Сахарная империя. Право сильного

Радд вышел за дверь, посмотрел в сторону колодца и вернулся.

— Сколько ведер входит в котел?

Моррис пожал плечами.

— Никогда не считал.

— Восемнадцать. Двадцать, если наливать почти доверху.

— К чему вы ведете?

Радд еще раз посмотрел на котел.

— Я поставлю вам новый за десять дней, Моррис. Хотите медный — будет медный. Хотите вдвое больше этого — получите вдвое больше. И через месяц ваша прачка его возненавидит.

— Почему?

— Потому что котел — самая легкая часть работы. — Радд указал на дверь. — Работа там. Сорок ведер через двор только на одну смену воды. Прежде их носили для стирки, теперь станут носить еще и для вываривания. Первую неделю будут делать, как вы велели. Потом однажды не успеют. Потом решат, что вчера белье было не особенно грязным. А к осени у вас будет превосходный котел, которым пользуются через раз.

Моррис оглянулся на двор.

— И что вы предлагаете?

— Не носить воду.

Радд поднял голову к потолку, потом вышел в коридор, отсчитал несколько шагов вдоль стены и вернулся.

— Насос поставим у колодца. Постоянно качать не нужно: раз в день человек наполнит бак наверху, а дальше вода пойдет своим весом. Бак лучше поставить над этой стеной — она несущая, хотя чердак я еще посмотрю. От него пустим трубу сюда, прямо к котлу.

Моррис уже собирался что-то сказать, но Радд не закончил.

— И вторую — в приемную.

— Зачем?

— Затем, что вы все равно попросите ее через месяц. — Радд посмотрел на него. — У вас там таз на подставке. Кто его наполняет?

— Сейчас Абель.

— Из того же колодца?

— Да.

— Вот и будет кран. А слив можно вывести в ту же канавку, она уже есть.

Моррис помолчал, мысленно примеряя все услышанное к своему дому, потом посмотрел на меня.

— Насколько это дороже?

Я перевела взгляд на Радда.

— Насос недорогой, бак обойдется дороже, трубы — смотря сколько понадобится. — Он еще раз окинул прачечную взглядом. — Против одного нового котла, пожалуй, втрое.

— Втрое, — повторил Моррис.

— Если сравнивать с котлом, которым через год почти перестанут пользоваться, — нисколько.

— Считайте, — сказала я.

Радд кивнул, однако к двери не пошел и еще некоторое время разглядывал котел, словно вопрос с водой потянул за собой другой, который он до сих пор не решил, стоит ли поднимать.

— Миледи, насчет помощника. Кобб посоветовал одного парня, Неда Харкера. Он четвертый год у Тримбла и, если верить Коббу, руки у него на месте.

— А сам Тримбл что говорит?

— Не хочет отпускать.

— Уже неплохо.

Радд хмыкнул, соглашаясь с такой оценкой.

— Я велел ему прийти к девяти. Он должен быть уже во дворе.

— Тогда пойдемте. Заодно и узнаем, прав ли Кобб.

Мы вышли из прачечной. Харкер действительно ждал у штабеля леса и при нашем появлении сразу снял шапку. Ему было года двадцать два или три, рыжеватый, широкий в кости, с большими руками с мелкими белыми отметинами от окалины; одежда была чистой, но рабочей, а на одном рукаве темнело старое прожженное пятно.

— Нед Харкер, ваше сиятельство.

— Мистер Радд говорит, вы четвертый год работаете у Тримбла.

— Да, миледи.

— Почему хотите уйти?

Харкер ответил не сразу. Я ожидала услышать что-нибудь о жалованье или о хозяине, который не желает отпускать хорошего работника, но парень, подумав, сказал:

— Работы не хватает, миледи.

— У Тримбла мало работы?

— Много. Только она вся одна и та же.

Радд едва слышно хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал. Вместо этого развернулся к лечебному дому и указал сначала на колодец, потом на крышу прачечной.

— Хорошо. Колодец там, бак будет наверху. Воду в него накачивают раз в день, оттуда она должна идти к котлу. Зимой труба замерзнет. Куда поведешь?

Харкер проследил за его рукой, посмотрел на колодец, потом на стену дома и, немного подумав, показал на западную сторону.

— Здесь, сэр. Солнце почти весь день.

— Замерзнет.

Парень снова оглядел здание, на этот раз уже не торопясь. Взгляд прошел по окнам первого этажа, поднялся к кровле, задержался на трубе, из которой над крышей тянулся редкий дым, и Харкер вдруг повернулся к Моррису.

