Экстаз

Донатьен, вальяжно раскинувшийся в глубоком кожаном кресле, со стуком ставит чашку на блюдце и переводит взгляд с моего лица на мои руки. В его глазах читается искреннее непонимание пополам с раздражением.

— Блэр, ты издеваешься? — он кивает на мои ладони. — У тебя там пальцы или лапки геккона? Как ты вообще удерживаешь в руках стакан с водой?

— Отлично удерживаю, — огрызаюсь я. — Особенно если хочу плеснуть кому-нибудь в лицо.

— Четырнадцать с половиной, — повторяет Донатьен. Он качает головой, но раздражение вдруг улетучивается с его лица, уступая место чему-то странному. Уголок его губ дергается. — Ладно. Признаю, это даже… слегка умиляет. Как будто я обручаюсь с агрессивной феей Динь-Динь.

— Сейчас эта Динь-Динь тебе сделает знаешь что? — бурчу я, но чувствую, как предательски горят уши.

Умиляет его, видите ли.

Я только открываю рот, чтобы сообщить, куда именно этой фее хочется засунуть его снисходительность, как менеджер тактично откашливается.

— Минуточку. Кажется, у нас есть один эксклюзивный вариант из закрытой коллекции. Размер пятнадцатый, но за счет анатомической формы шинки он садится очень плотно. Позволите?

Он убегает к витрине и возвращается с маленькой черной коробочкой. Внутри на бархате покоится кольцо. Никаких пошлых булыжников. Изящная платина, россыпь мелких бриллиантов по кругу и один центральный камень идеальной огранки и такой чистоты, что кажется, будто он светится изнутри.

Оно выглядит… как настоящее. Как то, что выбирают с любовью, а не для галочки перед суровым папой.

И даже без ценника ясно — оно стоит как крыло от самолета.

Хотя почему только крыло? И сам самолет, и личный пилот на вечном контракте.

Я наклоняюсь к Донатьену и понижаю голос:

— Уверен, что готов покупать самое дорогое кольцо в этом снобском раю? Вдруг сегодня всё провалится, и твой отец нас раскусит. Не высоковата ли ставка для фиктивной невесты?

Донатьен небрежно опирается локтями о колени, глядя на меня снизу вверх.

— На кону стоит куда больше, Блэр. Бизнес — это всегда риск. А я очень хорошо умею рисковать.

Он не дает мне взять кольцо самой. Перехватывает его двумя пальцами и протягивает свободную руку.

— Давай свою лапку, геккон.

Я нехотя протягиваю левую руку.

Донатьен сидит в кресле, я стою перед ним. И вся эта сцена до дрожи напоминает классическое предложение руки и сердца.

Пока он примеряется, я смотрю на его макушку и думаю о том, что это какая-то злая ирония судьбы. Никогда я не представляла себе этот момент так. В моих старых, наивных фантазиях были закаты, дрожащий голос и слезы счастья. Я хотела, чтобы это было по любви.

А потом случился Найлз. И романтика сдохла в муках, оставив после себя лишь цинизм и стойкое отвращение к сказкам. Так что сейчас мне должно быть абсолютно плевать. Любви нет, помолвка — фейк, кольцо — просто дорогой реквизит для спектакля, в котором я играю за свободу сестры. Какая, к черту, разница, кто и как мне его надевает?

Мне просто неловко. Безумно неловко стоять здесь, под прицелом глаз менеджера, и играть в невесту.

Пальцы Донатьена обхватывают мою ладонь. У него горячая, уверенная хватка. Прохладная платина скользит по моей коже. Кольцо садится не идеально, слегка болтается, но застревает на суставе. Да, чуть великовато, но с пальца не слетит.

Я дергаю ладонь, собираясь отпустить какую-нибудь язвительную шутку про то, что теперь левая рука точно отвалится.

Но Донатьен не отпускает мою руку. Он смотрит на кольцо, потом медленно поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. В его зрачках нет ни насмешки, ни высокомерия. Только какая-то странная, гипнотическая глубина, от которой у меня перехватывает дыхание.

И в эту долю секунды, пока мы смотрим друг на друга в тишине ювелирного салона, где-то в районе моего желудка вдруг слабо, но отчетливо дергает крылышком одна абсолютно мертвая бабочка.

Донатьен чуть склоняет голову набок. Его голос звучит низко и бархатно:

— Так что скажешь, Блэр? Ты согласна стать моей…

Он делает паузу. Мое сердце пропускает удар.

