Сахарная империя. Право сильного

Кок снова рассмеялся и поднял бокал.

— В таком случае, милорд, боюсь, завтра расходы продолжатся. Я хотел бы посмотреть ваши пастбища.

— Разумеется. Я был бы весьма огорчен, если бы после столь близкого знакомства с моими полями овцы оказались обойдены вашим вниманием.

На этот раз рассмеялась даже Шарлотта, а Кок, ничуть не смутившись, принялся объяснять ей, почему состояние пастбищ иногда говорит о хозяине больше, чем состояние дома. Артур больше не произнес ни слова. Он спокойно доел ужин, выпил свой кларет и лишь изредка поглядывал на меня через стол, словно всякий новый недостаток Хавершема, обнаруженный нашим гостем, следовало записывать исключительно на мой счет.

После десерта он положил салфетку рядом с прибором и поднялся.

— Прошу извинить меня, господа. День был длинным, а после недавнего приступа доктор Моррис требует, чтобы я относился к себе с осторожностью, совершенно несвойственной моему возрасту.

Моррис поднял голову.

— Я просил вас больше отдыхать, милорд. О вашем возрасте речи не было.

— Вы достаточно выразительно умалчиваете о нем, доктор.

Моррис только покачал головой, а Артур пожелал всем доброй ночи и направился к двери. Проходя за моим стулом, он задержался и наклонился так, чтобы его услышала только я.

— Кажется, я предупреждал вас, Катрин, что мистер Кок весьма настойчив в стремлении обратить окружающих в свою веру.

— Кажется.

— А миновал всего один день. Завтра он займется овцами, потом непременно обнаружит что-нибудь еще, нуждающееся в улучшении. И поскольку гостя пригласили вы, я нахожу справедливым предоставить вам удовольствие сопровождать его до конца.

— Так вот почему вы так предусмотрительно вспомнили о своем приступе.

— Было бы расточительством не извлечь из него хотя бы одного преимущества.

С этими словами он выпрямился и вышел, предоставив мне воспользоваться оказанным доверием.

Впрочем, Кока почти сразу перехватила Шарлотта, спросив об учете урожая по отдельным полям. Вопрос оказался удачным: он развернулся к ней, потребовал объяснить, что именно она записывает, сохранились ли старые книги и можно ли сравнить нынешние урожаи хотя бы с теми, что собирали десять лет назад. Шарлотта отправилась за бумагами, а я воспользовалась передышкой и перебралась к камину.

Однако продлилась она недолго. Минут через пятнадцать Кок опустился в соседнее кресло, вытянул ноги к огню и спросил:

— Знаете, графиня, что из всего мною сделанного я считаю главным?

— Севооборот.

— Нет. То, что я стал давать арендаторам землю на двадцать один год. Разумеется, это придумал не я, как не придумал ни севооборота, ни большей части прочего, что мне приписывают люди, не имеющие привычки читать старые книги. Я вообще изобрел удивительно мало, графиня. Зато довольно рано понял, что бесполезно учить человека улучшать землю, если он не уверен, что успеет воспользоваться результатом.

Он протянул руки к огню.

— Дайте арендатору три года, и дальше третьей осени он считать не станет. Изгородь, которая вырастет через семь лет, ему не нужна, канава, которая окупится через десять, — тем более. Он не повезет мергель на поле, если платить придется ему, а урожай достанется тому, кто придет после. За три года с земли возьмут то, что она способна дать сейчас, и ни пенни не вложат в то, что останется следующему арендатору.

Кок пошевелил кочергой угли и положил ее обратно.

— А за двадцать один год успевает вырасти изгородь, окупиться канава и вернуть затраты мергель. Вот тогда человек начинает смотреть на землю иначе. Не только на то, что она даст осенью, но и на то, какой она будет через пять, десять, пятнадцать лет.

— Поэтому двадцать один год?

— Само число не священно, — поправил Кок. — Я предпочитаю двадцать один. Другой хозяин может предпочесть четырнадцать. Важно, чтобы человек мог строить расчеты дальше ближайшей осени и знал, что хозяин не изменит условия в тот момент, когда эти расчеты наконец начнут приносить доход.

— И не повысит аренду после улучшений.

Кок повернул ко мне голову.

— Вот именно. Если мой арендатор за собственные деньги осушил поле и стал получать с него больше, было бы чрезвычайно соблазнительно решить, что теперь и земля моя почему-то стала дороже. Один раз я, возможно, получу лишние десять фунтов. Зато остальные очень быстро научатся ничего не улучшать без моего участия.

Все это я знала. Если бы еще утром Кок спросил меня, почему долгий договор выгоден не только арендатору, но и землевладельцу, я перечислила бы ему почти те же причины. Но сейчас, слушая его, я почему-то думала уже не о полях.

