Экстаз

— И когда он позволил мне заглянуть за эту маску... тогда я влюбилась в него.

Надо видеть лицо этого идиота.

На какую-то долю секунды его непроницаемый фасад дает трещину. Челюсть едва заметно напрягается, а в глазах мелькает абсолютный, почти детский шок. Под столом его ладонь, еще секунду назад сжимавшая мою мертвой хваткой, вдруг становится обжигающе горячей и влажной.

Я попала. Своей выдуманной, книжной репликой я случайно нащупала оголенный провод под его идеальным костюмом.

Но Донатьен Вельмонт не зря носит свою фамилию. Заминка длится ровно один удар сердца. Он сглатывает, моргает, и уязвимость исчезает, сменяясь привычной дьявольской самоуверенностью. Хищник возвращается в игру.

Он резко перехватывает мою руку, подносит ее к своим губам и обжигает костяшки долгим, собственническим поцелуем. Глаза, смотрящие на меня поверх моих же пальцев, темнеют и обещают расплату.

— Она читает меня как открытую книгу, пап, — Донатьен плавно перехватывает «микрофон». Он притягивает меня ближе к себе, так, что наши плечи соприкасаются. — Это пугает и сводит с ума одновременно. Помнишь тот вечер в Монако? Когда я сорвал переговоры с японцами и уехал в ночь... Я тогда гнал по серпантину и думал только о том, что если не увижу её прямо сейчас, то просто сойду с ума.

Он лжет как дышит. Вплетает мою импровизацию в свой чертов сценарий, снова используя реальные факты из своей жизни. Но теперь Венсан слушает его иначе. Старик подается вперед, опираясь локтями о стол, и в его взгляде больше нет той скучающей насмешки.

Мы купили им билеты в первый ряд на наше шоу, и, кажется, они поверили в магию.

Остаток ужина проходит на удивление гладко. Я виртуозно уклоняюсь от скользких вопросов, Донатьен смотрит на меня с таким обожанием, что я сама начинаю верить в нашу историю.

Наконец, когда с десертом покончено, Донатьен изящно отодвигает свой стул.

— Что ж, это был прекрасный вечер, — произносит он, поднимаясь и подавая мне руку. — Но нам пора. Завтра рано вставать, а Блэр еще нужно…

— Глупости, — прерывает его Венсан. Одно короткое слово, но звучит оно как удар судейского молотка.

Я замираю, так и не успев до конца выпрямиться.

— Отец прав, милый, — тут же подхватывает Элеонора, мягко промокая губы салфеткой. — Куда вы поедете на ночь глядя? Дорога до города займет больше часа.

— Мам, мы прекрасно доберемся… — начинает Донатьен, и я впервые слышу в его бархатном голосе едва уловимую нотку паники.

— Никаких возражений, — Элеонора лучезарно улыбается, поднимаясь из-за стола. — Я уже распорядилась. Ваша спальня готова. Восточное крыло, как ты любишь. Блэр, дорогая, тебе принесут все необходимое.

Спальня?

Слово эхом отскакивает от стенок моего черепа. В смысле — спальня? В единственном числе?!

Мой внутренний калькулятор, который до этого радостно подсчитывал, что до конца смены осталось минут десять, выдает фатальную ошибку и дымится. Я думала, это разовая акция! Ужин, пара улыбок, легкий флирт, и мы разбегаемся по своим мирам. В моем воображаемом контракте не было ни слова про ночевку!

Я бросаю на Донатьена взгляд, полный животного ужаса.

Сделай что-нибудь!— вопят мои глаза.

Скажи, что у меня аллергия на загородный воздух! Что я лунатик с топором! Что у нас дома осталась некормленая игуана!

Но Донатьен молчит. Он понимает то же, что и я: если мы сейчас начнем отнекиваться и требовать разные комнаты, весь наш оскароносный спектакль про «безумную любовь в швейцарском шале» пойдет прахом. Венсан раскусит нас за секунду.

Донатьен делает медленный вдох, расслабляет челюсть и выдает безупречную улыбку.

— Спасибо, мам. Это очень кстати. Блэр действительно устала.

Я тебя убью,— одними губами артикулирую я, пока Элеонора отворачивается к прислуге.

Только после того, как мы уйдем из-под прицела,— читаю я в его потемневших глазах.

Через пять минут мы, в сопровождении невозмутимой экономки, поднимаемся по широкой мраморной лестнице. Каждый мой шаг звучит как удар в похоронный колокол. Мы идем по длинному коридору восточного крыла. Картины, антикварные вазы, ковровые дорожки, поглощающие звук шагов — все это сливается в одно размытое пятно.

