Порог. Сломанная дверь. Том 1

Роман Воробьев

Порог. Сломанная дверь. Том 1

Пролог

Припой я держал в зубах. Обе руки были заняты: в левой паяльник на батарейках, в правой пинцет с зачищенным проводом, а третью руку мне никто не выдал. Паяльник грелся долго, минуты по три. Всё это время я сидел на корточках в техническом коридоре у трюма номер три и слушал собственный затылок.

Затылок жёгся толчками, в такт с чем-то, что шло снаружи корпуса. Сквозь обшивку, сквозь шпангоуты, в кость.

Порт под волосами я собрал сам, из выпотрошенного медицинского контроллера и трёх катушек от списанного маяка. Гильдейский нейропорт стоит четыре моих годовых. Мой стоил две недели, моток серебрянки и ожог, из-за которого я до сих пор не стригусь коротко.

— Третья контрольная точка пройдена. — Голос Аглаи упал из динамика над головой, записанный, ровный; он ходил по кораблю каждые восемь часов. — Ход штатный. Отбой продолжается.

Динамик щёлкнул и умолк. За переборкой застучал разболтанный клапан рециркулятора: три удара, пауза, три удара, пауза, всегда невпопад с приводом. Привод выл ниже слуха, рёбрами жёсткости, и от этого воя ныли пломбы.

Жало легло на контакт, олово село ровно, шов вышел чистый. Теперь частота.

Настраиваю я одним способом: щёлкаю зубами. От щелчка челюсть дрожит, и по дрожи ловится момент, когда шум в голове расслаивается на нити. Привычка дурная. Док обещал, что к тридцати я останусь без коренных, и, судя по тому, как ноет сустав под ухом, док не врал.

Над коленом было смотровое окно, ладонь в поперечнике, кварц, залапанный поколениями практикантов. За ним шла Паутина. Синие завихрения с янтарной прожилкой внутри, медленные и огромные, а корабль тащило в них, как щепку тащит в водостоке. В коридоре от этого стоял холодный синий свет, он мешался с тускло-красным дежурным, и руки в этой смеси выглядели чужими.

Щелчок. Щелчок. Шум расслоился.

Сначала пошла несущая, ровный шелест, который в Паутине стоит всегда. Под ним обнаружился ритм. Под ритмом было слово.

— ...ан.

Я замер с паяльником у щеки. Голос был мужской, севший, будто человек говорит через сжатые зубы, и он звал по имени. Дан. Он звал меня по имени, а последние шесть лет я слышал этот голос только на трёх уцелевших записях бортжурнала.

Отец.

Я развернул пеленг. Штука простая: медленно поворачиваешь голову и смотришь, где сигнал жирнее. Он шёл спереди по курсу, из Паутины, и это было объяснимо, маршрут поёт и держит след всех, кто по нему прошёл. Потом я повернулся ещё, к переборке, и сигнал вырос вдвое.

Он шёл из трюма. С нашего корабля. Из груза, который мы взяли у Марики Зиги три дня назад в Тупике и который она велела не трогать до самой Точки-12.

Я выплюнул припой в ладонь.

Затвор трюма три сидит на сигнальной шине давления: откроешь створку без разрешения с мостика, шина уронит напряжение, и через две секунды у Аглаи над койкой запищит. Обойти её умеет любой навигатор, отец показал мне это раньше таблицы узлов. Медная проволока в изоляции, зачистить оба конца, накинуть на клеммы поверх разъёма. Цепь замкнута, датчик считает, что створка стоит на месте и держит номинал.

Створка пошла в сторону на ручном приводе, и мне в лицо ударил холод.

В трюме держат ноль. Груз Зиги шёл в режиме консервации, и на второй минуте изо рта у меня повалил пар, а фонарь высветил в воздухе взвесь инея. Пальцы на рукояти задубели сразу.

Ящики Aero-9 стояли в четыре ряда, обычные, с трафаретами и пломбами. За ними, в углу, притянутый двумя ремнями к палубе, стоял чёрный контейнер.