— А там что топят, сэр?

— Кухню. И топить будут круглый год.

— Тогда за дымоходом. — Харкер подошел ближе к стене, прикидывая что-то на глаз. — Трубу пустить рядом и закрыть доской. Тепло останется внутри, камень ломать не придется.

Радд молчал. Полгода назад, когда мы разбирались с трубами в Хавершем-холле, он сам пришел почти к тому же решению и потом возвращался к нему при каждом удобном случае, чрезвычайно довольный тем, что сумел провести воду через дом, не разобрав для этого половину стен. Теперь Харкеру понадобилось несколько минут и один дымоход.

— Двенадцать шиллингов в неделю, — сказал Радд наконец. — Работать будешь у меня, а не при мне. И если хоть раз услышу от тебя «у нас так не делают», в тот же день вернешься к Тримблу.

Харкер моргнул, явно не ожидав, что испытание уже закончилось, а потом посмотрел на меня, словно все-таки хотел убедиться, что Радд вправе нанимать людей за мой счет.

— Мистер Радд здесь распоряжается, — подтвердила я. — Я только плачу.

— Когда начинать, сэр?

— Завтра. В семь утра будете в Хавершем-холле, спросите меня у Фентона. Инструмент свой есть?

— Есть.

— Несите весь. Я посмотрю, что годится.

Харкер надел шапку, тут же вспомнил обо мне и снова ее снял, отчего Радд отвернулся, пряча улыбку. На этот раз я отпустила парня прежде, чем ему пришлось решать, следует ли повторить все в третий раз, и через минуту он уже шагал через двор к воротам.

Моррис первым направился обратно в лечебный дом, и я пошла за ним, оставив Радда у входа — тот снова задрал голову к крыше и, судя по всему, уже прикидывал, где разместить бак. В приемной Моррис сразу свернул к окну, возле которого на скамье сидел мужчина с перебинтованной рукой.

Подойдя ближе, я увидела, что левая рука была уложена в лубок от запястья до локтя; дощечки перехватывала в двух местах полотняная тесьма, причем один узел явно развязывали и затягивали заново, торопливо и кое-как.

— Второй раз за две недели, — вздохнул Моррис, принимаясь развязывать этот самый узел. — На пятый день повязка сдвинулась, я переложил. Сегодня утром съехала снова.

— Я не двигал, сэр, — торопливо проговорил мужчина, покосившись в мою сторону.

— Мистер Барлоу, вы полезли на леса. А я велел беречь руку.

Барлоу опустил глаза, но спорить не стал. Моррис распустил тесьму, снял верхнюю дощечку и осторожно повернул его руку к свету. Предплечье было желтовато-серым, две красные полосы пересекали кожу там, где лежала тесьма, а возле места перелома уже проступала впадина, которой там явно быть не полагалось.

— И что мне с ним делать? — Моррис поднял тесьму двумя пальцами. — Затяну крепче, чтобы держало, — передавлю руку, и к пятому дню получу синие пальцы, а к десятому, чего доброго, антонов огонь. Оставлю слабее, чтобы кровь ходила, — дощечка снова поедет. И поедет непременно, потому что человек ест, спит, чешется и вообще имеет дурную привычку жить, пока у него срастаются кости.

— Жена у меня, сэр. И трое.

— Вот именно, — отозвался Моррис уже тише. — Вот именно.

Он взял руку Барлоу обеими ладонями и начал осторожно прощупывать кость большими пальцами. Каменщик втянул воздух и задышал через нос, коротко и часто; на лбу почти сразу выступила испарина, но руку он не отдернул.

— Уже схватилась, — проговорил Моррис, не поднимая головы. — Еще мягко, но схватилась. А значит, мне придется сейчас снова ее тревожить и ставить как следует, потому что за три дня кость успела пойти не туда. Если через неделю все съедет в третий раз, придется ломать.

Я посмотрела на снятые дощечки, на смятую полотняную тесьму, потом на красные полосы, оставшиеся на предплечье Барлоу. Все это выглядело слишком ненадежным для руки, которую предстояло удерживать неподвижной еще несколько недель.

— Неужели нет другого способа удержать кость?

— Если есть, я его не знаю, — буркнул Моррис, продолжая ощупывать руку.

