Фальшивый жених. Предложение

Она ушла внутрь квартиры, оставив его одного под дождем.

Максим достал телефон. Открыл мессенджер. Создал чат с Еленой Петровной.

Текст: *«Режим максимальной угрозы. Кречетов охотится за Сабуровой. Алиса знает о вчерашнем обеде. Пересмотреть протокол безопасности объекта "Анна". Установить круглосуточное наблюдение. Физическую защиту усилить вдвое. Запретить любые перемещения вне резиденции без моего личного приказа. И найди мне номер школы классического балета для взрослых. Меня срочно нужно научить держать спину».*

Война перешла в открытую фазу. На шахматной доске появились новые фигуры. И пешка, которую он планировал разменять в первом ходу, неожиданно начала ходить конем, угрожая королю противника.

Вечером того же дня, лежа в кровати своей стерильной спальни в Серебряном Бору, Максим смотрел в потолок. Сон не шел.

В кармане халата вибрировал второй телефон — старый iPhone, купленный вчера без регистрации на паспорт. Единственный человек, знавший этот номер, сейчас находился под охраной в клинике.

Сообщение от Анны состояло всего из двух слов и фотографии.

*Фото:* Больничная еда. Паровой омлет. Серый, унылый, полезный.

*Текст:* «Омлет пересолен. Барс передает привет. Когда привезете нормальную еду, начальник?»

Максим смотрел на экран. Уголок его губ дернулся в подобии улыбки. Впервые за долгие годы это была не маска хищника. Это была эмоция человека, предвкушающего хорошую партию в шахматы против достойного соперника.

Он набрал ответ:

*«Завтра. Привезу краба из Владивостока. И книгу Сенеки. Тебе нужно развивать выдержку, адвокат».*

Ночь опустилась на Москву окончательно. В одной части города в роскошной постели спала Алиса Измайлова, подсчитывая во сне налоги будущего мужа. В другой, свернувшись клубком на казенном белье, спала Мария Ильинична Сабурова, которой снилось, что ее дочь наконец встретила принца.

А между ними, в кабинете с окнами на ночной город, сидел Максим Воронов. Он правил пункты брачного договора для Алисы, добавляя туда строчку о полном аудите ее личных трат ежеквартально, и составлял список вопросов для допроса Анны Сабуровой о ее реальных навыках выживания в корпоративных войнах.

Сделка с дьяволом только начиналась. И дьявол чувствовал, что сам оказался на крючке.

Глава 3. Введение второго героя

**Часть 1. Анатомия потолка (Время: 08:47)**

Ева Лаврова проснулась не от звука будильника, а от глухого, влажного шлепка по лбу. Капля воды сорвалась с рыжего, разбухшего пятна на потолке — клякса расползлась прямо над ее лицом за ночь, пробив дешевую китайскую пленку натяжного потолка. Вода была ледяной и пахла старой побелкой соседского санузла. Капля ударила точно в переносицу.

Она даже не вздрогнула. Рефлекс на внешние раздражители атрофировался еще год назад, когда арендодатель впервые сменил замок из-за просрочки платежа. Ева медленно села на краю своего подиума. Комната площадью девять квадратных метров представляла собой архитектурный саркофаг, собранный из бюджетных решений мебельных гипермаркетов. Подиум из сосновых щитов ИКЕА служил одновременно кроватью, шкафом и зоной психологической разгрузки: сверху тонкий матрас, продавленный до состояния географической карты ее нервных срывов, снизу — штабель картонных коробок с театральным реквизитом, старый шоссейный велосипед без переднего колеса и стопка книг, перевязанная бельевой веревкой.

На единственной стене, которую не съела черная плесень в углу у окна, вместо обоев висели афиши. «СИНИЙ ЗАНАВЕС», реж. А. Глебов, Центр им. Мейерхольда, эскиз; «ДЯДЯ ВАНЯ», подвальный театр «Синтез»; «МОРФИЙ», независимая площадка «Станция». Афиши держались на канцелярском скотче, пожелтевшем от времени и кухонной копоти. Это был музей несбывшихся надежд, каждая бумажка стоила ей месяца жизни на растворимой лапше.

В комнате стоял густой запах сырости, остывшего кофе и пыли. Единственным источником света служил экран умирающего смартфона, который всю ночь работал точкой доступа для ноутбука. Батарея показывала три процента.

