Фальшивый жених. Предложение

Каждый его слово вбивалось в мозг, как раскаленный гвоздь. Он бил точно по открытым ранам. По матери. По тюрьме. По позору.

— Мой договор дает вам иммунитет, — продолжил он. — Миллион долларов США наличными сразу после регистрации брака. Этого хватит закрыть долги фирмы, вытащить вашу задницу из-под уголовной статьи и оплатить матери клинику. Два миллиона после развода позволят вам никогда больше не работать аниматором в костюме пчелы.

Он наклонился ниже. Его дыхание коснулось ее виска.

— Где здесь проституция, Лаврова? Я покупаю ваш интеллект и ваше молчание. А внешность идет бесплатным приложением. Выбирайте. Ваше чистоплюйство против жизни вашей матери. Очень простая математика выживания.

Ева закрыла папку. Пальцы дрожали. Она медленно подняла голову. Посмотрела в его серые, абсолютно пустые глаза.

Вся ее гордость, все ее принципы, вся ненависть к фальши, ради которой она жила — всё это сейчас лежало на одной чаше весов. На другой — пульс кардиостимулятора Марии Ильиничны.

Гордость всегда хорошо кормит тех, у кого есть запас прочности. У Евы запаса не осталось. Остались только кости и злость.

— Кот, — прохрипела она.

Мужчина моргнул. Непредсказуемость вопроса сбила его настройки.

— Что кот?

— Барс. Девять лет. Кастрирован. Болеет мочекаменной болезнью. Ест Royal Canin. В договоре ничего не сказано о животных. Я не оставлю его в пустой квартире на растерзание вашим грузчикам. Он едет со мной. В резиденцию. С полным ветеринарным обеспечением за ваш счет. И лоток будете чистить сами, раз вы такие педанты.

Она блефовала. Ей некуда было идти. Ей нечего было терять, кроме кота. Но готовность пожертвовать двумя миллионами долларов ради облезлого животного делала ее непредсказуемой. А значит — интересной.

Мужчина смотрел на нее несколько долгих секунд. В его глазах промелькнуло нечто похожее на человеческое удивление. Почти уважение.

— Хорошо, — кивнул он. — Пункт внесут дополнительным соглашением. Корпорация берет на себя расходы по содержанию всех биологических активов. Включая Барса и фикус, если он у вас есть.

— Договорились, — Ева протянула руку. Рука дрожала. — Когда свадьба?

— Завтра, — ответил он, пожимая ее ладонь. Хватка у него была железной. — В девять утра нотариус. В десять — медицинский чекап. Справки для ЗАГСа должны быть датированы сегодняшним числом. После обеда мы едем в клинику к вашей матери. Вы скажете ей, что выиграли в лотерею. Или что вышли замуж за банковского служащего. Мне плевать. Главное — она должна увидеть счастье. Эндорфины ускоряют регенерацию тканей. Поняли задачу?

— Я плохой лжец, — напомнила она.

— Сегодня научитесь, — он выпрямился, разрывая контакт. — Машина ждет внизу. Водитель знает адрес клиники. Ваши вещи соберет моя служба протокола. Ничего не пропадет. Даже книги вашей бабушки. Присвоим инвентарные номера. Вперед, миссис Воронов. Нас ждет новая жизнь. Надеюсь, она воняет меньше, чем подвальный театр.

Он развернулся и пошел к выходу из кабинета. Ни разу не обернувшись. Высший пилотаж манипуляции — оставить жертву одну с предложением, которое звучит как спасение, дать иллюзию выбора.

Ева осталась сидеть. Взяла со стола стакан воды. Зубы стучали о стекло. Она сделала жадный глоток.

Затем встала. Поправила платье. Расправила плечи. Стерла с лица остатки страха.

Она посмотрела на свое отражение в черной поверхности монитора. Растрепанная невеста сатаны.

Завтра приезжает фотограф из «Vogue». Ей предстояло сыграть роль счастливой дуры. Роль, которую она только что блестяще прошла на самом главном зрителе своей жизни.

Ева вышла из кабинета. Охрана сомкнула строй.

Сделка состоялась. Механизм судьбы сделал первый тяжелый оборот.