— …подельницей в этой грандиозной афере? — заканчивает он с дьявольской усмешкой.

Ба-бах.

Ту самую бабочку, которая только что посмела дернуть крылышком, хладнокровно расстреливают из револьвера.

— Я согласна стать твоим самым дорогим алиби, — ровным голосом отвечаю я, выдергивая свою руку из его хватки.

Донатьен довольно хмыкает, небрежно бросая менеджеру:

— Мы берем. И коробочку не надо, она пойдет прямо так.

***

Тяжелая дверь мягко захлопывается, отсекая нас от уличного шума. Водитель плавно трогается с места, а я сижу, словно парализованная, гипнотизируя свою левую руку.

Бриллиант ловит свет проносящихся мимо фонарей и вспыхивает холодными, острыми искрами. Кольцо ощущается на пальце непривычно тяжелым. Чужеродным. И слишком, слишком настоящим для нашей насквозь фальшивой истории.

Я перевожу взгляд на Донатьена. Он сидит напротив, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла, и ритмично, абсолютно спокойно постукивает пальцами по подлокотнику. Его профиль на фоне мелькающих за тонированным стеклом огней безупречен и холоден.

Слова Донатьена всё ещё крутятся в голове.

Голод.

Меня словно окатило ледяной водой, а затем бросило в жар.

И тут внутри предательски заворочалось сомнение: а вдруг то, что он говорил там, в бутике, описывая свою «искру» — это не просто текст? Вдруг в этом ровном баритоне проскользнула настоящая эмоция?

Глупая. О чем ты вообще думаешь?

Конечно, это ложь. Он профессиональный лжец, выросший в мире, где искренность — это дефект, а умение пускать пыль в глаза — базовый навык выживания. Он бы в жизни не признался девушке в чувствах вот так, без фильтров и страховки. Это была мастерская игра. Оскароносное выступление. Абсолютное попадание в десятку.

Сжимаю челюсти. Я уже проходила этот сценарий. Уже додумывала за одного самовлюбленного идиота глубокий внутренний мир, старательно оправдывая его холодность тем, что «он просто боится своих чувств ко мне».

Хватит. Я больше не позволю себе вляпаться в эту дешевую фантазию.

Резко отворачиваюсь и уставляюсь в свое боковое стекло, скрестив руки на груди так, чтобы спрятать проклятое кольцо подальше от собственных глаз.

— Камень перевешивает? — вдруг нарушает тишину Донатьен.

Я скашиваю на него глаза. Он даже не поменял позы, но в его голосе снова скользит эта фирменная ленивая насмешка.

— Нет, — сухо отзываюсь я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Просто прикидываю, в какой ломбард его сдать, если ты вдруг решишь нарушить условия нашей сделки.

Донатьен издает короткий, неожиданно искренний смешок.

— Боюсь, ломбарда с таким бюджетом не существует в природе, Блэр. Тебе придется искать покупателя на черном рынке в Антверпене. Но если дойдет до этого, то так и быть, дам пару контактов.

Я хочу съязвить в ответ, но не могу ничего придумать. Пейзаж за окном тем временем неуловимо меняется. Огни шумного города остаются позади, уступая место тихим, утопающим в идеальной темноте аллеям. Фонари здесь светят приглушенно, деликатно, а заборы становятся все выше и основательнее, превращаясь в неприступные крепостные стены.

Машина плавно сбрасывает скорость. Впереди из полумрака вырастают массивные кованые ворота с вензелями. Они бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию, которая по размерам больше напоминает суверенное государство, чем частное владение.

Колеса шуршат по идеальному гравию, и когда из-за вековых деревьев выныривает он— роскошный, подавляющий своим холодным величием дворец, подсвеченный так, словно это резиденция монарха, — воздух в моих легких внезапно заканчивается.

Он здесь живет?

Меня накрывает. Жестко и без предупреждения. Липкий, первобытный ужас ползет вверх по позвоночнику.

Мы приехали врать человеку, который владеет всем этим. Человеку, который одним звонком, одним небрежным кивком может стереть в порошок не только кредитную историю моей сестры, но и всю мою жизнь. Размазать и даже не заметить, что наступил на кого-то. Какая к черту сделка? Я для них — пыль на ботинках.

Донатьен поворачивает голову. В его глазах пляшут смешинки. Он откровенно наслаждается представлением под названием «простушка впервые в жизни увидела, как выглядят настоящие деньги». Его снисходительность действует как пощечина.

