Фальшивый жених. Предложение

— Выразительно, значит, — повторила она. — Через забрало шириной в ладонь. Игорь, посмотри на меня. — Она ткнула пальцем в свой костюм. — Я похожа на гигантский желтый презерватив с крыльями. От меня несет псиной и валокордином, потому что сердце сейчас выпрыгнет наружу. Какой, к чертям собачьим, сексуализированный взгляд? Этот ваш клиент дышал на меня перегаром и пытался облапать за талию, пока его благоверная нюхала тестеры Chanel. Я отошла на два метра согласно вашей же инструкции по технике безопасности, чтобы он не прожег мне искусственный мех зажигалкой Zippo.

— За хамство должностному лицу и клевету на уважаемого покупателя... — начал Виталик, выступая вперед.

— Заткнись, Виталик, — оборвала его Ева. Впервые за день в ее голосе зазвучал металл. — Просто захлопни свою пасть.

Она перевела взгляд на администратора.

— Знаешь, что самое смешное? Вы нанимаете актеров с профильным образованием, платите нам копейки, одеваете в биологические отходы и требуете эмпатии уровня Матери Терезы. А когда человеку физически плохо, вы штрафуете его за то, что он недостаточно искренне страдает. Забавно. Почти как Беккет.

Она отстегнула нагрудный карман комбинезона. Достала оттуда сложенный вчетверо бланк увольнения. Положила его на стойку с семенами чиа.

— Я увольняюсь. По собственному желанию. Прямо сейчас. Трудовую можете отправить голубиной почтой в ад. Костюм заберете сами, я в этом ехать в метро отказываюсь — иначе ваши продажи йогурта упадут окончательно, когда пассажиры вызовут санэпидемстанцию и МЧС.

Она развернулась. Толпа детей расступилась перед ней, как Красное море перед Моисеем. Они чувствовали исходящую от нее темную, взрослую угрозу. Ева шла к выходу из атриума, неестественно прямо, высоко держа голову. Каждый шаг отдавался взрывом боли в колене, но она продолжала идти.

Она вышла на улицу. Солнце уже садилось, окрашивая Москву в цвет запекшейся крови. Ева привалилась к колонне центрального входа. Сорвала с шеи гарнитуру связи, провода больно дернули мочку уха. Она швырнула наушники в урну.

Достала сигареты. Чиркнула зажигалкой. Руки ходили ходуном. Табак показался самым вкусным, что она пробовала за последние годы.

Первая глубокая затяжка вызвала легкое головокружение. Вторая принесла покой.

Залог в агентстве составлял семь тысяч. Пятерку забрал Артур. На карте минус. Денег на такси нет. До дома — три пересадки на метро, включая ненавистную пересадку на Таганской в час пик.

Ева докурила до фильтра, обжигая пальцы. Окурок полетел в сторону.

— Свободна, — сказала она вслух ночному городу.

Впервые за весь день она улыбнулась. Улыбка была горькой, кривой, но абсолютно искренней.

**Часть 4. Ритуал выживания (Время: 20:00)**

Дорога домой превратилась в полосу препятствий. Проехать зайцем удалось только один раз — на станции «Текстильщики» охрана выловила ее у турникетов. Пришлось отдать последние наличные — сотню рублей мелочью, звеневшей в кармане, как в детской копилке. Мелочи хватило на билет до Курской. Дальше — пешком, срезая дворами.

Район встречал ее привычной враждебностью. Окна горели теплым электрическим светом — там люди ужинали, смотрели телевизор, ругались из-за невымытой посуды. Нормальная жизнь протекала параллельно Еве, никогда с ней не пересекаясь.

Замок на двери в квартиру поддался не сразу — язычок заело. Ева ударила по двери плечом раз, другой. Дерево затрещало, и створка распахнулась, ударившись о стену. Темнота в прихожей была плотной, осязаемой. Ни щелчка холодильника, ни гула компьютера. Свет отключили, как и обещали.

Из кухни тянулся слабый луч света от экрана чужого смартфона. Ева разулась, оставляя на паркете грязные следы. Прошла на кухню.

На столе, накрытая перевернутой пиалой, стояла тарелка. Макароны по-флотски. Рядом лежала вилка, обернутая бумажной салфеткой, и записка, прилепленная магнитом в виде дохлой селедки.