Глава 4: Столкновение

**Часть 1. Геометрия падения (Время: 17:23)**

Максим Воронов вышел из башни «Федерация» ровно в 17:20. Воздух на высоте птичьего полета, где располагался зал заседаний совета директоров, всегда казался ему разреженным — не из-за кондиционеров, а из-за концентрации чужих амбиций и плохо скрываемого страха. Встреча по проекту «Тихая Гавань» прошла успешно юридически, но провально психологически. Акционеры смотрели сквозь него, пытаясь разглядеть за его спиной призрак Анны Сабуровой — слишком умной, слишком острой женщины, которая сегодня утром перевернула их представление о том, кто должен сидеть справа от владельца корпорации.

Он спустился по гранитным ступеням служебного входа. Леонид, начальник смены охраны, уже держал дверь черного Rolls-Royce Phantom открытой. Максим занес ногу над порогом, но остановился. Ему требовалось три минуты абсолютной тишины, чтобы сбросить с плеч вес двенадцати пар глаз, буравивших его затылок.

Вместо салона лимузина он подошел к высокому парапету набережной.

Москва дышала осенью. Ветер нес запах реки, остывающего асфальта и выхлопных газов Садового кольца. Солнце висело низко, окрашивая стеклянные фасады Сити в цвет расплавленного золота. Максим смотрел на город не как девелопер, оценивающий ликвидность квадратных метров, и не как хищник, охраняющий территорию. Он смотрел на него как архитектор смотрит на сложный чертеж — видя скрытые коммуникации, напряжения в конструкциях и точки потенциального обрушения.

В пятнадцати метрах от него, прямо у подножия туристической лестницы, разворачивалось уличное шоу. Четверо молодых людей в черной одежде изображали механические часы. Они двигались рывками, синхронно поднимая руки-стрелки, издавая монотонное «тик-так». Публика — случайные прохожие, зеваки с мороженым и стайка подростков со штативами — снимала действо на телефоны. Это был стандартный городской шум, бесплатный аттракцион для тех, кому нечего делать вечером в среду.

Но среди актеров выделялась одна девушка. Она стояла чуть в стороне от основной группы, играя роль маятника. На ней был огромный костюм пчелы — бесформенный ком синтетического меха кислотно-желтого и черного цветов. Голова-шлем съехала набок, обнажая потную прядь темных волос. Движения ее были резки, почти агрессивны. Если остальные участники перформанса пытались продать зрителям дешевую радость, то эта девушка продавала угрозу. Каждый взмах ее свободной руки рассекал воздух с такой силой, словно она пыталась пробить невидимую стену или разрубить собственные оковы. Это была не актерская игра. Это был выброс чистой физиологической агрессии, замаскированный под искусство.

Максим собирался отвернуться и сесть в машину. Этот спектакль бедности раздражал его так же, как дешевые искусственные цветы в холле больницы. Но что-то заставило его задержать взгляд. Возможно, абсолютная неуместность этой ярости на фоне глянцевой сытости окружающих башен. Или диссонанс между нелепым желтым мехом и той первобытной точностью, с которой это тело владело пространством.

Девушка-маятник сделала слишком резкий выпад вперед, выходя за пределы очерченного мелом круга. Ее нога поскользнулась на мокром граните брусчатки. Костюм пчелы перевесил, нарушив центр тяжести, и она полетела вниз, прямо на камни.

Падение выглядело болезненным, лишенным всякой грации каскадеров. Она приземлилась на колени, шлем глухо ударился о мостовую. Музыка маленького бумбокса оборвалась на полуноте. Остальные актеры бросились к ней, но она оттолкнула протянутую руку еще до того, как успела встать. Резким, дерганым движением сорвала с головы пластиковое забрало, жадно хватая ртом воздух.

Их взгляды пересеклись через расстояние в десять метров, разделенные полосой дороги, шумом толпы и сизым маревом выхлопов.

Ева Лаврова видела перед собой безупречный силуэт мужчины в темно-сером костюме-тройке ручной работы. Дорогая шерсть ловила последние лучи солнца, создавая вокруг фигуры едва заметное сияние. Лицо казалось высеченным из мрамора — высокие скулы, жесткий рот, который никогда не знал расслабленной улыбки, глаза цвета мокрой гальки. От него исходила такая волна власти, холода и стерильности, что Еве физически стало трудно дышать. Для нее этот человек был воплощением всего мира, которому плевать на ее разбитые коленки, долги за свет и мать, умирающую в облезлой кардиологии. Идеальная машина для генерации презрения.