На нём не было ничего. Ни трафарета, ни номера, ни клейма Гильдии, ни даже сварочного шва. Луч фонаря лёг на крышку и погас в ней. Отражения не было вовсе, и от этого казалось, что в углу трюма вырезан кусок пустоты по форме ящика.

Порт в затылке завибрировал. Частота была такая, что зубы сошлись сами, и я разжал челюсть руками.

Я подошёл и повёл фонарём вдоль ремней. Защитный кожух держали шесть барашков, обычных, под пальцы. Отвернул один, и вибрация в затылке стала ровнее, будто я подкрутил частоту. Отвернул второй. Ровнее. К шестому она уже не жгла, она вела, как ведёт стрелка на маяк.

Дальше я не думал. Снял кожух, поставил его на палубу и положил ладонь на матовую крышку.

Крышка ушла вниз без звука.

Внутри лежал жгут тёмных волокон, свитый втрое, и он тёк. Стекло, которое течёт и не капает. Я успел увидеть, как волокна разом повернулись ко мне.

Потом меня ударило.

Мир побелел с краёв. Звук вырубило начисто, вместе с приводом, вместе с клапаном, вместе с собственным дыханием, и в этой тишине осталось одно: как в затылке рвётся изоляция. Пахнуло палёным. Спина выгнулась, палуба ушла из-под колен, я лёг на неё щекой, а тело продолжало биться само по себе, будто через него гоняли ток и забыли выключить.

Оно шло по позвонкам. Сверху вниз, ступенями, и каждый позвонок отзывался отдельно.

Потом боль кончилась. Разом, как отрезали.

По венам пошёл холод, ровный, от шеи в плечи и дальше в кисти. Кровь из носа я почувствовал раньше, чем увидел: тёплая полоса до губы, вкус железа.

А перед глазами развернулась схема.

Она стояла поверх трюма и не мешала его видеть: тонкие янтарные линии, шкала слева, надпись внизу. Шкала была почти полная, девяносто семь из ста, и у верхнего края в ней сидела щербина, узкая, будто оттуда выкрошили кусок.

Надпись была на языке, которого я никогда не видел. Я прочитал её мгновенно.

Слой I: Следопыт. Авторизация успешна. Узел зафиксирован.

Я поднял голову, и стены трюма перестали быть стенами. Сквозь них, сквозь борт, сквозь пустоту снаружи шла Паутина, и теперь у неё была форма. Сетка. Синие нити маршрута, натянутые в три яруса, узлы на пересечениях, янтарные пометки там, где нити тоньше. Наш корабль полз по одной из нитей, маленький и медленный, и нить под ним прогибалась.

Затем сетка дёрнулась. Один раз, вся целиком, от края до края, как дёргается паутина, когда в неё что-то село.

Сел в неё я.

Голоса вернулись раньше, чем я сумел встать.

Сначала лязгнула задрайка, потом ударил свет, белый и злой, аккумуляторный прожектор, который Тарас таскает с собой даже в гальюн. Луч прошёл по ящикам и остановился на мне.

— Ты чего тут разлёгся?

Тарас стоял в проёме, в комбинезоне на голое тело, с гаечным ключом на двадцать семь в опущенной руке, и чесал живот. Живот был волосатый и в масле. Пар от его дыхания шёл клубами.

— Гудело, — сказал он. — По шпангоутам до самой койки достало. Я думал, вентиль продувки опять свистит. Его, между прочим, конструкторы засунули туда, куда человек с рукой не пролезет, а без руки не открутит. Гении.

Я сел. Получилось со второго раза, руки тряслись так, что пришлось упереться в палубу локтями. Кожух лежал у моего колена. Я задвинул его коленом под ремни, пока луч гулял по ящикам.

— Распределители массы, — сказал я. — Нас с обеда тянет влево на тяге. Полез смотреть перекос, поскользнулся, приложился носом.