*«Свет вырубили, фашисты. Ешь, пока горячее. Деньги отдашь, когда сможешь. Только не вешайся, твою мать, на трубе в ванной, а то менты мне весь санузел затопчут, мне потом Лизку-риэлторшу неделю откачивать. Ленка».*

Ева почувствовала, как спазм в горле отпускает. Лена. Медсестра-анестезиолог, пахнущая спиртом и усталостью. Человек, который видел смерть каждый день и поэтому ценил любую форму жизни, даже такую никчемную, как актриса погорелого театра.

Ева села за стол. Есть хотелось так, что темнело в глазах. Она схватила вилку, поддела холодный, склизкий кусок макаронины. Сунула в рот. Вкус был божественным. Мясо, лук, черный перец. Обычная еда рабочего класса вдруг показалась ей деликатесом из мишленовского ресторана. Она ела быстро, жадно, не чувствуя вкуса, просто набивая желудок массой, которая перестанет делать дыру в солнечном сплетении.

Покончив с едой, она откинулась на спинку стула. Тяжесть в желудке принесла физическое удовлетворение. Теперь можно было позволить себе слабость.

Она достала телефон. Экран вспыхнул, освещая ее лицо мертвенно-синим светом. Три процента заряда. Двадцать четыре пропущенных вызова от агента Сергея («Где костюм?! Ты знаешь, сколько он стоит?! Я тебя уничтожу!»). Три сообщения от Артура (*«Ты перешла границы, Ева. Я думал, мы семья»*, *«Деньги будут в пятницу, может быть»*, *«Прости, я мудак»*).

Ноль сообщений от друзей. Потому что друзей не осталось. Были собутыльники по несчастью, коллеги по выживанию. Дружба требует ресурса — времени, внимания, денег на кофе. У Евы не было лишнего ватта энергии даже на то, чтобы ответить на сообщение.

Она открыла галерею. Листнула вверх. Фотография мамы. Лето, огород, Вышний Волочек. Мать сидит на перевернутом ведре среди картофельной ботвы, смеется, щурясь на солнце. На руках мозоли.

Ева увеличила изображение. Рассмотрела каждую трещинку на родных пальцах. Сердце сжалось тугим, горячим комком.

Если мать узнает, что дочь спит в темноте и ест подачки соседей, она продаст корову. Продаст дом. Приедет в Москву, начнет мыть подъезды. Ева скорее отрежет себе руку, чем допустит это.

Она решительно удалила фотографию из галереи. Стерла номер из быстрого набора. Любовь на расстоянии — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить. Пока она не встанет на ноги, мама живет в счастливом неведении.

Ева встала. Прошла в свою комнату. Открыла окно — впустить немного ночного воздуха. Ветер принес запах мокрого асфальта и далеких поездов с Курского вокзала.

Она села на край подиума. Достала из рюкзака бутылку дешевого красного вина — "Каберне" из пакета, купленную впрок на случай полного апокалипсиса. Нашла на дне рюкзака старую железную кружку.

Откупорила вино зубами. Налила половину. Выпила залпом. Спиртное теплой волной прокатилось по пищеводу, ударило в голову. Алкоголь всегда действовал на нее стремительно, сжигая предохранители.

Она закурила. Глубокий дым ментоловой сигареты обжег легкие. Голова приятно поплыла.

Ева подтянула колени к груди, обхватила их руками. Уставилась в темноту за окном.

Сегодня она потеряла две работы. Профукала залог. Испортила отношения с единственным режиссером, который давал ей играть главные роли. Осталась с долгом в двенадцать тысяч за жилье и полным отсутствием перспектив.

Но странное дело — страха не было. Было холодное, звенящее облегчение. Словно она только что сбросила с плеч тяжелый рюкзак с камнями, который таскала годами.

Она пыталась быть удобной. Для Артура, который хотел красивую картинку страданий. Для клиентов ТЦ, которым нужна была радостная зверушка. Для системы, которая требовала лояльности в обмен на право дышать.

Больше не нужно.

Докурив, она затушила сигарету о подошву ботинка. Встала. Пошла в ванную. Включила воду в раковине, подсвечивая себе телефоном. Умылась ледяной водой до тех пор, пока кожа не загорелась огнем. Протерла лицо спиртовой салфеткой.

Посмотрела на себя в зеркало над раковиной.

На нее смотрела ведьма. Растрепанная, с размазанной гигиенической помадой, с лихорадочным блеском в глазах. Пугающая. Свободная.

Ева вернулась в комнату. Упала на матрас. Закинула руки за голову.

Сон не шел. Организм, получивший топливо, перешел в режим боевой готовности. Мозгу требовалась задача. План спасения.