Для Максима Воронова эта секунда растянулась в полноценную аналитическую сессию. Его мозг работал быстрее любого процессора, сканируя объект. Он считывал микромоторику лица девушки-подростка. Под левым глазом, приглушенный дешевым театральным консилером оттенка «слоновая кость», расплывался свежий гематома. Желтовато-фиолетовое пятно было наложено поверх старого, уже сходящего синяка. Челюсти сжаты так, что желваки ходили ходуном даже на таком расстоянии. Губы искусаны в кровь. Но больше всего его поразило несоответствие деталей: дешевые ботинки Dr. Martens стояли в грязной луже, плечи развернуты под идеальным углом сопротивления законам физики, а во взгляде нет ни капли унижения просительницы. Только чистая, дистиллированная ненависть человека, которого только что публично унизили гравитация и обстоятельства.

Она поднялась на ноги одним рывком, игнорируя очевидную боль в правом колене. Смотрит ему прямо в глаза, вытирает грязной перчаткой пыль со щеки и, чеканя шаг, уходит с импровизированной сцены, даже не наклонившись за пластиковым стаканчиком с мелочью, брошенным кем-то из зрителей.

Максим остался стоять у парапета. Механизм внутри него дал сбой. За двадцать лет в бизнесе он научился читать людей как открытые книги балансов. Эта девушка ломала все алгоритмы. Человек в ее положении — упавшая, проигравшая битву актриса в вонючем костюме насекомого — должен вызывать жалость или брезгливость. Она вызвала тревогу. Тревогу коллекционера, нашедшего редкий экземпляр жука, который не значится ни в одном справочнике.

Его водитель Леонид деликатно покашливает рядом, напоминая о машине. Максим качает головой. Впервые за долгое время древний, животный импульс оказывается сильнее холодного расчета. Он перешагивает невысокий гранитный барьер и направляется туда, где скрылась девушка.

**Часть 2. Анатомия тупика (Время: 17:26)**

Ева шла быстро, прихрамывая на правую ногу. Боль пульсировала от колена вверх, отдаваясь в поясницу. Куртка распахнута, под ней черная водолазка с растянутым воротом, впитавшим запахи трех смен в торговом центре. Ей нужно добраться до переулка, снять этот желтый мешок с крыльями и успеть на метро до закрытия пересадочного узла на Таганской. Мысль о том, что придется ехать зайцем, снова скручивает желудок голодным спазмом — пятерку, выданную Артуром, она потратит на лапшу, иначе завтра просто не хватит сил открыть глаза.

Она сворачивает в узкий проход между старым доходным домом начала прошлого века и стеклянным новоделом бизнес-центра. Переулок тупиковый, заваленный строительными контейнерами и старыми мусорными баками. Здесь пахнет сыростью, кошками и безнадежностью. Идеальное место, чтобы перевести дух.

Она слышит стук каблуков за спиной. Твердый, уверенный ритм дорогих туфель по брусчатке. Звук эхом отражается от стен. Ева не оборачивается. Инстинкт самосохранения заставляет ее ускориться, пока она не упирается спиной в холодный кирпич стены тупика. Бежать некуда.

— Проблемы? — спрашивает она, не поворачивая головы. Голос звучит низко и хрипло, остатки сценической дикции работают лучше любой брони. — Если ты из агентства «Праздник-Маркет», Виталику уже передали, что я уволилась. Можешь забрать свой желтый мешок дерьма обратно и засунуть себе в...

Мужчина останавливается в трех шагах от нее. Солнечный свет падает из двора-колодца под таким углом, что он остается в густой тени, а она — освещена полностью, выставлена на витрину собственной нищеты. Каждая деталь ее убожества теперь подсвечена прожектором: нитка, торчащая из шва джинсов, грязь под ногтями, лихорадочный блеск в глазах, выдающий дозу дешевого вина, принятую полчаса назад на пустой желудок.

— Я не из агентства, — говорит мужчина. Его голос заполняет тесное пространство, вытесняя звуки города. Низкий баритон вибрирует на частоте, вызывающей резонанс в грудной клетке. — Вы упали на моих глазах. Колено цело?

Ева наконец поворачивается. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и желание вцепиться ему в лицо. Ее губы кривятся в презрительной усмешке, обнажая краешек верхнего зуба, отколовшегося год назад о сухарь.

— А вам какая разница? Хотите оплатить рентген частной клинике? Запишите на мой счет благотворительности. Номер карты скинуть эсэмэской? Или предпочитаете наличные, господин филантроп?