К этому времени в приемную вошел Радд и остановился у двери. Я дождалась, пока Моррис закончит осмотр, и, осторожно подбирая слова, продолжила:

— Когда мистер Радд прокладывал трубы в Хавершем-холле, после него восстанавливали лепнину. Разводили какой-то белый состав, накладывали по месту, а вскоре его уже нельзя было продавить пальцем. Он принимал любую форму, до последнего завитка.

Моррис, уже собиравшийся снова уложить руку Барлоу в лубок, задержал ее на ладони.

— Гипс.

— Кажется, да.

— Хм… я делал маски, когда был студентом. В анатомическом театре. Посмертные, для родни и для коллекции. Мы накладывали гипс на лицо, и он снимал все: каждую морщину, каждый рубец... — Моррис снова посмотрел на руку Барлоу, теперь уже совсем иначе.

— Погодите, — вмешался Радд. Он подошел к скамье и взял оставленную Моррисом тесьму. — Комом гипс не положишь. Обмажете руку целиком — получите тяжелую скорлупу, которая еще и треснет, если внутри останутся пустоты.

— А как?

Радд провел тесьму между пальцами, задумался и вдруг растянул ее перед собой.

— Полосами. Взять полотно, пропитать жидким гипсом и обматывать руку слой за слоем, с нахлестом. Полотно не даст ему треснуть, а сам гипс ляжет по руке и схватится одним куском.

Моррис уже смотрел не на Радда, а на руку.

— Ниже локтя и выше кисти. Пальцы оставить наружу — я должен их видеть.

— Оставим.

— И снять, — продолжил Моррис. — Если через три дня пальцы посинеют, я должен снять эту штуку сразу, а не посылать в Тетфорд за долотом.

Радд нахмурился, на этот раз надолго, затем взял со стола ножницы, посмотрел на них, раскрыл и снова положил.

— Сделаю другие. Узкие, с тупым концом снизу, чтобы можно было провести вдоль кожи и не порезать ее. Через два дня будут у вас. Если резать всегда по одной линии, оболочка раскроется, а потом, если понадобится, ее можно будет снова сложить вокруг руки и стянуть.

Они замолчали почти одновременно. Моррис смотрел на предплечье Барлоу, Радд — на тесьму в своей руке, и несколько секунд казалось, что оба уже мысленно делают то, чего еще никогда не делали в действительности.

Первым отступил Моррис.

— Нет.

Радд поднял голову.

— Что — нет?

— Я не стану этого делать. — Моррис отошел к столу и уперся в него ладонями. — Я не знаю, что будет происходить под этой оболочкой. Не знаю, станет ли она жать, когда высохнет, и что сделается с кожей, если она проведет под гипсом шесть недель, а меньше кости я дать не могу. У некоторых людей от извести за один день руки покрываются сыпью; отчего — не знаю, но видел. И главное, я не знаю, успею ли заметить беду. С лубком я в любую минуту распущу тесьму и посмотрю, что под ним. Здесь я этого сделать не смогу.

— Барлоу живет рядом, а не в восьми милях за Кроссингом, — проговорила я. — Что мешает вам смотреть на него хоть каждый час?

— Смотреть на что?

— На пальцы, которые вы только что велели оставить снаружи. Вы по цвету кожи определяете, достаточно ли к руке поступает крови; я видела, как вы делали это с Артуром, и вам понадобилось меньше минуты. Сыпь зудит, воспаление дает жар. Если вам хоть что-нибудь не понравится, у вас будут ножницы мистера Радда. Снимете гипс, осмотрите руку и, если понадобится, наложите новый.

Моррис ничего не ответил и посмотрел на Барлоу, который все это время сидел с рукой на колене и сосредоточенно нас слушал, понимая далеко не каждое слово, но прекрасно осознавая, что речь идет о его руке и, следовательно, о его будущем.

— Сет, вы все слышали.

— Слышал, сэр.

— Тогда я скажу прямо, а вы ответите, и любой ваш ответ меня устроит. Я хочу вместо дощечек наложить на руку оболочку из гипса. Никогда прежде этого не делал и не могу обещать, что она не повредит. Она может оказаться слишком тесной, может натереть кожу или вызвать сыпь, а я не сумею заглянуть под нее так легко, как под лубок. Если замечу неладное, сниму ее и вернусь к дощечкам, но день или два мы можем потерять.

— А если все пойдет как надо?

— Тогда кость не сдвинется ни на пятый день, ни на десятый, ни оттого, что вы повернетесь во сне.