Она взяла телефон. Разблокировала экран.

Открыла браузер. Набрала в поиске: "Работа срочно Москва без опыта высокая оплата".

Пролистала вакансии курьеров. Расклейщиков. Тайных покупателей. Мерзость. Платят копейки, требуют здоровья, которого нет.

И тут палец замер. Баннер контекстной рекламы в ленте новостей. Обычно она их смахивала автоматически, но этот зацепил глаз формулировкой.

*«Требуется актриса драматического плана / ассистент руководителя для конфиденциального проекта. Гонорар обсуждается индивидуально. Полная анонимность гарантируется NDA. Интим исключен контрактом. Требования: интеллект, выдержка, готовность к нестандартным сценариям. Резюме отправлять текстом».*

Ни названия компании. Ни имени заказчика. Только чат-бот с коротким номером.

Ева приподнялась на локте. Хмель моментально выветрился, оставив после себя ясную, звенящую пустоту.

Гонорар "обсуждается индивидуально" в таких объявлениях обычно означал либо торговлю органами, либо эскорт высшей категории, либо криминал. Но фраза "Интим исключен контрактом" интриговала. Юридическая оговорка такого рода стоила дорого — значит, заказчик юрист или имеет хороших юристов. Значит, есть бюджеты.

Она перечитала текст еще раз. "Актриса драматического плана". Им нужны нервы. Нужна подлинность. То, чего у нее сейчас в избытке.

Ева открыла мессенджер. Создала новый диалог с неизвестным номером.

Положила пальцы на экран. Замерла.

Что писать? "Здравствуйте, я безработная алкоголичка, возьмите меня"?

Нет. Никаких просьб. Только предложение товара. Она — товар. Высококачественная драма в красивой оболочке.

Она стерилизовала эмоции. Вспомнила уроки сценической речи. Четкая дикция. Отсутствие лишних слов.

Набрала текст:

*«Добрый вечер. Отклик на объявление о конфиденциальном проекте. Образование: РУТИ-ГИТИС, курс Хейфе

*«Добрый вечер. Отклик на объявление о конфиденциальном проекте. Образование: РУТИ-ГИТИС, курс Хейфеца (незаконченный). Опыт работы: независимый театр "Синтез", иммерсивные постановки, уличный интерактив. Навыки: физическое владение телом, контроль микромимики, работа с болью как инструментом выразительности. Рост 172 см, размер одежды 42. Готова к подписанию NDA любой степени жесткости и прохождению полиграфа. Главное условие работодателя — отсутствие интима — полностью соответствует моим профессиональным границам. Оплата только по безналичному расчету или наличными из рук в руки. Фото в профиле актуальное. Жду тестового задания».*

Она перечитала сообщение трижды. Текст звучал холодно, почти надменно. Идеально. Человек, способный писать так после дня в костюме панды и удара самокатом по колену, не сломается от вида чужой крови или чужих миллиардов.

Ева нажала «Отправить».

Сообщение ушло. Галочка стала синей. Две синие галочки появились через сорок секунд. Прочитано мгновенно. Ответа не последовало.

Ева погасила экран телефона, чтобы сэкономить заряд, и откинулась на подушку. Алкоголь окончательно выветрился, оставив после себя тяжелую голову и сухость во рту. Она закрыла глаза. Сон пришел внезапно, ударив черным мешком на голову, словно сработал рубильник аварийного отключения питания организма.

***

**Часть 5. Анатомия звонка (Время: 08:13)**

Будильника не было. Еву разбудил звук входящего сообщения. Телефон вибрировал беззвучно прямо у ее щеки, грозя свалиться на грязный пол.

Она схватила его трясущимися со сна пальцами. Экран показывал 08:13. Заряд — один процент. Последняя искра жизни перед цифровой смертью.

Сообщение висело в самом верху. Чат без названия. Аватарка — серый силуэт человека.

*«Собеседование сегодня. 11:00. Кафе "Пушкинъ" на Тверском бульваре. Столик на имя господина Орлова. Дресс-код: строгий деловой. Черное. Закрытое. Макияж минимальный. Нейтральный маникюр. Опоздание более чем на три минуты аннулирует заявку. Не пытайтесь взять с собой диктофон или второй телефон — рамки металлодетектора на входе.»*

Ни здрасьте, ни до свидания. Сухой протокол инструктажа спецагента. Или жертвы, которую ведут на убой. Ева села на кровати. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, гоняя дешевое вино по венам. Головная боль накатила тяжелой волной.