Ева спустила ноги на пол. Голый линолеум обжег ступни холодом. Она дошла до двери, открыла ее и вышла в общий коридор коммуналки. Коридор напоминал декорации к фильму о постапокалипсисе: горы чужой обуви, чей-то разобранный двигатель на газетке, гирлянда сохнущих носков. Из кухни тянуло запахом пригоревшего лука и дешевого стирального порошка.

Она встала перед облупленной раковиной, включила воду. Зубная щетка стерта до состояния пластмассовой палочки. Паста самая дешевая, мятная настолько, что слезятся глаза. Ева смотрела на себя в треснутое зеркало над раковиной.

Лицо без грима выглядело пугающе настоящим. Кожа бледная, почти прозрачная, туго обтягивающая высокие скулы. Губы потрескались до крови — последствия дыхания через синтетический мех костюма пчелы вчера днем. Под глазами залегли синяки такого глубокого фиолетового оттенка, что никакой консилер из "Подружки" их бы не взял, только профессиональный театральный грим плотностью со штукатурку. Ей было двадцать пять, но сегодня утром, в тусклом свете лампочки Ильича, она выглядела на все сорок. Лицо человека, который слишком много знает о том, как выживать, и слишком мало — зачем.

— Доброе утро, неудачница, — тихо сказала она своему отражению. Голос был низким, с легкой хрипотцой курильщика, хотя сигарет с утра еще не было. Хрипота осталась после вчерашнего монолога Маши Прозоровой, который она кричала в пустой гулкий зрительный зал, пока режиссер пил матча-латте в кофейне напротив.

Вода текла тонкой ржавой струйкой. Ева умылась, вытерлась жестким вафельным полотенцем, которое стояло колом от плохой стирки. Нужно было вставать. Сегодня среда. До оплаты комнаты оставалось три дня. На карте лежало четыреста тридцать рублей. Свет отключат завтра, интернет уже заблокировали ночью. Соседка Лена, медсестра из реанимации Боткинской, наверняка оставила на столе макароны, но гордость всегда давала о себе знать именно в те моменты, когда желудок сводило спазмом.

Ева вернулась в комнату. Достала из-под мат джинсы. Плотная темно-синяя ткань, протертая на бедрах до белых ниток. Старая черная водолазка. Ботинки Dr. Martens, купленные на распродаже четыре года назад, когда она еще верила, что талант рано или поздно конвертируется в деньги.

Она натянула одежду резкими, злыми движениями. Каждое движение отдавалось болью в правом колене. Вчера на подработке аниматором в торговом центре «Калейдоскоп» ребенок лет восьми, разогнавшись самокатом, въехал ей точно в чашечку. Костюм ростовой панды сковывал движения, убежать она не успела. Контракт с агентством строго запрещал снимать голову костюма в присутствии детей во избежание "нарушения магического ореола бренда". Поэтому она два часа прыгала по детскому лабиринту, улыбаясь нарисованной пастью, пока внутри колена формировалась гематома размером с грецкий орех.

Телефон мигнул красным и выключился окончательно. Ева швырнула его на матрас. Звук удара прозвучал жалко.

Она подошла к окну. Стекло было грязным снаружи и запотевшим изнутри. За ним открывался вид на брандмауэр соседнего здания, покрытый граффити с трехэтажным фаллосом и надписью «ЦОЙ ЖИВ». Небо над Москвой было цвета мокрого асфальта. Низкое, придавливающее небо осени, которое высасывает остатки витамина D быстрее, чем организм успевает понять, что лето кончилось.

Ева прижалась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза. Если очень сильно зажмуриться, можно представить, что ты находишься не в девяти метрах социального дна, а в номере отеля где-нибудь в Берлине. Там тоже сыро, но эта сырость стоит тысячу евро за ночь и пахнет дорогим парфюмом, а не мочой из подъезда.

Нужно было идти в театр. Репетиция в десять. Артур снова будет искать свет падшего ангела, которого нет в смете, и требовать обнажить душу, забывая выдать суточные на проезд. Но душа — это мышца. Ее нужно кормить белком и витаминами. Душа Евы Лавровой последние полгода питалась исключительно обидой и пустыми углеводами.

Она оттолкнулась от стекла. Натянула куртку — тонкую осеннюю ветровку, которая совершенно не спасала от ветра. Проверила наличие проездного в кармане. Метро придется проходить зайцем, перебегая через калитку для инвалидов — чип перестал работать месяц назад.