Барлоу посмотрел на свою руку.

— А если оставить как теперь, сэр?

— Сегодня я снова поставлю кость как следует, и это будет больно. Потом наложу новый лубок, и следующие четыре недели буду ждать, не съедет ли он опять.

— А если съедет?

Моррис помолчал.

— Тогда придется ломать.

Барлоу медленно провел большим пальцем здоровой руки по краю скамьи.

— Я каменщик, сэр. У меня в этой руке вся моя цена. Криво срастется — возьмут раствор подавать, за половину денег, и то пока молодой. А у меня жена и трое детей. — Он поднял глаза на Морриса. — Кладите вашу штуку.

— Вы понимаете, что я за нее не ручаюсь?

— А за дощечки вы тоже не ручались, сэр. Они уж два раза съехали.

Моррис неожиданно рассмеялся, коротко и почти без веселья, но тут же оборвал себя и снова посмотрел на руку Барлоу.

Я оставила их втроем. Смотреть, как Моррис будет заново складывать кость, мне не хотелось, а помочь я уже ничем не могла, поэтому я вышла во двор, прикрыв за собой дверь как раз в тот момент, когда Барлоу глубоко втянул воздух и Моррис велел ему не двигаться.

После тишины приемной двор оглушил меня сразу всем. На крыше стучали молотки, кто-то перекликался с верхнего этажа, возле кухни звякнули ведра; пахло свежеструганным деревом, а от лавки напротив тянуло жареным луком. Последний запах оказался самым соблазнительным: время уже перевалило за полдень, и желудок немедленно напомнил, что после завтрака я ничего не ела.

Я успела обойти здание, посмотреть, насколько продвинулись кровельщики, и выслушать от старшего каменщика объяснение, почему еще два дня дождя обойдутся мне в лишние три фунта, прежде чем дверь лечебного дома снова открылась.

Моррис и Радд вышли почти одновременно. Оба вытирали руки, только Моррис делал это машинально, продолжая о чем-то думать, а у Радда на рукаве появилась новая белая полоса.

— Сложили, — сказал Моррис. — Держался хорошо. Не кричал.

— А вы?

Моррис покосился на меня.

— А я, миледи, второй раз обнаруживаю, что за много лет практики ни разу не задал себе вопроса, можно ли это делать иначе. Признаться, начинаю опасаться вашего общества.

— Мистер Радд опасается его с января.

— И, судя по всему, совершенно напрасно. Ему это, кажется, на пользу.

Радд ничего не ответил, хотя по тому, как он свернул полотенце и положил его на край бочки, было понятно, что услышал.

До отъезда оставалось еще немало дел. Радд полез на чердак, измерять место для бака, Моррис повел меня смотреть восточную половину, где каменщики только начали ставить перегородки, в результате к карете мы выбрались только в первом часу.

Обратная дорога прошла почти в молчании. Радд устроился напротив с блокнотом на колене и считал, придерживая страницы большим пальцем всякий раз, когда колесо попадало в колею. Где-то на полпути он вдруг сообщил, ни к кому особенно не обращаясь, что бак надо ставить не на чердак, а над прачечной, прибавил после недолгой паузы, что с самого начала это знал, и снова углубился в цифры.

Я оставила это заявление без ответа.

К воротам Хавершем-холла мы подъехали около половины второго. Майское солнце стояло высоко, ярко блестело на стеклах и выбеливало гравий перед крыльцом. Фентон встретил меня в холле, принял накидку и сообщил, что мисс Фрейзер и мистер Кок вернулись с полей около часа назад.

— Его сиятельство в библиотеке, миледи... мистер Кок сейчас с ним.

— Обсуждает с Артуром результаты осмотра?

— Полагаю, да, миледи.

Голос Кока я услышала, не доходя нескольких шагов до двери — бодрый, ничуть не уставший после утра в полях и звучавший сквозь дубовые створки отчетливее, чем мне бы того хотелось.

— ...и я говорю вам, милорд, что овца ваша мелка. Не дурна, а мелка. Лестерский баран поправит вам это в два поколения, и я готов прислать вам его сам, за свой счет, единственно из желания увидеть, что из этого выйдет.

— Мистер Кок, я всю жизнь полагал, что мои овцы достаточно велики, чтобы их есть.

— Их и будут есть, милорд. Просто их станет больше.