Стараюсь выровнять спину и держать лицо, но паника уже пустила ледяные корни в желудке. Воздуха в салоне катастрофически не хватает.

— Я не могу, — голос звучит чуждо, словно сквозь толщу воды. — Прости, это ошибка. Я ухожу.

Моя рука дергается к ручке двери, хотя машина еще даже не остановилась до конца. Пульс бьет прямо в барабанные перепонки, заглушая тихую джазовую мелодию в салоне. Мне нужно выйти. Нужно дышать.

Донатьен мгновенно теряет свою вальяжную расслабленность. Пространство между нами схлопывается в долю секунды.

— Эй, — он перехватывает мое запястье. Пальцы смыкаются как стальной капкан, но кожа обжигающе горячая. — Не время давать заднюю, Блэр.

Я дергаюсь, но он держит крепко. Его лицо внезапно оказывается слишком близко. Чувствую терпкий запах его парфюма — что-то невероятно дурманящее, с нотками черного перца и абсолютной, непробиваемой наглости.

— Пусти, — шиплю я, кивая на подсвеченный фасад особняка, который больше похож на филиал Лувра, чем на жилой дом. — Там живет Дарт Вейдер от мира финансов! Я не смогу ему врать, у меня на лбу бегущей строкой будет светиться «Она здесь из-за долгов сестры!».

Донатьен тихо смеется. Смеется! В этот момент мне хочется ударить его сумочкой, желательно — той частью, где металлическая застежка.

— Во-первых, — он чуть ослабляет хватку, но его большой палец начинает медленно, почти гипнотически поглаживать мое запястье прямо там, где бьется сумасшедший пульс. — Мой отец не читает бегущие строки. Он читает только язык цифр и силы. Во-вторых... посмотри на меня.

Я упрямо сверлю взглядом массивные бронзовые ручки входных дверей.

— Блэр. Глаза на меня.

Тон такой, что ослушаться физически сложно. Приходится перевести взгляд. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными. Никакой ленивой насмешки, только жесткий, сфокусированный расчет.

— Тебе не нужно его обманывать, — произносит он низко, так, что вибрация его голоса отдается где-то у меня под ребрами. — Тебе нужно просто позволить мне сделать свою работу. Я вру этому человеку с тех пор, как научился говорить. Это мое искусство, а я в нем — чертов Микеланджело. Твоя задача — быть моей музой.

— Звучит как вакансия с высоким риском смертности, — бормочу я, но чувствую, как паника начинает понемногу отступать под тяжестью его уверенности.

— Твоя должностная инструкция проста, — продолжает Донатьен, игнорируя мой сарказм. — Улыбаться. Сверкать камнем. И иногда смотреть на меня с легким обожанием. Справишься?

Я сглатываю вставший в горле ком.

— А если он начнет задавать вопросы? Про мою семью?

— Отвечай уклончиво. Или загадочно молчи и смотри на меня. Старые богатые параноики обожают, когда красивые женщины загадочно молчат, — Донатьен наконец отпускает мою руку и одергивает лацканы своего безупречного пиджака. — И помни о Ханне. Один ужин, Блэр. Всего пара часов светской пытки с блюдами, названия которых ты не сможешь выговорить, и коллекторы забудут адрес твоей сестры навсегда.

Удар ниже пояса. Но действенный. Моя паника, повозмущавшись для приличия, нехотя сворачивается в тугой, холодный узел где-то в районе желудка. Выбора нет. Я уже в этой машине, с этим кольцом и с этим невыносимым мужчиной.

Я расправляю плечи, поправляю невидимую складку на платье и натягиваю на лицо свою лучшую улыбку «я-сплю-с-миллиардером-и-мне-чертовски-скучно».

— Ладно, — выдыхаю я. — Веди меня к своему Дарту Вейдеру. Но учти: если что-то пойдет не так, я скажу, что ты похитил меня и заставил надеть это кольцо под дулом пистолета.

Донатьен усмехается, выходя из машины. Дверь с моей стороны распахивается, и он подает мне руку — галантный джентльмен на камеру наблюдения.

— Договорились, дорогая, — мурлычет он, пока я опираюсь на его ладонь. — Я даже сам напишу тебе текст чистосердечного признания.

А теперь — шоу начинается.

Пути назад нет.