Перед выходом она остановилась. Вернулась к столу. Выдвинула ящик. Среди старых чеков, иголок и спутанных проводов лежала старая фотография. Потрепанный уголок, глянцевая бумага девяностых. Женщина с добрым, круглым лицом и усталыми глазами. Мать. Живет в Вышнем Волочке, работает сортировщицей на почте. Каждый месяц собирает крохи со своей пенсии, чтобы перевести дочери две тысячи рублей.

Ева знала: если она позвонит сейчас и скажет, что всё плохо, мать снимет эти деньги с книжки, отложенной на новые зубы, и пришлет. Поэтому телефон матери был записан под именем «Не открывать_Никогда».

Она положила фото обратно. Захлопнула ящик так, что подпрыгнули коробки.

— Работаем, — бросила она пустой комнате.

Щелкнул английский замок. Тяжелая железная дверь в коммуналку закрылась с лязгом гильотины, отрезая ее от единственного места, которое юридически считалось домом.

**Часть 2. Метаморфозы в подвале (Время: 10:15)**

Театр «Синтез» располагался в подвале бывшего доходного дома дореволюционной постройки. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти через общую парадную, пропахшую кошками и жареной рыбой, спуститься по лестнице, заваленной старыми оконными рамами, и трижды повернуть ключ в замке железной двери, обитой дерматином.

Как только Ева переступила порог, на нее обрушилась звуковая волна. Из репетиционного зала неслись истерические вопли режиссера Артура, смешанные с басами какой-то экспериментальной электроники.

— Это должен быть свет абсолютного экзистенциального вакуума! — орал Артур фальцетом. — Падший ангел смотрит на Содом! Он видит грех, он чувствует пепел на языке! А вы мне даете дежурку из районной поликлиники! Третий канал, я сказал! Желтый фильтр!

Пространство театра представляло собой сложную систему катакомб. Узкие коридоры, заставленные штанкетами, пыльными банками с засохшей гуашью и мешками с песком. Воздух здесь имел собственную плотность — смесь запаха старого дерева, канифоли, растворимого кофе "три в одном" и человеческого отчаяния. Кондиционеров не было, вентиляции — тоже. Летом здесь задохнулись бы крысы, зимой замерзла бы вода в трубах.

Ева прошла мимо гримерки. Оттуда доносился громкий спор двух стажерок:

— Я играла Электру в студии при Щуке! У меня база Станиславского!

— Да плевать на твою базу, тут нужен нерв улицы! Вадим сказал, приведешь массовку на читку — лишу премии!

Директор театра Вадим был человеком-пиявкой. Худой, вечно потный мужчина с бегающими глазками, одетый в дорогие кашемировые свитера, которые ему покупала жена — владелица сети салонов красоты. Вадим плакал на плече у каждого артиста, жалуясь на жадность арендодателя особняка и отсутствие государственных грантов, параллельно выводя бюджет постановки на офшорные счета своих родственников в Калмыкии.

Ева вошла в малый зал. Пространство метров в сорок, кирпичные стены выкрашены черной краской, потолок низкий — рослый человек мог достать до него рукой. На сцене, собранной из строительных лесов, метался Артур. Ему было двадцать восемь, он окончил какую-то модную европейскую школу режиссуры за папины деньги и теперь ставил «Трех сестер» Чехова «через призму травмы миллениалов».

— Евочка! — Артур развернулся на пятках дорогих кроссовок Balenciaga. Его лицо сияло нездоровым творческим возбуждением. — Ты опоздала на семь минут. Мой внутренний таймлайн нарушен. Мы теряем квантовый поток репетиции.

— Трамвай сошел с рельсов, кондукторша отказалась пускать бесплатно, пришлось перепрыгивать турникет, чуть не вырвало от духоты, — ровным голосом ответила Ева, сбрасывая рюкзак на пол. — Квантовый поток перенесли на следующую среду. Что у нас по мизансценам?

Артур проигнорировал сарказм. Для людей его склада реальности вроде трамвайных контролеров просто не существовало.

— Берем третий акт. Твоя сцена объяснения с Вершининым. Текст помнишь? — он сунул ей в руки распечатку, испещренную желтым маркером.

— Помню, — Ева опустилась на деревянный куб, служивший стулом. Колено пульсировало тупой, горячей болью. Она старалась не хромать.