— Хочу понять логику разрушения, — спокойно отвечает он, делая еще один шаг вперед. Теперь их разделяет меньше метра. Пространство мгновенно наполняется запахом его парфюма — озон, дорогой кубинский табак и что-то металлическое, холодное, похожее на запах хирургических инструментов. — Ваше падение было самым честным моментом во всем представлении. Остальное — фальшивка. Зачем вы пытаетесь играть радость, когда хотите убивать?

Ева замирает. Вопрос попадает точно в нерв, вскрывая черепную коробку. Никто никогда не смотрел так глубоко. Обычно люди видели либо актрису-неудачницу, попрошайничающую на хлеб, либо сумасшедшую. Этот видел механизм. Читчик кода.

— Потому что за убийство меня посадят, а за плохой перформанс просто не заплатят, — огрызается она, инстинктивно отступая на полшага, пока лопатки не впечатываются в шершавый кирпич стены. — Уйдите. Вашей тенью солнце загораживаете.

Максим наклоняет голову. Уголок его губ едва заметно дергается. Это не улыбка, это фиксация уязвимости противника в прицеле.

— Солнце сегодня тусклое. Оно не стоит вашего внимания. Кто вас ударил? — кивком указывает он на ее лицо.

— Ребенок восьми лет. Самокат. Родители стояли в десяти метрах и снимали сторис про полезный йогурт, — выплевывает Ева. Ей хочется провалиться сквозь землю, раствориться в кирпичной крошке. Гранит этого миллиардера давил на психику сильнее, чем физическая усталость и алкогольный тремор. — Послушайте, гражданин... Воронов. Да, я смотрела новости. Башни, бетон, миллиардные иски экологов. Идите спасать свою империю, оставьте мне мою помойку.

Она отталкивается от стены, намереваясь пройти мимо него. Делает резкое движение вправо, пытаясь обогнуть препятствие. В этот момент поврежденное колено окончательно отказывает. Сустав предательски подламывается, блокируя опору. Связки, натянутые как струны, посылают в мозг сигнал слепящей боли.

Ева начинает заваливаться назад. Инстинкт выживания кричит ей сгруппироваться, перекатиться, спасти голову, но асфальт внизу выглядит слишком твердым, а лужа у бака пахнет гнилью. Время замедляется. Сейчас она рухнет лицом в грязь, окончательно уничтожив остатки собственного достоинства, которое берегла годами.

Рука Максима выстреливает вперед быстрее мысли. Он не касается ее тела бережно. Жестко фиксирует плечо чуть выше локтя, используя инерцию ее падения, чтобы перенаправить вектор движения. Толчок получается сильным, почти грубым, рассчитанным на нейтрализацию угрозы. Ева врезается в его грудную клетку. Твердая, как обитая кожей стена банковского хранилища.

Воздух выбивает из легких. Несколько секунд они стоят так, неловко сцепившись посреди грязного переулка. Руки Евы впиваются в лацканы его пиджака чисто рефлекторно, ища точку опоры в рушащемся мире. Максим чувствует дрожь, сотрясающую ее тело — адреналиновый отходняк после столкновения с землей и крушением иллюзий контроля.

**Часть 3. Когнитивный диссонанс (Взгляд Евы)**

Для Евы Лавровой этот физический контакт равен катастрофе вселенского масштаба. Тепло его тела сквозь тонкую ткань белоснежной рубашки обжигает кожу. От него исходит запах чистоты, власти и чего-то химического, стерильного. Так пахнут операционные блоки частных клиник или новые автомобили премиум-класса, стоящие в салоне под пленкой.

Она зажата между стеной и этим человеком. Бежать невозможно. Орать бесполезно — переулок звукоизолирован высокими стенами, здесь никто не услышит криков, кроме крыс.

Ева поднимает голову, чтобы выдать очередную порцию яда, способного прожечь дыру в титане, и встречается с ним глазами.

И понимает, что пропала окончательно. Дело не в красоте. Красота субъективна, ее можно списать на оптику или освещение. Дело в тотальной завершенности этого человека. В нем нет изъянов. Ни физических, ни социальных. Он настолько выше ее пищевой цепочки, что любая попытка укуса будет выглядеть комично, как попытка хомяка перегрызть кабель ЛЭП.