Экономка открывает тяжелую дубовую дверь, желает нам спокойной ночи и бесшумно исчезает, оставляя нас один на один с реальностью.

Замок щелкает, отрезая нас от коридора.

Я отскакиваю от Донатьена так, словно он бьет током. Иллюзия идеальной пары рассыпается в прах.

Медленно поворачиваюсь и осматриваю комнату. Она огромная. Роскошная. С панорамными окнами и выходом на террасу. Но мой взгляд намертво примагничивается к центру спальни.

Кровать.

Она одна. И да, она размеров аэродрома — на ней легко мог бы припарковать свой частный самолет какой-нибудь рэпер, — но суть от этого не меняется. Это одна кровать. С одним огромным одеялом.

— Какого черта, Донатьен?! — шиплю я, не решаясь повысить голос — кто знает, какая тут звукоизоляция. — Ты обещал только ужин!

Он не отвечает сразу. Проходит вглубь комнаты, сдергивает с шеи галстук — резко, раздраженно — и швыряет его на кресло. Следом летит пиджак. Без брони он вдруг кажется более уязвимым, но его глаза горят лихорадочным блеском.

— Ты думаешь, я этого хотел? — он поворачивается ко мне, расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Ты отлично справилась внизу, Блэр. Твой пассаж про «избалованного идиота» был гениален, признаю. Ты почти убедила старика.

— Почти?! Да он смеялся!

— Венсан Вельмонт никогда не верит на слово, — отрезает Донатьен, подходя ближе. — То, что он смеялся, значит только одно: ты его заинтриговала. Но он не идиот. Он чует подвох. Эта ночевка — тест.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь унять дрожь.

— Какой еще тест? Мы заперты в одной комнате!

— Именно, — он криво усмехается, кивая на огромную кровать. — Он хочет посмотреть, как мы будем вести себя утром. Хочет проследить за нами подольше, вне парадной столовой. Если бы я продолжил настаивать на отъезде, он бы понял, что мы боимся остаться наедине в его доме. Мы бы провалили проверку, не успев начать.

— И что теперь? — я киваю на кровать.

Донатьен тяжело вздыхает и трет переносицу.

— Нам придется спать в одной постели. Потому что если горничная утром найдет меня на диване, к обеду отец заморозит все мои счета.

— Что еще? Мы должны разыгрывать страсть всю ночь?

Он смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде больше нет той дьявольской самоуверенности — только голый прагматизм и что-то темное и нечитаемое.

Донатьен открывает рот, собираясь ответить, но меня уже несет. Нервы, натянутые за ужином до предела, наконец-то сдают.

— Я не буду спать с тобой! — я разворачиваюсь к нему, упирая руки в боки. — Я на такое не подписывалась, Донатьен!

— Не драматизируй, Блэр. Кровать кинг-сайз. Мы можем лечь на разных краях и даже не узнать о существовании друг друга до самого утра.

— Не драматизировать?! — мой голос срывается, предательски взлетая на октаву. Паника берет верх над здравым смыслом. — Ты втянул меня в аферу, заставил врать твоему отцу-рентгену, а теперь предлагаешь лечь с тобой в одну постель?! Что дальше?

Я даже не успеваю сделать вдох. Донатьен бросается ко мне с пугающей скоростью. Его жесткая рука обхватывает меня за талию, резко впечатывая спиной в стену, а широкая ладонь второй руки плотно накрывает мой рот, обрывая фразу на полуслове.

— Тшшш, — предостерегающе шипит он, склоняясь к самому моему лицу.

Воздух с силой выбивает из легких. Внутри всё болезненно сжимается, а затем резко переворачивается от обжигающей близости его мужского тела. Он прислоняется ко мне так тесно, что я чувствую каждый дюйм его напряженных мышц, жар, проникающий сквозь тонкую ткань моего платья, и тяжелый, рваный ритм его дыхания. Запах черного перца и чистого адреналина бьет по рецепторам, парализуя волю.

Он наклоняется еще ниже. Жесткая щетина слегка царапает мою щеку, когда он выдыхает прямо мне в ухо, обдавая кожу горячим воздухом:

— Говори потише. Ради всего святого.

Я замираю, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать еще большее трение между нами.

Не разрывая этого удушающе-тесного контакта, Донатьен свободной рукой достает из кармана брюк телефон. Его большой палец быстро и беззвучно скользит по экрану, после чего он разворачивает аппарат ко мне.