Я взялась за ручку двери и задержалась на мгновение, прислушиваясь к наступившей внутри паузе и прикидывая, во что мне обойдется этот вечер. Потом все же открыла дверь.

Глава 13

Кок и Шарлотта уехали в поле еще в шестом часу утра, и за завтраком мы с Артуром впервые за последние четыре дня оказались вдвоем.

Он развернул газету, прочел не больше половины страницы, потом отложил ее и оглядел столовую, словно только теперь заметил, что за длинным столом никто не требует передать масло, не чертит свекольные гряды в чужих блокнотах и не объясняет окружающим, что именно они последние сорок лет делают со своей землей неправильно.

— Какая восхитительная тишина, — произнес он, наконец. — Должно быть, мистер Кок уже нашел кого-нибудь, кому можно объяснить его заблуждения относительно навоза.

— Не прошло и двух часов, а вы уже по нему скучаете.

— Катрин, не приписывайте мне чувств, которых я не испытываю даже из вежливости. — Артур придвинул к себе тарелку. — Знаете, человек начинает ценить тишину лишь после того, как ее у него отняли. Я много лет завтракал в этой комнате один и имел неблагодарность находить это скучным. Мистер Кок вернул мне удовольствие от собственного дома. Боюсь, теперь я перед ним в долгу.

— Примите его лестерского барана и будете в расчете.

— Вот этого я и опасался, — хмыкнул граф, делая глоток крепкого кофе.

Долго наслаждаться покоем ему все же не пришлось. Из холла донесся быстрый топот, почти сразу оборванный голосом мистера Эймса, с терпеливой обстоятельностью напоминавшего кому-то, что джентльмены не бегают по лестницам. Несколько секунд было тихо, затем шаги послышались снова — теперь значительно медленнее.

— Они ждут с половины шестого, — заметил Артур. — Эдмунд уже дважды осведомлялся у Фентона, заложены ли лошади.

— Вы берете обоих?

— Обоих. И Тома. А также Норта, если это позволит вам провести утро без желания послать за нами еще половину дома. Я стар, Катрин, но пока не настолько утратил рассудок, чтобы возить внука по полям в обществе одного псаря.

Я ничего не ответила, и уголок его рта едва заметно дрогнул: похоже, именно на это он и рассчитывал.

Мы спокойно закончили завтрак, хотя спокойствие это продолжалось лишь до тех пор, пока в холле снова не послышались голоса. На этот раз мистеру Эймсу уже не удалось удержать своих воспитанников наверху, и вскоре Эдмунд с Уильямом появились в дверях — оба в сапогах, приготовленных для поля, и с таким нетерпением поглядывали в сторону окон, что Артур сжалился над ними и поднялся из-за стола.

Во дворе их уже ждала карета, а чуть поодаль Норт и Том разбирали поводья своих лошадей. Я вышла проводить их на крыльцо. Эдмунд с Уильямом забрались внутрь первыми, следом устроился Артур, и через минуту карета покатила по подъездной аллее, сопровождаемая двумя всадниками. Я проводила ее взглядом до поворота и только после этого спустилась с крыльца.

Моя карета ждала немного в стороне. Возле нее стояли Радд и Харкер: по лицу Радда можно было предположить, что спал он часа четыре, не больше, а его новый помощник выглядел немногим свежее и держал обеими руками холщовый сверток с инструментами.

— Второй день, а вы его уже уморили, — заметила я, подходя к ним.

— Второй день самый легкий, миледи, — отозвался Радд. — Он еще думает, что по воскресеньям будет отдыхать.

До мельницы было четыре мили. Последнюю милю дорога шла вдоль канала, и справа за низкой насыпью тянулась вода — та самая, которую осенью Кобб называл мертвой. Тогда она стояла в заросшем русле, темная, неподвижная, местами едва прикрывавшая илистое дно; теперь поднялась почти вровень с новой кладкой, светлая под утренним небом, и ветер гнал по ней мелкую рябь.

Саму мельницу я поначалу не узнала. Осенью здесь стоял длинный низкий склад с провалившейся кровлей, где Гудвин держал все, чему не находилось места в других постройках. Теперь над выбеленными стенами лежала новая черепичная крыша, в торце открывались широкие ворота, а от мельничного колеса к зданию тянулась крытая тесом галерея на столбах. Едва мы переступили порог, запах сырой извести и свежей стружки смешался с резким, уже знакомым мне запахом машинного масла.

Посреди помещения, на каменном основании, стоял пресс.