В его серых глазах нет похоти. Нет праздного любопытства богатого скучающего господина, решившего подобрать уличную кошку ради развлечения. Там вообще ничего нет. Пустота идеально структурированного банковского хранилища. Он оценивает ее не как женщину, не как человека. Как переменную в сложном уравнении. И самое страшное — Ева чувствует всей своей сутью, что уравнение решается в ее пользу, хотя она понятия не имеет, какие цифры подставлены вместо икса.

— Отпустите, — шепчет она. Голос предательски садится, выдавая панику.

— Вы опять падаете, — констатирует он. Хватка на плече чуть ослабевает, пальцы перестают быть стальными клещами, но не исчезают совсем. — Я могу решить ваши проблемы одним телефонным звонком. Все сразу. Театр, аренда жилья, ваше колено, ваша мать.

— У меня нет матери, — врет она на чистом автоматизме, пытаясь удержать последний бастион контроля. Старая привычка актрисы держать лицо, когда декорации горят. — И проблем тоже нет. Есть только временные трудности с кэшфлоу.

— Ваша мать Мария Ильинична принимает «Капотен» горстями, потому что боится открывать конверты со счетами за кардиологию, — ровным голосом сообщает Максим. — Ваши временные трудности включают субсидиарную ответственность по делу банкротства «ТрансЛогистик-Групп». Уголовный кодекс, статья сто пятьдесят девять, часть четыре. До семи лет общего режима. Продолжать список ваших временных трудностей?

Кровь отливает от лица Евы так стремительно, что перед глазами плывут черные точки. Земля действительно уходит из-под ног, но теперь держаться приходится не за стену, а за лацканы его пиджака, сжимая дорогую шерсть побелевшими пальцами. Он знает всё. Буквально всё. Размер ее долга за коммуналку, марку обезболивающего «Нимесил», которым она пыталась снять отек с колена час назад, и диагноз женщины, которую Ева удалила из быстрого набора неделю назад, чтобы не сойти с ума от вины каждый раз, когда та звонит.

— Чего... чего вы хотите? — выдыхает она. Это не вопрос жертвы, это торг.

— Того же, что и вы, — он медленно отпускает ее плечо, но делает шаг вперед, лишая пространства. Подходит вплотную. Теперь она вынуждена задрать голову, чтобы видеть его подбородок. — Выжить. Моя форма выживания требует наличия жены. Ваша — требует отсутствия коллекторов и тюремной баланды. Предлагаю сделку купли-продажи социального статуса.

**Часть 4. Анатомия циника (Взгляд Максима)**

С точки зрения Максима Воронова, ситуация перешла из категории визуального наблюдения в категорию поглощения актива. Девчонка оказалась именно тем титановым сплавом отчаяния, который он заказывал Елене Петровне.

Он ожидал слез, истерики, попыток торговаться за лишние пару тысяч долларов или сохранения остатков гордости ценой потери выгоды. Вместо этого, едва восстановив равновесие, она мгновенно переключилась в режим профессионального юриста. Ложь про отсутствие матери была топорной, но понятной — защитный рефлекс травоядного перед хищником. Как только он предъявил факты, добытые службой безопасности за сорок минут обеденного перерыва, защита рухнула.

Ее вопрос «Чего вы хотите?» прозвучал не как испуг жертвы, а как уточнение условий поставки товара менеджером отдела закупок.

Максим анализирует микромоторику ее лица. Расширенные зрачки выдают шок, пульсирующая венка на шее — начинающуюся паническую атаку. Но кисти рук, вцепившиеся в его одежду, делают это рефлекторно, ища точку опоры в рушащемся мире. Она не просит милостыню. Она подписывает акт приема-передачи самой себя дьяволу, внимательно читая пункты о неустойке.

— Свадьба завтра, — произносит он буднично, словно заказывает столик в ресторане. — В девять утра нотариус. Медицинский чекап в частной клинике на Рублевке. Справки для ЗАГСа должны быть датированы сегодняшним числом.

— Завтра? — сипит Ева. — Вы спятили. Мне нужно вещи собрать. Уведомить агентство. Позвонить соседке насчет кота...

— Никому вы звонить не будете, — отрезает он. Холод в его голосе опускает температуру воздуха в переулке на несколько градусов. — Ваша легенда: внезапный роман. Любовь с первого взгляда. Никакого прошлого, которое можно проверить. Служба протокола уже пакует вашу студию. Ничего не пропадет. Даже книги вашей бабушки получат инвентарные номера. Барс ждет вас в резиденции, ветеринар приедет через час сделать прививки.