Кафе «Пушкинъ». Самое туристическое, самое дорогое, самое пафосное место в Москве. Где чашка эспрессо стоит как билет в плацкарт до дома. Место, куда приходят делать предложение руки и сердца дочери нефтяника или закрывать сделки на миллионы долларов.

И он хочет видеть ее там. В роли кого? Подозреваемой? Актрисы на прослушивание? Девушки по вызову для очень специфических фантазий?

Ева встала. Прошлепала босиком в ванную. Умылась ледяной водой, глядя на свое отражение. Лицо серое, помятое. Глаза красные. Под левым глазом наливался роскошный фингал цвета индиго — привет от того самого самоката. Скрыть такой гримом невозможно. Можно лишь отвлечь внимание.

Один процент заряда. Нужно действовать быстро.

Она вернулась в комнату. Открыла шкаф. Точнее, открыла створку, за которой на гвоздях висела вся ее жизнь.

Черное платье-футляр. Куплено три года назад на выпускной в институте. Тогда оно казалось ей символом взрослости. Сейчас ткань предательски натянулась на груди и угрожающе затрещала в швах на бедрах — похудела она знатно. Но вариантов нет. Это единственное, что хотя бы отдаленно напоминало «строгий деловой» стиль.

Черные лодочки. Каблук семь сантиметров. Колено взвоет от боли уже через час, но кроссовки исключены дресс-кодом.

Вместо белья — черный спортивный топ. Бюстгальтеры давно протерлись до дыр, а тратить деньги на поролон смысла нет.

Она оделась. Посмотрела на ноги. Фингал. Он светится в темноте ярче фонаря. Любой охранник на входе в «Пушкинъ» остановит ее еще на лестнице.

Ева подошла к зеркалу. Прищурилась. Достала косметичку — пластиковую коробку из-под монпансье. Пудра, тушь, гигиеническая помада.

Она выдавила немного плотного театрального консилера на палец. Оттенок был слишком светлым, выбеливающим. Отлично.

Она густо нанесла белую массу под левый глаз, растушевала границы. Затем взяла темно-коричневые тени для век. Аккуратно, тонким слоем, покрыла белый участок. Создала эффект глубокой гематомы, уходящей в тень. Сверху прошлась пудрой. Издалека это выглядело как игра света и тени, подчеркивающая скулу. Вблизи — как свежий бланш. Но главное — теперь это не бросалось в глаза как кричащее пятно дешевой краски. Теперь это выглядело... драматично. Интригующе. Как деталь образа роковой женщины, попавшей в аварию накануне важной сделки.

Девять утра. Заряд все еще один процент. Шанс успеть собраться и поймать связь есть.

Ева достала сумку. Старую кожаную сумку-мессенджер, найденную на барахолке. Проверила паспорт. Деньги — ноль. Метро придется бежать зайцем снова. Если поймают — штраф пять тысяч. Таких денег нет даже в теории. Значит, нужно проскочить на адреналине.

Она последний раз оглядела квартиру. Куча хлама, плесень в углу, запах сырости.

— Прощай, желтый ад, — сказала она стене. — Либо я вернусь отсюда с деньгами на капитальный ремонт твоей плесени, либо меня найдут в Москва-реве с цементом в карманах. Ставлю на первый вариант.

Она вышла, щелкнув замком.

***

**Часть 6. Архитектура лжи (Время: 10:45)**

До кафе «Пушкинъ» она добралась ровно в 10:58. Последние сто метров пришлось идти пешком быстрым шагом — каблуки вязли в решетке ливневки, колено стреляло огнем при каждом шаге, а легкие горели от нехватки никотина.

Метро стало отдельным кругом ада. На «Китай-городе» полиция перекрыла переход для какого-то чиновника. Пришлось прыгать через ограждение. Полицейский свистнул, рванул за ней, но Ева нырнула в толпу туристов с фотоаппаратами, потеряла его из виду и вылетела на поверхность, хватая ртом воздух.

Здание кафе встретило ее имперским размахом. Охранник в идеально сидящем костюме скользнул по ней взглядом. Задержался на лице. Оценил искусно сделанный «синяк», дорогую (на вид) ткань платья, осанку. Профессиональный сканер определил статус: «Проблемная дамочка богатого папика / Журналистка скандального глянца». Пропустил. Брезгливо, но пропустил.