Черные буквы на белом фоне бьют наотмашь:

«Пока мы здесь, лучше не выдавать себя. У отца может быть прослушка. Он не просто так нас попросил остаться. Проверяет».

Я вчитываюсь в строчки, и по спине ползет ледяной холод, резко контрастирующий с жаром тела Донатьена. Прослушка. В гостевой спальне. Уровень паранойи в этом доме пробивает потолок.

Поднимаю на него округлившиеся глаза, немо спрашивая: «Ты шутишь?»

Донатьен едва заметно качает головой, его взгляд темнеет, становясь хищным и пугающе сосредоточенным. Он блокирует экран, прячет телефон обратно и снова склоняется к моему уху. Его губы теперь почти касаются моей мочки, отчего по шее бегут мурашки.

— Так что на твой предыдущий вопрос ответ «да», моя дорогая невеста, — шепчет он. — Боюсь, нам придется устроить для моего отца небольшой спектакль. И он должен звучать убедительно.

Глава 6

Донатьен

♫ Self Made - Girl You Loud

Она отчаянно дергается в моей хватке, ее ногти впиваются мне в запястье. Глаза мечут такие молнии.

Чувствую, как она замирает под моей ладонью. Грудь тяжело вздымается, задевая мою рубашку.

Хорошо. Значит, не идиотка. Понимает без лишних объяснений.

Я вижу, как напрягаются мышцы на ее шее. В ее взгляде паника борется с яростью, но затем происходит то, на что я и рассчитывал: эмоции отступают, уступая место холодному, вынужденному прагматизму. Она ненавидит меня в эту секунду, ненавидит моего отца и всю эту абсурдную ситуацию. Но она не дура. И она в деле.

Держу ее прижатой к стене ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться — она не рванет от меня с воплем и не начнет задавать вопросы вслух. Отец не просто так попросил нас остаться. Если в этой комнате есть микрофон — а он есть, я в этом почти уверен — нам нужен звуковой фон, который не вызывает вопросов.

Влюбленная пара на ночь. Элементарно.

Я отнимаю ладонь от ее губ и чуть отступаю. Ровно на сантиметр. Мне нужно думать, а не отвлекаться на то, как она пахнет. Так сладко. Слишком одуряюще, черт подери.

Блэр смотрит на меня снизу вверх. Глаза огромные, зрачки расширены — страх пополам с яростью. Характерное сочетание для нее, как я уже успел заметить за этот вечер.

Она открывает рот.

Я опускаю взгляд на ее губы и коротко качаю головой.

Не сейчас.

Она закрывает рот.

Умница.

Я медленно опускаю руку. Отступаю еще на полшага, разрывая физический контакт, потому что ее близость начинает действовать мне на нервы. Точнее, на те участки мозга, которые сейчас должны быть заняты исключительно холодным расчетом, а не анализом того, насколько мягкой была кожа на ее талии.

Достаю из кармана брюк телефон, смахиваю блокировку и открываю пустую заметку. Быстро печатаю:

«Отец параноик с замашками агента ЦРУ. 90%, что здесь жучки. Нам нужен звуковой фон».

Поворачиваю экран к ней. Блэр щурится, вчитываясь в текст. Я буквально вижу, как шестеренки в ее красивой голове со скрипом проворачиваются, осознавая масштаб катастрофы. Она резко выхватывает у меня смартфон. Ее пальцы яростно, с остервенением стучат по стеклу.

Она возвращает мне телефон с видом оскорбленной королевы.

«Я требую компенсацию за моральный ущерб и работу во вредных условиях!»

Я невольно усмехаюсь. В этой девчонке есть стержень. Печатаю ответ:

«Обсудим. А пока — снимай туфли и иди в ванную. Включи воду».

Блэр читает, гневно раздувает ноздри, но кивает. Чтобы закрепить эффект для наших невидимых слушателей, я прочищаю горло и произношу вслух, старательно добавляя в голос интимную, тягучую хрипотцу:

— Иди в душ первая, милая.

Блэр смотрит на меня так, будто я только что предложил ей станцевать стриптиз перед алтарем. Она выразительно крутит пальцем у виска, затем демонстративно, с громким стуком, сбрасывает одну туфлю. Затем вторую.

— Конечно, любимый, — отзывается она вслух. Ее голос звучит так приторно-сладко, что от этого сиропа у меня сводит скулы. А потом она выдает то, чего я никак не ожидал: — Спинку потрешь?

Ого.

