово. Потом он лежал и смотрел на банку, а банка стояла и мелко тряслась.

— Взял, — сказал он. — Я его взял.

Прибежала Рина, из-за поворота, с наушником на одном ухе, и присела рядом с ходу.

— Что там? Он большой? Тарас, он большой?

— Он огромный. Он тут всё сожрал.

Наушник у неё бормотал тонко и по слогам. Рина повела плечом в его сторону.

— Это дед с сто девятнадцатой. Прогноз по узлам читает. Привет, дед, помолчи пока.

Огромным Гвоздь не был. Тарас накрыл банку ветошью, перевернул, вытряс щелкуна на руку и придержал большим пальцем. Тварь села, часто дыша боками, и весила она меньше гайки, которую Тарас носит на шнурке.

— У него зуб кривой, — сказала Рина. — Наружу растёт. И бок лысый.

Тарас поднял руку со щелкуном над головой и объявил в короб, что второй механик задержан при исполнении. Потом посмотрел на свою руку и замолчал.

— И чего мне с тобой делать, — сказал Тарас щелкуну.

— Он тебе изоляцию сожрал, — напомнила Рина.

— Он мне её на четырнадцать тысяч сожрал. Я считал.

— Ну.

— Что ну. — Тарас смотрел на ладонь. — Ты его видела? В нём веса нет. Я его в ветошь заверну и что, за борт? Он тут три месяца работал. Он у меня в судовой роли вторым механиком записан.

Он вытряхнул из кармана шило и стал бить дырки в крышке.

— Раз. Два. Три.

— Мало, — сказала Рина. — Им много воздуха надо, я читала.

— Где ты это читала?

— Не помню. Но читала.

— Четыре. Пять... Тьфу на тебя, сбился. Раз. Два.

Он добил крышку до восьми дырок, посадил Гвоздя внутрь и придавил её большим пальцем.

— Всё. Записываю официально: жалование изоляцией, по норме, а не как он тут привык.

Рина фыркнула в кулак.

Еду принесли сюда, потому что тащиться в камбуз было незачем. Тарас вытряхнул на кожух остаток: банка тушёнки, полбанки крупы, разваренной ещё утром, и четыре галеты. Третий день мы доедали то, что осталось от раскладки.

Тарас загрёб ложкой много, а в рот отправил половину, остальное придержал на краю банки. Рина отломила от галеты угол и сказала, что она с обеда сытая, хотя обеда сегодня не было ни у кого.

Док подошёл последним и сел на корточки у короба, так, чтобы мои руки были у него перед глазами снизу.

— Мне не надо, — сказал он. — Я ел.

Никто не спорил. Мы просто все взяли по чуть меньше, и банка кончилась не так быстро.

Я потянулся за галетой и оперся рукой о держатель кабеля на переборке.

Держатель я знаю: утром брался за него в перчатке и запомнил, какой он. Я подержался, взял галету, отпустил и только тогда посмотрел на руку.

Кожа на трёх пальцах и под большим стала как обмылок, с восковым блеском, и складка на суставе разгладилась не сразу.

Больно не было. Совсем. Я подождал ещё немного, честно подождал, чтобы схватило хотя бы жжением, и не дождался. Тогда я убрал руку в карман и стал греть её о бедро, и жевал галету левой.

Док смотрел прямо на меня.

Он не подошёл.

За этот рейс он подходил ко мне шесть раз, и я привык, что подходит всегда: лепёшка, кружка, салфетка, рука на плече, запястье, снова запястье. Сейчас он катал в пальцах незажжённую сигарету и не двинулся с места.

Крови у меня не было полдня. Утром в зале шла третий раз за рейс, а с тех пор ничего, и за эти полдня я держался как за хорошую новость.

— Так, — сказал Тарас и хлопнул себя по коленям. — А теперь о главном. Пари я закрыл. Я его закрыл до отхода, как ставил, при свидетелях. Доля за рейс моя.

— Твоя, — Рина засмеялась в голос. Док кашлянул в кулак, и это у него считается за смех.

— Моя. — Он подержал банку с Гвоздём на весу и посмотрел на неё против света. — Доли за рейс, правда, скорее всего не будет.

Смеяться перестали все сразу.

Док стоял у стойки со скафандрами, и, когда я взялся за свой, он взял меня за правую руку и повернул её к лампе. Спрашивать ничего не стал.

— Идёт, — сказал он в трансляцию, капитану.

Мне достался тот скафандр, в котором я ходил на кольцо. Тарас лез в третий, у которого подклинивает стопорное кольцо, и три раза ударил ладонью снизу вверх в блестящую вмятину у затыльника. Потом он проверил мой шлем, чего за ним раньше не водилось: крутанул кольцо, послушал, вернул.

— Покойника не беру, — сказал я первым. — И не называю.

Тарас всё равно сплюнул через плечо, прежде чем натянуть перчатку.

Люк открылся на голую черноту.

Наружу мы вышли по скобам, приваренным вдоль борта: скоба, полметра, скоба. Я застегнул страховочный конец за первую, отстегнул от второй, перецепился на третью, и так, перебором, всё время держась хотя бы одним карабином. Ниже пояса начинался борт Молчуна, серый в свете шлемного фонаря, побитый, с заплатой на левой скуле. Заплату варили четыре года назад, при мне, и красили с тех пор трижды. В последний раз банку держал я, и краску Тарас взял не того серого, и это до сих пор видно. Дальше борта не было ничего.