Внутри пахло старым деревом, воском и большими деньгами. Интерьер начала XIX века: лепнина, тяжелые шторы, официанты в сюртуках. Контраст между этим великолепием и запахом пота, въевшимся в кожу Евы после вчерашнего костюма панды, был настолько абсурдным, что ей захотелось рассмеяться в голос.

Мэтр, похожий на вышедшего на пенсию аристократа, смерил ее цепким взглядом.

— Вы к господину Орлову?

— Да, — голос Евы прозвучал ровно. Горло пересохло. — На одиннадцать.

— Вас проводят.

Ее провели через анфиладу залов в дальний кабинет, отделенный от общего пространства тяжелыми дубовыми дверями. За столом сидел мужчина.

Он поднял голову от экрана ноутбука, когда она вошла. И время вокруг Евы Лавровой остановилось.

Это был хищник совершенно иного порядка, нежели Артур или Виталик. Те были шакалами, питающимися падалью чужих надежд. Этот был белым медведем. Огромным, опасным, находящимся на вершине пищевой цепи просто по праву рождения.

На вид ему было около сорока. Резкое, будто вырубленное из камня лицо. Высокие скулы, жесткий рот, который привык отдавать приказы, а не улыбаться. Глаза редкого, прозрачного серого цвета. Взгляд этих глаз физически давил на грудную клетку, лишая возможности сделать полный вдох. Одет он был в безупречно скроенный темно-серый костюм-тройка. Никаких лишних деталей. Никакого золота. Только тяжелый платиновый зажим для галстука и часы, стоимость которых равнялась бюджету театра «Синтез» на год.

Но самым страшным была не одежда. Была абсолютная тишина, которая исходила от него. Он не суетился. Не проверял телефон. Он просто смотрел на нее, и пространство комнаты послушно замирало, подчиняясь гравитации этого человека.

— Садитесь, — сказал он. Голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Звук дорогой стереосистемы. — Время вышло две минуты назад. Я ценю пунктуальность.

— Трамвайные пути ремонтируют, — ответила Ева, опускаясь в массивное кожаное кресло напротив него. Кресло попыталось поглотить ее целиком, но она заставила спину оставаться прямой, как струна. — Хорошее начало собеседования с обвинений, господин… Орлов?

Она намеренно сделала паузу, ставя под сомнение его псевдоним. Легкий укол шпагой, проверка реакции.

Мужчина едва заметно приподнял бровь. Уголок его губ дернулся в подобии усмешки, которая не затронула глаз. Глаза остались мертвым льдом.

— Ваша биография впечатляет меньше, чем ваше резюме, госпожа Лаврова, — он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — Незаконченное высшее. Долги перед учебным заведением. Увольнение по статье «прогул» из трех последних мест работы аниматором. Текущая задолженность за аренду жилого помещения — четырнадцать тысяч рублей. Кредитная история испорчена просрочкой по карте «Тинькофф» на сумму восемьсот рублей. И свежая травма мягких тканей лица, которую вы пытались скрыть театральным гримом крайне низкого качества.

Ева почувствовала, как кровь отливает от лица. Холод прокатился от затылка к пяткам. Он знал всё. Буквально всё. До копейки. До размера мозоли на пальце от ручки.

— Мои долги — это мои проблемы, — процедила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы пригласили меня оценивать мой баланс кредитной истории или актерские навыки?

— Я пригласил вас оценить вашу честность, — он наклонился вперед. Теперь их разделяло меньше метра. Ева ощутила запах его парфюма — озон, дорогой табак и что-то металлическое, холодное. — Вы солгали мне в первом же сообщении. Написали, что готовы к любым проверкам. Но пришли сюда с телефоном, который забыли выключить. Геолокация вашего устройства последние два часа рисует карту ваших отчаянных попыток избежать встречи с судебными приставами в районе Таганки. Вы плохой лжец, Ева. Ваше тело кричит о страхе громче, чем ваш текст кричит об уверенности.

Она сглотнула ком в горле. Всё кончено. Шантаж разоблачения, угрозы агенту Сергею, выселение. Он знает, где она живет. Знает, насколько она ничтожна.

— Что вам нужно? — тихо спросила она. Впервые за весь разговор маска профессионализма дала трещину. В голосе прорвалась чистая, животная усталость. — Если вы из коллекторского агентства, говорите сразу. Сколько я должна вашему боссу? Забирайте костлявое мясо, делайте из него фарш, оставьте мою мать в покое.

Мужчина долго молчал. Изучал ее. Его взгляд прошелся по ее лицу, задержавшись на фальшивом синяке, спустился к шее, к ключицам, к сцепленным на коленях рукам. Он видел каждый миллиметр ее паники.