Луч нашёл кровь у меня на подбородке, потом ушёл выше, на затылок.

— У тебя порт дымится.

— Конденсат. — Я вытер нос запястьем и посмотрел на размазанное. Кровь была тёмная, почти чёрная. — Тут ноль, я дышал на железо, оно и коротнуло. Говорил же: помойка, а не порт.

Тарас поводил лучом по чёрному контейнеру. Контейнер стоял закрытый, гладкий, и свет по нему не пошёл.

— Аглая тебя за этот трюм разложит на запчасти, — сказал Тарас. — Твоя доля табака за рейс. Вся. И я тебя тут не видел, я шёл вентиль щупать.

— Половина.

— Вся. — Он свистнул сквозь зубы. — Ты на себя глянь. Я тебя сейчас в медотсек поволоку, а док спросит, где взял. Врать тоже работа, между прочим.

— Вся, — согласился я.

Он подставил плечо. Я встал, трюм качнулся, и от Тараса пахнуло машинным маслом и вчерашней тушёнкой, и это был самый нормальный запах за весь час.

Жгут внутри меня улёгся. Я чувствовал его точно: он свернулся вдоль позвоночника, от шеи до поясницы, тёплый, и притих.

В коридоре синий свет Паутины снова лёг мне на руки. Схема ещё стояла перед глазами, бледнея, и на ней проступила новая строка.

Слушатели предупреждены. Ожидание ответа сети.

— Ноги переставляй, — сказал Тарас.

Я переставлял. Сеть где-то там уже читала мой сигнал, и кто-то в ней собирался ответить.

Глава 1. Рейс в долг

Тупик, ремонтная верфь. День выхода.

— Практикант, тридцать два. И не тот огрызок, что ты вчера утопил в поддоне.

Тарас сидел на втором ярусе лесов, свесив ноги в проём, и с его сапог капало: полчаса назад он опрокинул на себя ведро, в котором мы держали руки, чтобы не жгло, и с тех пор утверждал, что так и было задумано — мокрым работать прохладнее. Тридцать второй ключ я забросил ему снизу. Он поймал, не глядя, и ушёл головой в кожух.

Мы меняли компенсатор на маневровом тракте, левый. У нашего прогорело по нижней гофре, и последние два месяца Молчун ходил с заглушенной левой парой, то есть боком, то есть никак. Новый стоит четырнадцать тысяч. Тот, что Тарас притащил вчера в мешке из-под крупы, стоил девятьсот и был снят с буксира, который на прошлой неделе разложили на металл.

Леса гудели от прожекторов. Натриевые лампы висят над доком в четыре ряда, и к полудню воздух под ними стоит плотный, оранжевый от пыли, и в этом воздухе нечем дышать. Я прислонился плечом к трубе и тут же отлепился: роба на плече прихватилась и потянула кожу. К металлу здесь нельзя прикасаться с одиннадцати до пяти. Это знает каждый, кто тут вырос, и каждый раз всё равно проверяет.

— Ставлю долю табака за рейс, — сказал Тарас в кожух. — На прогреве она запоёт. Ровно, на одной ноте.

— Застучит.

— Слышь. Она стучит, когда ей больно. Ей не больно, я ей всё поправил.

— Она с покойника снята.

— Так и мы с покойников. — Он высунулся и вытер лоб запястьем, оставив на лбу масляную полосу. — Весь этот сектор с покойников снят, и ничего, ходит.

Внизу мимо опоры прошёл мальчишка с термосом, объявляя чай по монете за стакан.

— Самовар! — крикнул я ему. — Два наверх, монеты у механика.

— У механика они позавчерашние, — сказал мальчишка, но полез.

Чай у него был жуткий, заваренный, кажется, по второму кругу, но брали все: холодной воды тут не бывает, а горячее почему-то легче. Под опорой, в тени, лежала доковая собака, рыжая, с драным ухом. Она подняла голову, посмотрела на мальчишку, поняла, что тот несёт не еду, и легла обратно.