Я видела чертежи, читала письма Брамы и знала все цифры наизусть, но чертеж лежит на столе, а эта вещь занимала половину здания. Чугунная станина в человеческий рост, четыре колонны, между ними перфорированный медный короб под решетчатые рамы. Сверху цилиндр с поршнем, сбоку рычаг насоса, отполированный чужими ладонями до блеска. Все темное, тяжелое и до того основательное, что новая кладка рядом с ним казалась времянкой.

За моей спиной что-то глухо ударило об пол. Я обернулась. Харкер застыл в дверях, не сводя глаз с пресса, а холщовый сверток лежал у его ног.

— Подними, — сказал Радд, не оборачиваясь.

Харкер нагнулся за инструментами, однако дальше порога не двинулся.

— Это чья работа, сэр?

— Джозефа Брамы.

— Того самого? Который замки делает?

— Того самого.

Харкер наконец вошел, приблизился к прессу и, помедлив, коснулся ладонью чугунной станины — осторожно, почти почтительно, как трогают незнакомую дорогую лошадь.

— Но он же в Лондоне.

— Насколько мне известно, никуда оттуда не уезжал, — отозвался Радд. — А пресс, как видишь, здесь. Возьми двухдюймовый ключ и подавай, когда попрошу. Насмотришься после.

Еще совсем недавно на этом месте было пусто. Сначала пришло письмо от Брамы: пресс готов и можно ждать его людей, а неделю назад они наконец добрались из Лондона, привезли разобранную машину, собрали ее прямо здесь и проверили все соединения. Уезжая, оставили Радду шесть страниц наставлений, которые тот прочел несколько раз и накануне сообщил мне, что обнаружил три ошибки и одну несомненную глупость. Зная Радда, я сочла это самой высокой похвалой, на какую мог рассчитывать отсутствующий мистер Брама.

Теперь нам предстояло выяснить, насколько хорошо его машина перенесла дорогу и сборку.

Первые два часа ушли на проверку. Радд не торопился: прошел по всем стыкам, заставил Харкера еще раз подтянуть сальник, залил воду в цилиндр, после чего поставил нового помощника к рычагу насоса, а сам встал у прибора, который Брама прислал отдельным ящиком, обложив шерстью так заботливо, словно внутри лежал хрусталь. Прибор этот показывал давление в цилиндре, и, по словам Радда, во всей Англии их делал один только Брама, да и то для себя.

— Качай.

Харкер налег на рычаг. Сначала тот ходил легко, потом с каждым движением стал сопротивляться все заметнее, а стрелка манометра медленно поползла по шкале. Радд следил за ней, не вмешиваясь, пока она не добралась до нужной отметки и не остановилась.

Мы подождали. Стрелка не шелохнулась.

— Держит, — сказал Радд, и по одному этому слову я поняла, что первой частью испытания он доволен.

Однако отходить от пресса он не спешил. Обошел станину, положил ладонь на каменное основание слева и несколько секунд простоял неподвижно, затем перешел на другую сторону и повторил то же самое.

— Харкер. Еще раз.

Рычаг снова задвигался. На этот раз Радд смотрел не на манометр: ладонь его оставалась на камне у самого края станины.

— Стой.

Харкер отпустил рычаг. Радд присел, провел пальцем по стыку чугуна и камня и нахмурился. На подушечке пальца осталась тонкая полоска серой пыли.

Он молча показал ее мне.

— Что?

— Основание село неровно. Здесь, под левым углом, пустота — мизинец проходит. Вся тяжесть пришлась на три точки вместо четырех, и камень уже начал крошиться.

Я посмотрела на массивную станину, потом на едва заметную серую пыль у него на пальце.

— Насколько это скверно?

— Пока почти никак. Сейчас мы дали четверть давления, и короб пуст. Набейте короб мокрой мезгой, пустите поршень двадцать раз в час — станина начнет играть. Через месяц треснет либо основание, либо чугун. — Радд выпрямился и посмотрел на пресс. — Брама дурного чугуна не льет, так что я бы поставил на основание.

— И что теперь?

— Все переделывать. Выбить раствор, подвести клинья, залить заново и дать как следует встать.

Я медленно обошла пресс, теперь уже глядя не на цилиндр и начищенный рычаг, а себе под ноги. Известковая пыль лежала вокруг основания тонким серым слоем, и возле левого угла, где Радд обнаружил пустоту, в ней действительно проступали трещины — едва заметные, тонкие, как волос.