— Отлично! — Артур всплеснул руками. — Тогда работаем! Где твоя боль, Ева? Где этот надлом? Маша Прозорова — это женщина, похоронившая себя заживо! Она продала свою молодость, свои мечты, свой голос этому ничтожеству Кулыгину ради миража стабильности! Она должна ненавидеть Вершинина! Ненавидеть так, чтобы убить его взглядом, когда он говорит про работу, работу, работу!

Он подбежал к ней вплотную. От него пахло жвачкой, тревогой и потом.

— Ты же понимаешь метафору? Работа — это энтропия! Это смерть духа! Ты смотришь на него и видишь свое будущее! Старую, никому не нужную училку географии в Вязьме! Давай! Дай мне эту энергию! Разрушь пространство!

Ева подняла на него глаза. В них не было ни капли покорности, которой ожидал увидеть режиссер. Только тяжелая, густая усталость.

— Артур, — тихо начала она. — Посмотри на мои ботинки.

Он непонимающе моргнул.

— На что?

— На обувь. Видишь трещины на коже? Этим ботинкам четыре года. Я чищу их вазелином, потому что крем для обуви купить не на что. Моя куртка промокает под первым дождем. Вчера в торговом центре меня ударили по колену самокатом, потому что я застряла в костюме вонючей панды, раздавая купоны на йогурт, чтобы оплатить аренду этой гробницы. Моя мать в Вышнем Волочке собирает картошку на огороде, чтобы выслать мне двести рублей на метро. Какую часть из этого опыта мне использовать для создания образа «женщины, уставшей от работы»? Может, мне просто упасть и начать конвульсировать от истощения? Это достаточно авангардно для твоей заявки на грант «Золотая Маска»?

В зале повисла тишина. Две стажерки у пульта звукорежиссера замерли с открытыми ртами. Даже гул вентиляции, казалось, стих.

Артур покраснел. Краснота поползла от ворота его идеально сидящей футболки вверх, заливая шею и уши.

— Это... это манипуляция, Лаврова. Это бытовой реализм. Мы говорим о высоком искусстве. О символизме...

— Символизм оплачивает ипотеку, Артур, — перебила она. Она встала. Ростом она была ниже режиссера, но сейчас нависала над ним, как хищная птица. — Мне нужно поднять аренду до конца недели. Если я сейчас начну красиво страдать на этих лесах, это будут слезы Евы Лавровой, которая боится, что ее выставят на улицу вместе с велосипедом. А слез Маши Прозоровой здесь нет. Маша жила в обеспеченном доме военного доктора, ей не приходилось выбирать между электричеством и обедом. Так что либо мы работаем честно — ты даешь мне пять тысяч подъемных на антистресс, и я играю тебе хоть вакуум, хоть оргазм, либо ты идешь пить свой матча-латте и экономишь на сахарном сиропе, а я еду в агентство возвращать костюм пчелы. Выбирай. Время пошло.

Она демонстративно посмотрела на пустое запястье, где должны были быть часы.

Артур открыл рот. Закрыл. Оглянулся на стажерок, ища поддержки. Но девушки смотрели на Еву с нескрываемым обожанием — наконец кто-то дал сдачи их божеству.

Режиссер сглотнул. Его творческий эгоизм боролся с инстинктом самосохранения. Ева была лучшей актрисой в его труппе. Без ее нервной, болезненной органики спектакль развалится, как карточный домик. Гранты любят страдания, но подтвержденные дипломами престижных вузов. У Евы диплом ГИТИСа был лишь наполовину — ее отчислили на четвертом курсе за неуплату последнего семестра.

— Хорошо, — выдавил Артур. — Дам. Вечером. После прогона. Зайдешь в каморку.

— Купюры должны быть хрустящими, — кивнула Ева. — И чай. Черный. Два пакетика. Сахар отдельно. Начнем сцену?

Артур молча кивнул, отступая на безопасное расстояние. Он чувствовал, что только что заглянул в клетку с тигром, который притворялся дворовой кошкой ради тепла.

Ева глубоко вздохнула. Боль в колене никуда не делась, голод скручивал внутренности, но адреналин от выигранной стычки слегка прочистил мозг. Она сбросила куртку прямо на пол.

— Вершинин входит слева, — скомандовала она сама себе. — Свет. Дайте нормальный теплый контровой, хватит издеваться над диодами. Я хочу видеть тени. Настоящие тени.

Она шагнула на сцену. Закрыла глаза. Сделала вдох носом, задержала дыхание, выдохнула через рот. Метод, которому ее учили в институте: очистить аппарат от шелухи бытового раздражения. Использовать раздражение как топливо.