Я замираю. Моя фантазия, не спросив разрешения у здравого смысла, тут же услужливо подкидывает яркую картинку: мокрая Блэр, скользящая по коже пена, влажные волосы, липнущие к лопаткам...

Так, стоп. Вельмонт, соберись. Ты на деловых переговорах, а не в борделе.

Я смотрю на нее. Блэр победно вздергивает подбородок, в ее глазах пляшут озорные, злые бесенята. Она знает, что уела меня. Знает, что прямо сейчас я не могу ответить ей так, как ответил бы без свидетелей.

— В следующий раз, ангел мой, — ровным, бархатным тоном отвечаю я в пустоту комнаты, мысленно показывая средний палец скрытым микрофонам. — Я слишком устал. И хочу сберечь силы для... ночи.

Теперь настает ее очередь давиться воздухом. Взгляд Блэр обещает мне долгую и мучительную смерть. Она резко разворачивается на пятках и марширует в сторону ванной.

Дверь захлопывается. Раздается щелчок замка. Через секунду с шумом обрушивается поток воды.

Я шумно выдыхаю, проводя рукой по волосам. Стягиваю рубашку, бросаю ее поверх пиджака и поворачиваюсь к кровати.

Огромной. Двуспальной. С одним чертовым одеялом.

Сажусь на край матраса, слушая шум воды в ванной, и тру переносицу. Что ж, отец, ты хотел шоу? Ты его получишь.

Шум воды стихает. Щелчок замка, и Блэр выходит из ванной.

Я ожидал увидеть что угодно: смущение, злость, может быть, попытку завернуться в полотенце так, чтобы превратиться в мумию. Но на ней легкая шелковая пижама жемчужного цвета — видимо, нашла в шкафу для гостей. Ткань струится по ее фигуре, короткие шортики открывают стройные ноги, а тонкие бретельки топа подчеркивают хрупкие ключицы.

Я сижу на краю кровати, откинувшись на руки, и выразительно выгибаю бровь. Блэр останавливается посреди комнаты, складывает руки на груди и смотрит на меня в ожидании инструкций.

Я хлопаю ладонью по матрасу рядом с собой. Она недоверчиво щурится, но подходит.

Как только она садится, я придвигаюсь вплотную. Блэр инстинктивно дергается назад, но я перехватываю ее за локоть и сую ей под нос телефон с открытой заметкой.

«Будем изображать бурную страсть. Готова к Оскару?»

Она читает, фыркает и выхватывает телефон.

«Я актриса драматическая. В дешевой порнухе не снимаюсь».

Я усмехаюсь, забираю аппарат и, понизив голос до бархатного шепота, произношу вслух:

— Ты так долго была в душе, ангел мой… Я чуть с ума не сошел, представляя, как вода скользит по твоему телу.

Блэр округляет глаза. Ее губы беззвучно артикулируют: «Какая пошлость».

Я быстро печатаю:

«Твой выход. И давай, раскачивай матрас, нам нужен скрип».

Она закатывает глаза, но начинает ритмично, с абсолютно каменным лицом, подпрыгивать на пружинах. Скрип раздается на всю комнату.

«Начинаем спектакль. Подыгрывай».

Она читает, кивает с серьезным видом, и тогда я приступаю к действиям. Подношу собственное запястье к губам и начинаю с энтузиазмом его целовать.

Звук получается влажным и неприлично звонким в тишине спальни. Чмок. Чмок-чмок. Словно кто-то с жадностью ест переспелый персик.

Блэр округляет глаза. Она зажимает рот обеими ладонями, и я вижу, как ее плечи начинают мелко трястись от беззвучного хохота. Она буквально краснеет от усилий не заржать в голос. Затем она морщится, словно проглотила лимон, и резко вырывает у меня мобильник. Ее пальцы яростно летают по экрану.

«Ты мерзкий. И звучишь как озабоченный подросток».

Я беззвучно усмехаюсь, забираю аппарат и быстро печатаю:

«Это система Станиславского. Учись, пока я жив».

Вслух же выдаю низким, хриплым шепотом:

— Твоя кожа… ты такая сладкая.

Она закатывает глаза так сильно, что я боюсь, как бы они не застряли. Но тут же включается в игру.

— Мы не можем здесь… твой отец в соседнем крыле… — произносит она с идеальным, трепетным придыханием, полным фальшивого испуга.

О. Неплохо.

Я даже на секунду зависаю от того, как естественно у нее это вышло.