Мастер стоял под лесами третий день подряд.

Он держался у крайней опоры, не загораживая проход, в чистой рубашке с закатанными рукавами, и время от времени отмечал что-то в блокноте. Док вокруг него гремел. Напротив, через пролёт, варили шпангоут, и от вспышек по нашему борту ходили белые пятна.

Аглая пришла от конторы, снизу, и я услышал её раньше, чем увидел: у неё на поясе висят ключи и гвоздодёр, и они звякают в одном ритме с шагом.

— Идёмте в контору, — сказала она. — Там чайник.

— Здесь тоже хорошо.

Он сказал это спокойно, вежливо, и я поймал себя на том, что держусь за поручень лесов двумя руками, а перчатка прилипла к нагретому металлу. Он сделал два шага и встал так, чтобы его было видно с трёх стапелей сразу. Достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, старый, замусоленный по сгибам, на официальном бланке. Развернул.

И начал читать.

Читал он отчётливо, как читают опись, отделяя цифру от цифры паузой. Напротив, через пролёт, на середине шва заглох сварочный автомат, и больше его никто не включил.

— Стоянка на закрытом стапеле, три месяца полных. Ремонтные работы, два месяца, по наряду от четырнадцатого. Материал со склада по трём накладным. Штраф за просрочку, начислен с шестого. Итого сто двенадцать тысяч кредитов. Срок оплаты — сегодня до конца смены.

Чужая команда на соседних лесах вдруг очень занялась своим редуктором. Никто не ушёл. В Тупике никто никогда не уходит, когда читают чужой долг: это здесь единственное развлечение, за которое не берут денег.

Аглая стояла, заложив большие пальцы за пояс, и смотрела не ему в глаза, а в шов на его рубашке. Лицо у неё при этом не двигалось совсем, даже веки.

— Половину сегодня, — сказала она. — Остаток через рейс.

— Нет.

— Тогда две трети.

— Нет.

Я шагнул из-под лесов сам. Тут я один умел перевести её долг в смены — в настоящие, руками, а не в бумажные, — и мне надо было, чтобы это увидели. Дальше меня понесло, я знал, что несёт, и всё равно не заткнулся.

— У вас сварщик берёт девяносто в смену, — сказал я. Ветошь я так и держал в кулаке и мял её. — Я хожу по двенадцать часов, механик по четырнадцать. Возьмите сменами.

Мимо потащили тележку с баллонами, я сбился на середине счёта и договорил громче, чем собирался.

— Мы вам за три месяца шестой пролёт перебрать успеем, у вас там опора гуляет, я видел, подпятник надо резать.

Мастер дождался, пока я закончу, и повернулся ко мне. Смотрел он так, как смотрят на человека, который считает вслух и ошибается.

— Девяносто в смену, — повторил он. — Сто двенадцать тысяч. Это тысяча двести сорок смен. Двоих — шестьсот двадцать. Это почти два года, парень, без единого выходного, и это если вы за два года ни разу не поедите и не заболеете.

Верфь слушала.

— Дан. Молчи.

Аглая сказала это коротко и совсем не громко. Так, что дошло до всех.

Я замолчал и отвернулся к трубе, и стал тереть ветошью фланец, который вытер полчаса назад. Жар шёл снизу, от плит, и сверху, от ламп. В ушах звенело от автомата напротив, на зубах скрипела окалина, и от неё во рту сохло и вязало.

Меня при всех разложили на смены, как деталь на операции. И полез я в адвокаты за капитана, которому адвокат не нужен.

Всё время, пока она молчала, я ждал, что она скажет вслух то, что и так знает весь док: что на борту я лишний рот. Не сказала. Легче от этого не стало.

Он сложил лист вчетверо и спрятал на груди.

— Твоя мать брала у меня хлеб в долг, — сказал он мне. — Восемь лет, по субботам. Я ни разу не спросил, когда вернёт.