Когда она открыла глаза, Евы Лавровой больше не было. Была Маша. Уставшая, сломанная, но все еще способная любить нелепого учителя гимназии до саморазрушения.

Репетиция пошла.

**Часть 3. Костюм пчелы и крушение иллюзий (Время: 16:30)**

Из театра Ева вышла в половине третьего. Во внутреннем кармане куртки грели карман пять тысяч рублей — новенькие, пахнущие типографской краской купюры. Артур отдал их дрожащими руками, словно платил выкуп похитителям. Взгляд у него был затравленный. Ева чувствовала легкий укол совести, но быстро подавила его куском батона, купленного в палатке у входа в метро. Горячий хлеб пах свободой.

До следующей смены оставался час. Агентство «Праздник-Маркет», гордо именующее себя «фабрикой детских эмоций», базировалось в промзоне на Волгоградском проспекте. Офис представлял собой контейнер, переделанный под раздевалку, пропитанный запахом хлорки и мужского дезодоранта Axe.

Менеджер Виталик — мальчик с идеальным пробором и зубами, застрахованными на миллион долларов — сидел на перевернутом ведре и листал ленту соцсетей.

— Опаздываешь, Лаврова, — бросил он, не поднимая глаз. — Заказчик лютует. Йогурты привезли, дети визжат, твой выход через пять.

— Пробки, — коротко ответила Ева, направляясь к вешалкам с костюмами.

— Пробки платят штрафами, — ухмыльнулся Виталик. — Ладно, сегодня добрый. Держи. Обновленный дизайн.

Он кинул ей объемный сверток. Ева поймала его на лету. Внутри оказался костюм пчелы. Огромный, круглый, сделанный из искусственного меха кислотно-желтого и черного цветов. Голова-шлем весила килограммов восемь, выполненная из цельного пластика с узкими прорезями для глаз и встроенным вентилятором. Вентилятор давно сгорел.

— Почему он мокрый? — Ева понюхала рукав. В нос ударил сложный букет ароматов: кислый пот предыдущего аниматора, пролитое пиво и что-то тошнотворно-сладкое, похожее на блевотину.

— Клиент заказал интерактив, — пожал плечами Виталик. — Прошлый актер упал в обморок от перегрева, пролил на себя энергетик. Ничего, проветрится на ходу. Там атриум, сквозняк хороший. Главное правило помнишь?

— Не трахаться с охранниками ТЦ и не блевать в кадку с фикусом, — монотонно перечислила Ева, начиная стягивать джинсы.

— Именно. Фикус дорогой. Штраф — десять тысяч. Все, время вышло. Марш-марш.

Переодевание заняло рекордные три минуты. Комбинезон сходился на животе с трудом — размерная сетка агентства заканчивалась на цифре "S", а Ева после месяца питания заварной лапшой едва дотягивала до "XS". Мех лез в нос. Сапоги-чулки оказались малы на размер, сдавливая икры резиновыми жгутами.

Она нахлобучила шлем. Мир исчез. Остались только узкие щели обзора, тяжелый жар собственного дыхания, отражающегося от пластика, и оглушающий шум крови в ушах. Клаустрофобия сжала горло мягкими пальцами. Ева сделала несколько глубоких вдохов, прислоняясь к холодной стенке контейнера. Паническая атака на работе означала немедленное увольнение без выплаты залога.

— Спокойно, — прошептала она в микрофон гарнитуры, спрятанной в ухе. — Это всего лишь пластик. Это всего лишь шесть часов ада за две тысячи рублей. Ты пережила дефолт девяносто восьмого в утробе, ты справишься.

Она вышла на парковку. Августовская жара плавила асфальт. В костюме температура мгновенно подскочила до сорока градусов. Ева активировала моторчик, приводящий в движение пружинку с колокольчиком на кончике полосатого брюшка. *Дзынь-дзынь*. Механическая радость.

Торговый центр «Калейдоскоп» встретил ее кондиционированным раем и оглушающей музыкой из детского уголка. Популярный блогер-милашка пел песню про котиков. Сотня детей в возрасте от четырех до десяти лет носилась по мягкому полу игрового лабиринта, размазывая сопли и шоколад.

Ева вошла в атриум. Реакция последовала незамедлительно. Маленькая девочка в розовом платье заверещала от восторга:

— Мама! Пчелка! Настоящая!

Дети окружили ее плотным кольцом. Десятки липких рук тянулись к ее меховому боку. Кто-то дернул за хвост-пружинку. Кто-то попытался открутить ус.