— К черту отца, — рычу я, старательно добавляя в голос животной страсти, и параллельно начинаю остервенело бить кулаком по подушке, создавая звук шлепков. — Я хочу тебя прямо сейчас.

Блэр зажимает рот рукой, чтобы не заржать. Ее плечи трясутся от беззвучного смеха. Она вырывает у меня телефон свободной рукой.

«Ты бьешь подушку так, будто она должна тебе денег. Смягчи удар, Рэмбо».

Я читаю и сам еле сдерживаю смех. Ситуация абсурднее некуда. Мы сидим на огромной кровати в замке моего отца-параноика: я избиваю пуховую подушку, а Блэр прыгает на матрасе, как на батуте.

Экран телефона светится между нами, как пульт управления этим театром абсурда. Я смотрю на Блэр — на ее растрепанные волосы, на смешинки в глазах, на то, как она закусывает губу, чтобы не рассмеяться в голос, — и внезапно ловлю себя на мысли, что мне давно не было так весело.

Упираюсь рукой в массивное изголовье кровати и начинаю ритмично раскачивать матрас. Скрип-стук. Скрип-стук.

«Издай звук. Стони», — пишу я ей в телефоне одной рукой, продолжая раскачивать кровать другой.

Блэр набирает в грудь воздух и выдает странный звук. Что-то среднее между писком мыши, которой прищемили хвост, и вздохом человека, которому только что наступили на ногу в метро.

— Ах… Донатьен… — Блэр издает томный вздох, глядя при этом в потолок с выражением вселенской скуки. — Да…

Смотрю на нее с откровенным скепсисом. Пишу в заметках:

«Ты звучишь так, будто тебе лечат зуб без анестезии.».

Она гневно раздувает ноздри и выхватывает телефон:

«Я тебе не звезда фильмов для взрослых! Как умею, так и стону!»

Пишу в ответ:

«Нужно больше огня!».

Она читает, гневно сверкает глазами и печатает в ответ:

«Представь, что я бревно. И вообще, я не умею стонать по заказу!»

— О, Боже, да, милая, вот так… — хриплю я вслух, одной рукой раскачивая спинку кровати, чтобы она ритмично стучала о стену. Бам. Бам. Бам.

Блэр смотрит на мои манипуляции, и ее прорывает. Она отворачивается, утыкаясь лицом в сгиб локтя, и ее плечи начинают трястись от беззвучной истерики. Чтобы скрыть смех, она издает странный, сдавленный писк, который при должной фантазии можно принять за стон экстаза.

Я достаю телефон, держа его так, чтобы она видела экран, и печатаю:

«Громче давай».

Она читает. Ее щеки заливает яркий румянец, а в глазах вспыхивает бунт. Она тянется к экрану и быстро набирает:

«Иди к черту».

Я приподнимаю бровь, бросая ей безмолвный вызов, и опускаюсь еще ниже. Так близко, что чувствую запах ее кожи — что-то едва уловимое, но бьющее прямо по рецепторам.

— Иначе мне придётся заставить тебя стонать по-настоящему, — шепчу ей на ухо.

Это срабатывает как красная тряпка на быка. В ее глазах вспыхивает чистый азарт. Блэр отбрасывает телефон на одеяло. Она чуть откидывается назад, опираясь на руки, запрокидывает голову, открывая изящную линию шеи, и прикрывает глаза.

А затем из ее горла вырывается стон.

Глубокий. Бархатный. Вибрирующий. Он начинается как тихий, дрожащий выдох, перерастает в чувственный, рваный всхлип и заканчивается моим именем, произнесенным так сладко, тягуче и отчаянно, что я невольно сглатываю.

— Да… Боже, Донатьен… еще… — шепчет Блэр, и в ее голосе столько неподдельной, дикой страсти, что у меня по спине бегут мурашки размером с крупную дробь.

Я замираю. Моя рука, раскачивающая кровать, останавливается.

Мозг на секунду просто отказывается понимать, что это постановка. Внизу живота мгновенно, без всякого предупреждения, до боли сводит мышцы. Срабатывает животный триггер. Я пялюсь на ее приоткрытые губы, на бьющуюся жилку на шее, чувствуя, как пульс тяжелыми ударами бьет по барабанным перепонкам.

Она поднимает голову. Видит мое абсолютно ошарашенное лицо, и на ее губах медленно расплывается самодовольная, дьявольская ухмылка. Она берет телефон, чтобы напечатать мне очередную колкость, набирает в грудь воздух для нового, еще более кинематографичного стона…

Ну уж нет. Хочешь устроить шоу? Давай сделаем это в формате IMAX.