Я выхожу в прохладный вечерний воздух, и гравий хрустит под каблуками. Воздух здесь пахнет хвоей, озоном и, кажется, нереально большими деньгами. Ладонь Донатьен ложится мне на талию — уверенно, по-хозяйски, и слегка подталкивает к массивным парадным дверям. Это прикосновение должно бесить, но прямо сейчас оно работает как чертов якорь, не дающий мне улететь в стратосферу от ужаса.

Двери открываются бесшумно, словно по волшебству, хотя я краем глаза замечаю вышколенного дворецкого, сливающегося с интерьером. Никаких золотых вензелей на каждом квадратном метре и лепнины в стиле «дорого-богато». Внутри дом поражает холодной, сдержанной роскошью: темное дерево, мрамор, современное искусство на стенах и тишина.

Когда Донатьен впервые проводит меня через анфиладу залов, я стараюсь не глазеть по сторонам, но мой взгляд всё равно цепляется за стены. Между портретами суровых мужчин в орденах повсюду висят изображения одного и того же пуделя.

У него на редкость странная стрижка: выбритые бока, кисточки на ушах и этот причудливый кудрявый хохолок на макушке, из-за чего он больше напоминает породистого ягненка, чем собаку. На одном из полотен он позирует на фоне поместья с таким высокомерным выражением морды, будто лично владеет этими землями.

Я благоразумно прикусываю язык. Если в этой семье принято тратить целые состояния на услуги парикмахера для пуделя с замашками императора и увековечивать его в масле — это их личное дело. В конце концов, я здесь не для того, чтобы обсуждать собачью моду.

Мы проходим через холл в огромную гостиную, залитую мягким светом.

Венсан Вельмонт нас не ждет. В смысле, он не стоит посреди комнаты с бокалом виски, картинно вглядываясь в огонь камина. Он сидит за длинным столом из массива ореха, больше похожим на переговорный, и что-то быстро подписывает, пока мужчина в строгом сером костюме собирает бумаги в папку.

— Слияние закрыть до четверга. Если азиаты будут тянуть, режьте их долю на два процента, — бросает Венсан, не поднимая головы. Голос у него такой же, как у сына — глубокий и резонирующий, только в нем нет ни капли ленивой иронии Донатьена.

Помощник кивает, забирает папку и бесшумно испаряется из комнаты, мазнув по нам равнодушным взглядом.

Только тогда Венсан откладывает ручку и поднимает глаза.

Он выглядит как человек, который может купить твою душу, а потом сдать ее в аренду с наценкой. Седина на висках лишь подчеркивает жесткую линию челюсти — ту самую, которую Донатьен унаследовал с пугающей точностью.

— Ты опоздал на четырнадцать минут, — вместо приветствия произносит Вельмонт-старший. Его взгляд, тяжелый и цепкий, как у снайпера, скользит по Донатьену и тут же переключается на меня.

— Пробки, отец, — небрежно отзывается Донатьен, его рука на моей талии чуть сжимается. — Знакомься. Это Блэр.

Венсан не встает. Он откидывается на спинку кресла, складывая руки домиком, и изучает меня так, словно я — строчка в квартальном отчете, которая вызывает у него сомнения. Я чувствую, как на пальце пульсирует проклятый бриллиант, но заставляю себя не прятать руку. Вздергиваю подбородок и смотрю прямо в эти стальные глаза.

— Блэр, — пробует он мое имя на вкус, и звучит это так, будто он ищет в нем скрытый дефект. — Надеюсь, вы стоите того времени, которое мой сын тратит на вас вместо того, чтобы заниматься делами компании.

Внутри меня все сжимается от возмущения. Страх куда-то испаряется, уступая место чистой, концентрированной злости. Ах ты ж старый сноб.

Я растягиваю губы в вежливой, абсолютно светской улыбке.

— Уверяю вас, мистер Вельмонт, — произношу я ровным, спокойным тоном, выдерживая его стальной взгляд. — Я лишь помогаю Донатьену оттачивать навык делегирования. Согласитесь, если ваша империя начинает нести убытки только потому, что ее глава провел вечер в приятной компании, возможно, проблема не в моем обществе, а в неэффективном топ-менеджменте?

В гостиной повисает звенящая тишина. Донатьен рядом со мной издает звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, но тут же виртуозно маскирует его под кашель. Рука на моей талии одобрительно сжимается.

Венсан Вельмонт несколько секунд смотрит на меня не мигая. А затем уголки его губ едва заметно ползут вверх.

— У нее есть зубы, — констатирует он, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Венсан, прекрати пугать нашу гостью прямо с порога, — раздается мягкий, мелодичный голос.