— Привет, мои сладкие! — прогудел искаженный динамиком голос Евы. — А кто хочет попробовать новый чудо-йогурт?!

Она начала отработанную программу. Танец робота, переходящий в тверк (спина взвыла от боли), раздача пластиковых стаканчиков с образцами, фотографирование. Каждые полчаса она уходила в техническую зону за фуд-кортом, стаскивала шлем буквально на тридцать секунд, подставляя потное лицо под струю холодного воздуха из вытяжки, глотала воду из бутылки и снова ныряяла в пластиковое пекло.

К пяти вечера силы закончились. Глюкоза в крови упала до критического минимума. Колено опухло так, что сапог-чулок врезался в кожу. Перед глазами плыли черные точки.

Она стояла у стойки промо-стойки, механически тряся горшочком с семенами чиа, которые рекламировались как "энергия древних богов". Дети выстроились в очередь. Очередной мальчик, лет семи, нетерпеливо топал ногой.

— Ну долго еще? — капризно протянул он. — Папа сказал, если не дадут игрушку, он уйдет.

Его отец, холеный мужчина в льняном костюме ценой в Евину годовую зарплату, стоял рядом, уткнувшись в iPhone последней модели. Он даже не смотрел на сына.

Ева наклонилась к мальчику. Шлем ограничивал обзор, поэтому она не заметила металлическую ножку самоката, торчащую из корзины коляски младшего ребенка того самого мужчины. Она сделала шаг назад, споткнулась.

Удар был сухим, страшным. Боль выстрелила от колена вверх до самого мозга, выбивая искры из глаз даже сквозь пластиковые прорези. Ева рухнула на одно колено. Семена чиа рассыпались по мраморному полу золотой дорожкой.

— Ай! Эта корова меня толкнула! — взвизгнул мальчик, хотя Ева даже не задела его.

Отец наконец оторвался от телефона. Посмотрел на Еву сверху вниз. Презрение в его взгляде было таким густым, что его можно было намазывать на хлеб.

— Ты чего тут расселась, животное? — процедил он. — Людям проход загораживаешь. Виталь, разберись со своим цирком. Нас позвали на премиальную дегустацию, а тут грязь разносят.

Виталик материализовался мгновенно. Он подскочил к Еве, схватил за предплечье жесткой хваткой.

— Вставай, Лаврова. Хватит симулировать. Клиент недоволен.

— Я... я встать не могу, — прохрипела Ева сквозь маску. Голова кружилась. — Меня ударили... по колену...

— Это твои проблемы, — Виталик дернул ее вверх. Боль была такой ослепительной, что Ева вскрикнула. Звук вышел механическим, кукольным. — Нам рейтинг портить нельзя. Иди работай. Или залог аннулирую.

Он толкнул ее обратно в толпу детей. Ева качнулась. Мир сузился до белой вспышки боли. Она оперлась о стойку. Руки в толстых перчатках дрожали.

В этот момент к ней подошел тот самый администратор торгового центра — безупречный юноша в форме с бейджиком "Служба контроля".

— Так, аниматор, ко мне поступила жалоба, — начал он скучающим тоном, глядя куда-то поверх головы Евы. — Женщина из отдела мужской парфюмерии утверждает, что ты оскорбила ее клиента. Прямым текстом послала.

Ева медленно сняла одну перчатку. Рука под ней была серой от грязи и липкой от пота. Она потерла переносицу. Запах собственного тела в замкнутом пространстве шлема вызывал рвотные позывы.

— Что именно я сделала? — спросила она. Голос звучал ровно, почти равнодушно. Профессиональная деформация актера — играть спокойствие, когда хочется грызть бетон. — Подула в свисток слишком громко? Или мой пчелиный зад перекрыл ему вид на витрину с трусами?

— Клиент был с женой, — невозмутимо продолжил администратор. — Ты посмотрела на него слишком выразительно. Корпоративный кодекс агентства «Праздник-Маркет» гласит: пункт 4.12, сексуализированный контакт взглядов персонала с посетителями карается штрафом. Ты портишь имидж натурального йогурта.

Ева молчала секунду. Она смотрела на его идеальный узел галстука. Потом медленно, очень медленно стянула с головы тяжелый пластиковый шлем. Жаркий воздух атриума ударил по лицу, охлаждая пылающую кожу. Мокрые волосы прилипли ко лбу.