Руки у меня встали. Субботы. Очередь у хлебного окна, мать впереди, я держусь за её карман, и вот такая же книжка, и в ней отмечают. Сказать на это было нечего, и я промолчал.

Он застегнул карман. Оправил рукав.

— Тот, кто решил, не торгуется, — сказал он уже Аглае. — Я решил в понедельник.

И пошёл к проходу. У самой опоры остановился, будто вспомнил что-то мелкое, из-за чего и возвращаться неловко.

— Зига ищет перевозчика, — сказал он, не оборачиваясь. — Марика. Точка-12, груз маленький, платит щедро. Для тебя в самый раз.

Собака под опорой поднялась и потрусила за ним, приняв его за источник еды. Он ушёл, и мимо нас снова пошли люди с тележками, и напротив включился автомат.

Аглая стянула перчатки и смотала их в трубку.

— Собирайся, — сказала она мне. — Пойдёшь со мной.

Наверху Тарас тянул хомут, который был затянут ещё до чая. Тянул медленно, и не свистел сквозь зубы, как свистел всё утро. Чужой стапель. Ключ дадут, решать не дадут.

Выход для неё подобрали заранее. Подобрал его тот, кому она должна.

Весовая стояла на грузовом ярусе, между складом и рампой: конторка на четыре шага в ширину, товарные весы с чугунными гирями, электрочайник и вентилятор под потолком, который гонял по кругу тот же горячий воздух, что и на улице, только с добавкой пыли. За фанерной перегородкой кладовщик ронял что-то железное и ругался. По громкой связи диспетчер каждые две минуты вызывал борт Кетра-восемь, и Кетра-восемь не отвечала ни разу.

Марика Зига сидела на табурете боком к весам и перекладывала с колена на стол бумаги и ключи от склада, потом со стола на колено. В весовой стояла духота, от которой ломило виски. Она была в стёганой безрукавке и не потела.

— Так, — сказала она, едва мы вошли. — Хорошо, что быстро. Рейс: Тупик, Точка-12, прямой, без промежуточных разгрузок. Груз мелкий, сорок мест плюс одно отдельное. Сто сорок за рейс, семьдесят вперёд, наличными чипами, вот они, я их уже отсчитала, пока ты шла.

Она положила на весы пачку чипов. Стрелка качнулась и легла.

Обычный тариф на такое плечо — тысяч сорок пять, и то если у тебя своя тара и ты берёшь обратный груз. Аглая на чипы даже не посмотрела, и я по её лицу понял, что она свела ту же цифру и в тот же момент.

— Почему втрое? — спросила она.

— Потому что срок. Мне надо, чтобы он был там на четвёртые сутки, а у всех, кто идёт туда, очередь на узле. У тебя очереди нет, ты стоишь на стапеле и никуда не идёшь. Я плачу за то, чтобы ты вышла сегодня. Сколько ты должна верфи?

Печатка на её мизинце щёлкнула по столу. Один раз.

— Это моё дело.

— Сто двенадцать. — Марика улыбнулась, и улыбка эта была быстрая и совершенно деловая. — Тупик маленький, Аглая. Я знаю, сколько ты должна, и мастер знает, сколько я плачу. Мы с ним не сговаривались, мы просто оба умеем считать. Манифест.

Она подала планшет. Аглая взяла, и я заглянул из-за плеча: список Aero-9, фильтровальные картриджи, вес по местам, маркировка, всё как у любой мелочи, которую возят по краю тоннами. Аглая довела палец до середины экрана.

Марика забрала планшет.

— Там всё стандарт, не читай, — сказала она. — Вернее, читай. Но не находи ничего.

Вентилятор сделал круг. Кладовщик за перегородкой опять уронил железо. Я переложил её планшет из руки в руку — свой, капитанский, я держал под мышкой, потому что второй в весовой стоит и держит планшет.

— Что на станции? — спросила Аглая.

— Разгрузка на станции. Приняли, расписались, ушли.

— Точка-12 молчит восьмые сутки.