Я поворачиваю голову и мысленно выдыхаю. В гостиную, словно сойдя со страниц Vogue, выплывает женщина. Именно выплывает — ее походка настолько плавная, что кажется, будто она скользит над мраморным полом. Элегантное шелковое платье, идеальная укладка и теплая, почти искренняя улыбка, которая удивительным образом смягчает ледяную атмосферу этой комнаты. Мама Донатьена.

— Элеонора, — представляется она, протягивая мне обе руки. Вблизи видно, что у Донатьена ее глаза — синие, глубокие, но, в отличие от сына, в них нет ни капли холодного расчета. — Добро пожаловать, Блэр. Не обращайте внимания на моего мужа, он просто забывает выключать режим босса, когда переступает порог дома.

Мы перемещаемся в столовую, которая размерами больше напоминает банкетный зал в Версале. Длинный стол красного дерева сервирован так, будто мы ждем британскую королевскую семью: тяжелое серебро, хрусталь, ловящий блики от свечей, и безупречно белые салфетки.

Я сажусь рядом с Донатьеном. Венсан занимает место во главе стола. Элеонора напротив него. Как только бесшумные официанты наполняют наши бокалы и исчезают, Венсан переходит в наступление. Он не из тех людей, кто тратит время на светские беседы о погоде.

Он медленно отпивает вино, ставит бокал и сцепляет пальцы перед собой.

— Итак, Блэр. — Его голос звучит обманчиво мягко. — Мой сын никогда не отличался особой скрытностью. Газеты обычно знают о его увлечениях раньше, чем я успеваю выпить утренний кофе. Как так получилось, что вы умудрялись оставаться невидимкой? Год отношений, помолвка... и ни одной утечки в прессу? Вы шпионка? Или Донатьен прятал вас в бункере?

Я чувствую, как под столом мои колени начинают дрожать. Сердце делает кульбит. Вот оно. Допрос с пристрастием. Я открываю рот, судорожно придумывая, как бы изящно соврать про любовь к тишине и приватности, но...

Тут начинается спектакль.

Донатьен берет слово, и я понимаю, почему он так уверен в себе. Он не просто врет. Он ткет паутину из правды и вымысла с грацией виртуоза.

— Помнишь, отец, когда я летал в Швейцарию прошлой зимой? — его голос звучит бархатно, расслабленно. Он небрежно крутит ножку винного бокала, глядя на Венсана с легкой полуулыбкой. — Я тогда пропустил два дня саммита. Вы думали, я сорвался в горы кататься. На самом деле, я был с Блэр. Мы сняли шале вдали от всех.

Я замираю, стараясь сохранить на лице выражение легкой, ностальгической нежности. Швейцария? Прошлой зимой?Господи, прошлой зимой я сидела в своей крошечной квартире в пледе с катышками, ела дешевый рамен и плакала из-за провала книги!

— Это было необходимо, — продолжает Донатьен, плавно накрывая мою руку, лежащую на столе, своей большой, теплой ладонью. Его большой палец медленно, почти интимно поглаживает мою кожу, заставляя мурашки маршировать по позвоночнику. — Блэр ненавидит публичность. А я... я слишком дорожил тем, что между нами происходило, чтобы бросать это на растерзание стервятникам из таблоидов. Я хотел, чтобы она принадлежала только мне. Хотя бы первое время.

Он поворачивает ко мне голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах плещется такая неподдельная, глубокая нежность, что у меня щемит сердце. Если бы я не знала, что стою ему ровно ту сумму, которую должна моя непутевая сестра, я бы прямо сейчас растаяла лужицей на этом персидском ковре.

— Шале? — Венсан приподнимает бровь, явно взвешивая эту информацию. — Тот самый случай, когда ты не отвечал на звонки три дня из-за «плохой связи»?

— Именно, — Донатьен усмехается, не разрывая нашего с ним зрительного контакта. — Связь была просто отвратительной. Зато компания... безупречной. Правда, любимая?

Любимая.

От того, как звучит это слово, у меня внутри что-то екает.

— Абсолютно, — мурлычу я, включаясь в игру. Я накрываю его руку своей и мягко улыбаюсь Венсану. — Боюсь, господин Вельмонт, это я виновата. Я спрятала его телефон. Когда мы вместе, я предпочитаю, чтобы он смотрел на меня, а не на котировки акций.