— Я не коллектор, — наконец произнес он. — Я девелопер. Строю жилье. Много жилья. Для людей, которые боятся вкладывать деньги в бетон, если застройщик выглядит недостаточно стабильным.

Он взял со стола пульт, включил встроенный в стену монитор. На экране появилось изображение другого мужчины. Максим Воронов. Тот самый холодный бог из башни «Федерация», которого Ева видела вчера мельком в новостях по телевизору в витрине магазина.

— Мой партнер и основной акционер считает, что главный архитектор империи стоимостью в сотни миллиардов должен быть женат. Патриархален. Предсказуем. Наличие жены успокаивает банкиров. Женатый человек сидит в ловушке обязательств. Ему можно доверить десять миллиардов ипотеки.

Ева слушала, пытаясь сопоставить факты. Девелопер. Жена. Десять миллиардов. Мозги отказывались работать.

— Причем здесь я? — выдохнула она. — Хотите посоветовать ему брачное агентство? У меня плохая кредитная история, я не умею печь шарлотку и разговариваю матом. Ваш партнер сбежит через пять минут разговора.

— Мне не нужна жена для любви, Ева, — он впервые позволил себе легкую, циничную ухмылку. — Мне нужен бронежилет. Временный контракт. Срок — два года. Регистрация брака в ЗАГСе. Совместные выходы в свет. Демонстрация глубокого семейного счастья для прессы и совета директоров. Через два года — тихий, цивилизованный развод. Алименты прописываются фиксированной суммой, не привязанной к прибыли, чтобы исключить шантаж.

Ева смотрела на него, чувствуя, как реальность плывет. Это сон. Абсурдный, кафкианский сон. Ее, женщину с фингалом и долгом за коммуналку, снимают на роль миссис миллиардер.

— Вы псих, — констатировала она. — Клинический. Вам нужны ролевые игры? БДСМ-сессии с элементами свадебной церемонии?

— Мне нужно, чтобы совет директоров утвердил проект «Семейный квартал» завтра утром, — отрезал он. Голос стал стальным. — Моя личная жизнь никого не касается, пока она не начинает генерировать репутационные риски. Холостой кобель пугает ипотечников. Семейный тиран вызывает доверие. Вопрос цены, госпожа Лаврова. Чистая математика выживания.

Он выдвинул ящик стола. Достал тонкую синюю папку. Положил перед ней.

— Проект брачного договора. Ознакомьтесь. Юристы оставили поля для подписи. Там прописано всё. Запрет на беременность под угрозой штрафа в пять миллионов долларов. Запрет на общение с прессой. Запрет на смену имиджа без моего письменного согласования. Штраф за попытку завести любовника превышает сумму сделки в десять раз. Документ беспрецедентно жестокий. Читайте внимательно.

Ева открыла папку. Пробежала глазами первые строчки. Юридический язык высокого уровня. Плотность текста такая, что бумага казалась свинцовой.

— Зачем я? — повторила она вопрос, поднимая на него глаза. — В Москве тысячи моделей. Актрис. Светских львиц. Они перегрызут друг другу глотки за этот контракт.

— Модели требуют внимания и начинают верить в свою гениальность, — спокойно ответил он. — Актрисы ломаются на втором месяце, начиная требовать совместных завтраков и духовного единения. Львицы хотят войти в прайд навсегда. Вы единственная, кому плевать на меня. Единственная, кто возьмет деньги и исчезнет в ту же секунду, как штамп позволит забрать ключи от банковской ячейки. Мне не нужен сопливый романтик. Мне нужен титановый сплав отчаяния.

Он встал. Обошел стол. Остановился рядом с ее креслом. Теперь он возвышался над ней, заслоняя свет.

— Ваша мать недавно перенесла операцию на сердце, — тихо сказал он. Ева замерла, перестав дышать. — Кардиостимулятор садится. Врачи городской больницы дают месяц. Частная клиника в Швейцарии готова принять ее завтра утром. Стоимость операции и реабилитации — двести тысяч евро. Плюс новый аппарат, который прослужит двадцать лет. У вас таких денег нет. У вашей матери — тем более. Конкурсный управляющий по делу вашей бывшей фирмы «ТрансЛогистик» готовит ходатайство о вашем привлечении к субсидиарной ответственности. Уголовное дело, Ева. СИЗО номер шесть. Оранжевые робы. Соседки-наркоманки. Срок до семи лет.