Я выхватываю телефон из ее рук и отбрасываю его на край постели. Блэр возмущенно открывает рот, но я не даю ей издать ни звука. Одним хищным движением я перекатываюсь и оказываюсь сверху.

— Осторожнее, детка, ты меня царапаешь, — мурлычу я вслух.

Я опираюсь руками по обе стороны от ее бедер, запирая ее в ловушку. Между нами остаются жалкие миллиметры. Блэр замирает, ее глаза расширяются, а самодовольная ухмылка мгновенно стирается с лица.

— Что ты… — начинает она шепотом, но я нависаю над ней, упираясь коленом прямо между ее ног.

Я делаю резкое движение бедром, намеренно создавая больше шума от трения ткани и заставляя пружины матраса жалобно прогнуться.

Блэр упирается ладонями мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это только добавляет реализма нашему спектаклю. Мы барахтаемся на кровати, как два борца на ринге, только вместо удушающих приемов у нас шелк, сбивчивое дыхание и скрип дерева. Каждое наше движение пропитано таким густым, искрящимся напряжением.

— Отпусти, — шипит она одними губами, извиваясь подо мной.

Ее промежность трется о мое колено. Моя грудь прижимается к ее груди. Я чувствую сквозь тонкую ткань, как бешено колотится ее сердце. И мое собственное начинает отбивать тот же безумный ритм.

Эта возня, которая задумывалась как тактический ход, чтобы перехватить инициативу, внезапно начинает работать против меня. Градус повышается с каждой секундой. От нее пахнет разгоряченной кожей и паникой. Я опускаю голову ниже, так близко, что мое дыхание обжигает ее шею.

Мы продолжаем эту абсурдную борьбу в полной тишине, нарушаемой только шорохом простыней. Я смещаю вес, прижимая ее плотнее к матрасу. Моя рука медленно, словно пробуя границу дозволенного, скользит по ее бедру, сминая гладкую ткань шортиков. Пальцы обжигает тепло ее тела.

Блэр вздрагивает. Она перестает сопротивляться. Ее пальцы, секунду назад отталкивавшие меня, вдруг судорожно комкают ткань простыни. Она запрокидывает голову, открывая беззащитную линию шеи, шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и выдает еще один стон.

Но в этот раз в нем нет ни капли театральности. Он хриплый. Глухой. Настоящий.

И на этом звуке у меня срывает резьбу.

Тонкая нить контроля лопается с оглушительным треском. Я больше не играю для прослушки. Я вообще забываю, где мы находимся.

Я не дожидаюсь, пока она откроет глаза. Рывок — и я затыкаю ее полуоткрытый рот настоящим, жестким поцелуем.

Секунда абсолютного шока. Блэр каменеет подо мной. Я жду, что сейчас получу коленом в пах или пощечину, которая точно запишется на микрофоны отца. Но вместо этого она тихо, судорожно выдыхает мне в губы, и ее руки отчаянно зарываются в мои волосы.

Поцелуй из внезапного порыва мгновенно превращается в пожар.

Она отвечает жадно, неистово, словно мы оба сошли с ума. Я сминаю ее губы, скольжу языком по ее небу, впитывая вкус мяты и чего-то невыносимо сладкого. Мои руки теряют всякий контроль. Я глажу ее по бокам, сминая скользкий шелк. Она выгибается навстречу, прижимаясь ко мне всем телом.

Моя ладонь скользит выше по ее стройному бедру. Ткань шортиков задирается. Я провожу пальцами по горячей коже внутренней стороны бедра, касаюсь края кружевного белья и… задыхаюсь.

Она влажная.

Весь этот ее спектакль, наша борьба, это трение — она завела саму себя не меньше, чем меня. От этого осознания у меня в голове взрывается вспышка. Кровь с гулом приливает к паху, заставляя вены болезненно, тяжело пульсировать.

Всё, финал, я больше не соображаю.

К черту всё. Мы переспим прямо здесь, на этой кровати. Сейчас.

Мозг лихорадочно, с пулеметной скоростью просчитывает логистику.

Так. Брал ли я защиту? Да, точно, пара штук в потайном отделении пиджака. Пиджак висит на стуле у окна.

С рычанием целую ее в шею, там, где бешено бьется пульс. Рука решительно скользит под резинку ее шорт. Блэр издает тихий, рваный всхлип, который не имеет ничего общего с той фальшью, что она выдавала минуту назад.

Приподнимаюсь, чтобы одним движением стянуть с нее этот чертов шелк…