— Значит, у них связь. — Марика уже перекладывала бумаги, и в её руках это выглядело как ответ. — Аглая, я не покупаю станцию. Я покупаю рейс.

Ключи от склада съехали с колена на стол и вернулись на колено. Вентилятор сделал ещё круг и погнал мне в шею тёплое; я отступил на шаг и положил ладонь на чугунную гирю. Гиря была холодная — единственная холодная вещь на всём ярусе.

— Далеко она от края? — спросил я.

Марика посмотрела на меня. Печатка не щёлкнула. Руки, которые всё это время что-то перекладывали, легли на стол и остались лежать. Она смотрела мне в лицо, потом чуть выше и вбок, за плечо, на затылок под волосами. Секунду, не больше.

— Пограничная, — сказала она. — Последний узел, дальше Кромка. А тебе зачем?

Волосы я ношу длиннее устава не просто так. Рука сама пошла к затылку и встала на полпути, и я дотёр ею бровь.

— Открытки собираю. С краю карты. Там виды богатые: пусто, пусто и ещё немножко пусто.

— Открытки, — повторила она. — Это хорошо. Это молодое.

Карту края я знаю на память, потому что шесть лет её разглядываю. Точка-12 сидит на самом обрезе, третьим узлом от той развязки, за которой отец в последний раз отметился в журнале. От станции до его последней отметки — двое суток хода, если идти по рельсам, и меньше, если не по ним. Я стоял в весовой, слушал вентилятор и мерил эти двое суток так и эдак, пока Аглая молчала над чипами. Без Молчуна до той развязки мне не дойти ни на чём: ни работы, ни дороги, ни повода когда-нибудь там оказаться.

Отец говорил: слушай тишину, тишина тоже звучит.

Аглая накрыла чипы ладонью и секунду не убирала руку, и смотрела при этом не на деньги, а на дверь весовой. Спорить ей было нечем: за дверью стоял стапель, а на стапеле стоял её корабль. Она собрала чипы и убрала под комбинезон. Весы качнулись и легли на ноль.

— Умница, — сказала Марика, вставая. — Контейнер привезут к восьми, с ним будет мой человек, он поедет до аппарели и вернётся. Да, и ещё.

Она уже была в дверях.

— Груз не трогать. До самой Точки-12. Ни вскрывать, ни перекладывать, ни щупать. Он сам едет. Он за это и заплачен.

Дверь весовой хлопнула, и по громкой связи диспетчер снова вызвал Кетру-восемь.

На рампе я поймал себя на том, что иду быстрее Аглаи и насвистываю. Корабль оставался наш, стапель нас отпускал, а курс лёг в ту сторону, куда я всё равно смотрю каждый вечер. Свист оборвался у меня на середине такта. Я сбавил шаг и пропустил её вперёд.

Груз пошёл на борт в семь, когда свет на верфи переключили с дневного на дежурный и жара наконец начала отпускать.

Ящики Aero-9 катали на тележках, по четыре места за ходку: я тащил, Тарас принимал у порога и распихивал по трюму. Он воевал с центровкой, как всегда. Молчун старый, у него по правому борту вварена лишняя переборка после давнего ремонта, и любой груз, поставленный ровно по описи, кладёт корабль на два градуса вправо.

— Тяжёлые вниз, к диаметральной, — командовал он. — Лёгкие в нос. Дан, не по номерам ставь, по весу. Опись потом перепишем, опись бумажная, она стерпит, а тяга не стерпит.

Двое грузчиков таскали ровно на свои деньги: подали, отошли, сели. Рина сидела на ящике у самого порога с планшетом на коленях и болтала ногами. Док Вей стоял поодаль, у стойки под фонарём, и курил. Рыжая с драным ухом перебралась сюда от опоры вслед за судками из ларька и легла под трапом, откуда пахло едой.

— Веко, ты серый, — сказала Рина, не отрываясь от экрана. — Как переборка. Тебе идёт, но ты сядь.

— Жарко.

— Ага. Всем жарко, серый один ты.