Элеонора издает тихий, одобрительный смешок. А Венсан... Венсан задумчиво трет подбородок, глядя на наши сплетенные руки. Кажется, первая линия обороны пройдена. Но расслабляться рано.

— А Париж в мае? — продолжает он, с нежной улыбкой заглядывая мне в глаза. — Мам, ты еще возмущалась, что я не заехал к нашему кузену. Мы летали с Блэр отмечать нашу годовщину. Прятались от папарацци на Монмартре.

Мой пульс отдает в висках.

Швейцария. Париж.

До меня вдруг доходит весь цинизм происходящего. Каждое его «помнишь» — это реальный факт из его биографии. Реальные даты, реальные билеты, реальные отели. Только вот он там был не со мной. На моем месте была какая-то другая девушка. А может, в Швейцарии одна, а в Париже — другая. Он просто берет свои прошлые интрижки, стирает лица своих бывших пассий и вклеивает туда меня, создавая нашу «историю любви» из обрезков своей холостяцкой жизни.

От этой мысли внутри всё стягивается в тугой, неприятный узел.

— Звучит... поэтично, — тянет Венсан, делая глоток вина. — Но слова остаются словами. Зачем ты скрывал ее от нас?

— Чтобы защитить, — не моргнув глазом парирует Донатьен. Он достает телефон и, сделав пару тапов, небрежно скользит им по полированному дереву стола в сторону родителей. — Смотрите сами.

Мать грациозно склоняется над экраном, Венсан лишь скашивает глаза.

Я знаю, что там. Те самые сгенерированные нейросетью кадры, которые Донатьен показывал мне в машине. Вот мы смеемся на фоне заснеженных Альп — на мне дурацкая вязаная шапка, а его нос покраснел от мороза. Вот размытое селфи у Эйфелевой башни: я целую его в щеку, а он щурится от вспышки. Тени, свет, текстура моей кожи — всё выглядит пугающе реалистично. Цифровая ложь высшей пробы.

Я сижу с прямой спиной, чувствуя, как под лопатками собирается холодный пот. Я не могу прочитать лицо Венсана Вельмонта. Верит ли этот прожженный циник, построивший империю на чужих слабостях, в сказки своего непутевого наследника? Его лицо остается каменным.

Он медленно отодвигает телефон. Тишина в столовой становится осязаемой.

И тут Венсан поднимает взгляд. Медленный, цепкий, пробирающий до костей. Он смотрит не на сына.

Внимание хищника переключается на меня.

— Красивые картинки, — произносит он низким, ровным голосом, от которого по рукам бегут мурашки. — Но я предпочитаю слушать первоисточник. Итак, Блэр... Расскажите мне. Чем именно вас зацепил мой сын? И только не говорите мне о его прекрасной душе, мы оба знаем, что это не так.

Я сглатываю. Воздух застревает в легких. Донатьен под столом сжимает мои пальцы чуть сильнее.

Мой выход.

Я выдерживаю тяжелый взгляд Венсана. Не отвожу глаза, хотя инстинкт самосохранения вопит об обратном.

— Знаете, — произношу я ровно. — Сначала я думала, что ваш сын — тот еще поганец.

Пальцы Донатьена под столом сжимаются на моей руке с такой силой, что кости протестующе хрустят.

— Меня буквально воротило от его тщеславия, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — Я думала, что он избалованный, самовлюбленный идиот.

Мать Донатьена замирает с бокалом у приоткрытых губ. Они с Венсаном обмениваются коротким, острым взглядом. Секунда. Две. А затем плечи старшего Вельмонта начинают сотрясаться. Он откидывается на спинку тяжелого стула, и из его груди вырывается раскатистый, искренний хохот хищника, оценившего шутку.

— Браво, — Венсан салютует мне бокалом, глядя с внезапно вспыхнувшим интересом. — Всё верно. Абсолютно точный диагноз. Это мой сын.

Я поворачиваю голову и смотрю прямо в глаза Донатьену. В его зрачках плещется ядерная смесь ярости и непонимания. Он ждет катастрофы. Но я — писательница. Я знаю, как работает контраст и как выжать из аудитории эмоцию.

— Но потом... — мой голос смягчается. — Потом я увидела, что всё это — просто глухая броня. Дорогая, блестящая маска. А за ней скрывается настоящий человек. Тот, чья душа до одури тоскует по чему-то живому. По чему-то настоящему.

Я ласково веду свободными пальцами по его напряженной скуле, играя роль до конца.