Упоминание кота срабатывает как разряд дефибриллятора. Ева резко вскидывает голову. Животный страх за единственное существо, которое она не предавала и не использовала, пробивает броню ее апатии.

— Что с Барсом?! — рычит она, теряя человеческий облик и превращаясь в дикую кошку, защищающую потомство. — Только троньте моего кота, Воронов, и ваш хваленый брачный договор станет туалетной бумагой! Он ест Royal Canin Urinary! Раз в месяц нужны платные анализы мочи, иначе кристаллы забьют уретру!

Максим позволяет себе едва заметный кивок. Реакция идеальна. Человек, готовый потерять миллионы долларов ради облезлого животного с мочекаменной болезнью, предсказуем в своих привязанностях и абсолютно надежен в рамках контракта. Эмоциональный крючок насажен намертво.

— Корпорация берет на себя расходы по содержанию всех биологических активов, находящихся в вашем владении на момент подписания, — подтверждает он. — Включая Барса и фикус, если он у вас есть. Лоток чистить самому мне некогда, найму персонал. Успокоились?

Ева тяжело дышит, глядя на него снизу вверх. Изломанная, грязная, с размазанным гримом, имитирующим модный макияж, она сейчас выглядит более настоящей, более живой, чем фарфоровая кукла Алиса Измайлова, образ которой Максим примерял вчера. От Евы пахнет улицей, вином и правдой.

— Где подписать? — наконец сдавленно спрашивает она.

— Сначала мы едем в клинику. Навестить маму, — командует Максим, отстраняясь и возвращая профессиональную дистанцию. — Потом к нотариусу. После — ко мне в резиденцию. У вас тридцать секунд на принятие вертикального положения и избавление от жестикуляции загнанного зверя. Нам предстоит ужин с моими акционерами через сорок восемь часов. Штейн ненавидит сутулых.

**Часть 5. Симбиоз паразита и хозяина**

Максим отстраняется. Достает из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку. Откручивает крышку тяжелым, уверенным движением. Пахнет дорогим коньяком.

— Глотните. Один раз. Для смазки шестеренок. Иначе ваше лицо развалится на сцене раньше времени.

Ева мотает головой. Берет фляжку сама. Руки все еще ходят ходуном мелкой дрожью. Она делает крошечный глоток. Спиртное обжигает пустой желудок, теплой волной сметая рваный тремор пальцев. Возвращает способность фокусировать взгляд.

— Я ненавижу вас, — честно сообщает она, возвращая металлический цилиндр. Металл еще хранит тепло ее губ.

— Это замечательно, — соглашается Максим. — Любить друг друга нас никто не обязывал. Ненависть держит в тонусе лучше, чем благодарность. Она исключает стокгольмский синдром и гарантирует чистоту сделки.

Он достает из кармана брюк черный смартфон последней модели. Набирает номер, не отрывая от нее тяжелого взгляда.

— Леонид. Объект подобран. Подгоняй машину к выезду из переулка, сектор Б. Вызови клининг в особняк в Серебряном Бору, там пахнет одиночеством и старой мебелью. Закажи еду. Крабы, стейки. Без изысков. И отправь юристов к застройщику «Горизонт», Сабурова должна выйти сухим из воды к вечеру. Да, фамилия объекта — Лаврова. Пока Лаврова.

Убирает телефон. Смотрит на Еву сверху вниз, оценивая масштаб катастрофы ее внешнего вида.

— Первое правило нашей сделки, — говорит он тихо, нависая над ней снова, сокращая дистанцию до интимной. — Никогда не смотри на меня как на спасителя. Я не архангел Гавриил. Я генеральный подрядчик твоего спасения. Ты — исполнитель работ. Любой саботаж карается штрафом. Поняла задачу?

Ева проводит ладонью по лицу, стирая остатки дешевого консилера вместе с человеческим выражением усталости. Под слоем грязи и алкоголя проступает нечто новое. Жесткость. Принятие правил игры, какими бы безумными они ни казались.

— Поняла, начальник, — хрипит она, выпрямляя спину. Боль в колене пронзает ногу раскаленным шилом, но она не подается. — Когда приступать к мытью посуды?

— Сразу после регистрации брака, — уголки губ Максима впервые за день изгибаются в намеке на настоящую, живую улыбку. — Репетиция начинается сейчас. Улыбнись мне, Ева. Так, будто твой личный сорт героина — это семейное благополучие.