Платформа с чёрным ящиком стояла у рампы с шести и ждала, пока уберут Aero-9. При ней был человек Марики: сухой, в застёгнутой по горло куртке не по погоде, в доке, где все были мокрые. Я про себя назвал его Пиджаком. Обещали контейнер к восьми, а он торчал у рампы с шести — за фильтровальные картриджи так не спешат. Завезли платформу последней.

Пиджак шагнул к переднему углу и сунул руки в карманы. Он не поздоровался. Смотрел он не на груз, а на нас: по очереди, сверху вниз, как считают.

Контейнер был по грудь высотой и стоял на платформе один. Ни трафарета, ни номера. Я обошёл его кругом, выискивая глазами то, что бывает на любом ящике, — бирку перевозчика, наклейку таможни, хотя бы клеймо Гильдии, — и не нашёл ни одной. Сварного шва на нём тоже не было. Фонарь над аппарелью бил прямо, и свет по крышке не пошёл. Он в неё сел. Луч кончался на крышке, и там, где на любом ящике было бы белое пятно, у этого была ровная чернота, как будто светишь в дыру.

Ну и что это.

Я отвёл фонарь, зашёл с другого угла и посветил снова. То же самое. Ладонь сама вытерлась о робу.

Тарас потянулся к торцу с ручным динамометром.

— Слышь, мужик. Опись врёт красиво, а тяга не врёт вообще. Массу дай.

Пиджак оказался между ним и контейнером быстрее, чем это выглядело прилично.

— В описи есть.

— В описи есть у тебя, а перекос будет у меня.

Тарас опустил динамометр, зашёл с торца и стукнул по стенке костяшкой. Послушал. Стукнул ещё раз, ниже.

— Я его на палубу ставлю, я его ремнями вяжу. Если он у меня на разгоне поедет, он мне борт вскроет, как консерву, и спрашивать будут с меня, а не с тебя.

— Тарас.

Аглая стояла у створочного щитка с описью и не повышала голоса.

— По описи девятьсот двадцать кило. Ставь к правой скуле, две восьмёрки крест-накрест, третий ремень поперёк. Не трогай.

Схему она выдала не глядя в опись. Откуда. Не сейчас.

Тарас посмотрел на неё, потом на контейнер, свистнул сквозь зубы, и динамометр так и остался висеть у него на ремне, а руки сами вытерлись о бедро. И пошёл за ремнями.

Тележка шла тяжело, и мимо контейнера я провёз её последней.

В затылке щёлкнуло. Один короткий, злой щелчок, как когда касаешься пальцем панели, из которой не разрядили конденсаторы: свело скулу, и от порта под волосами дёрнуло вниз, до середины шеи. Тележка вильнула, я поймал её бедром. Постоял.

Опять двадцать пять. Порт я собирал сам, из выпотрошенного медконтроллера и катушек от списанного маяка, и пайка на второй катушке у меня холодная — я знал это ещё когда паял, и давно собирался переделать. Такой ловит всё подряд, а в доке три сварочных поста и подъёмник на старом приводе. За смену уже не впервые. Я потёр затылок и покатил дальше.

Док Вей у стойки повернул голову. Ничего не сказал. Затянулся, посмотрел на меня секунды три и потушил сигарету о ладонь.

— Аглая, — позвала Рина от порога. — А почему тут узлов нет?

— Что?

— Транзитных отметок. — Она подняла экран над головой и потрясла им. — Груз идёт со Спицы, через два узла минимум, на нём должны быть отметки прохода. Тут ни одной. Он как будто на верфи родился и сразу к нам.

— Оформили заново.

— Так не оформляют заново. Так оформляют впервые. — Рина сползла с ящика. — Аглая, у честного груза бумага грязная. У этого чище, чем у...

— Рина. Аппарель.

Створки пошли вниз. Тарас выставил режим консервации: заказчица требовала ноль по трюму на весь переход, и компрессор внизу взял высокую ноту и на ней остался.