Перед глазами возникли сто пятьдесят акров у Тетфордской дороги — пока еще пустых, если не считать дороги и размеченного места под будущий завод. До сих пор я видела их прежде всего в цифрах: кирпич, известь, машины, склады, жалованье рабочим. Потом к расчетам прибавились дома, лечебный дом, школа, лавка — все то, что понадобится, когда возле фабрики поселятся две сотни человек. Я прикидывала, сколько семей удастся разместить сразу, сколько домов придется достраивать позднее, где провести улицу и оставить землю под огороды.

Кок говорил об изгороди, которая вырастет через семь лет, о канаве, которая окупится через десять, а я вдруг увидела яблоню возле одного из будущих домов. Стал бы человек сажать ее, не зная, будет ли жить здесь к тому времени, когда она начнет плодоносить? Стал бы чинить за свой счет забор, заводить огород, пристраивать сарай, если все сделанное им могло однажды достаться следующему жильцу?

— Вы о чем-то задумались, графиня.

— Вы только что объяснили мне, что человек не станет вкладываться в землю, если не уверен, что успеет воспользоваться результатом. Значит и с домом не будет иначе.

— Не будет, но не пытайтесь сделать из одного другого только потому, что вам понравился мой договор. Хотя вы правы: человек не станет сажать яблоню возле дома, если не знает, кому достанутся яблоки.

Я невольно улыбнулась. Забавно, что из всех его рассуждений о сроках, аренде и доходах мы оба в конце концов добрались до одной и той же яблони.

— Да, об этом стоит подумать… что ж, мистер Кок, простите меня, но мне все-таки придется вас оставить. Я обещала сегодня ответить своему поверенному и хотела бы успеть отправить письмо с утренней почтой.

— Идите, идите, — великодушно разрешил Кок и, едва я поднялась, оглядел комнату в поисках следующей жертвы. — Доктор, вы играете в триктрак?

Моррис оторвался от книги.

— Скверно.

— Превосходно. Мисс Фрейзер, вы будете считать.

Оставив их втроем, я ушла к себе в кабинет. Голос Кока еще некоторое время преследовал меня по коридору, но за закрытой дверью наконец стих, и после целого дня в его обществе тишина показалась почти непривычной.

Я села за стол, придвинула к себе дневную почту, уже разобранную Шарлоттой: счета, ответ стекольщика, письмо от Финча. Последний конверт лежал отдельно, и его я узнала прежде, чем увидела печать.

Несколько секунд я просто смотрела на него, потом сломала печать и развернула лист.

С.-Петербург, 26 апреля / 8 мая 1802

Миледи,

Человек, не писавший с Рождества, не вправе рассчитывать ни на что, кроме снисхождения, и я прошу его тем настойчивее, что заслуживаю менее всего. Дороги здесь таковы, что почта отсюда идет шесть недель и приходит в состоянии, не располагающем к чтению; прочие же причины моего молчания принадлежат к числу тех, которые не излагают на бумаге, и я оставляю вам судить о них с той снисходительностью, какую вы найдете возможной.

Здесь только что открылась навигация, и я нахожу, что всю зиму видел этот город спящим.

Пять месяцев залив закован, и все, что приходит в Петербург, приходит сушею и обходится втрое дороже. Когда же лед на Неве трогается, город выходит на набережные и следит за этим, как в Ньюмаркете следят за последним поворотом. Обычай требует, чтобы комендант крепости переправился через реку с кубком невской воды и поднес его государю; кубок, как меня уверяют, возвращают наполненным золотом, из чего я заключаю, что весны здесь ожидают с нетерпением, далеко превосходящим поэтическое.

Толпа стояла на набережных до темноты, и я поймал себя на том, что весь вечер мысленно описываю это зрелище лицу, вовсе меня о том не просившему.

Дальше Гренвиль писал о купцах, которые, по его наблюдению, процветали хотя бы потому, что были решительно всем недовольны. Пенька подорожала, сала ожидали мало, казенные подряды достались не им. В Англию шли лен, пенька, железо, корабельный лес; обратно — сукно, металлические изделия и колониальные товары. Я читала уже внимательнее, по привычке задерживаясь на ценах и товарах, и почти рассмеялась, когда обнаружила, что именно этого он от меня и ожидал.

Готового съестного не везут вовсе, и, когда я по неосторожности спросил о причине, мне ответили, что русские едят свое. Ответ этот я записал, ибо он показался мне не столько объяснением, сколько привычкой.

Слушая их, я думал, что вы провели бы этот час с большей пользою: мне достался один лишь вид почтенных людей, недовольных ценами.

О дворе он писал уже короче. Александру было двадцать четыре; вокруг него собрались молодые люди приблизительно тех же лет и того же образования, которые за чаем перекраивали империю «с непринужденностью, какой я не встречал и в Оксфорде, где перекраивали, впрочем, одну лишь Европу». Вельможи прежнего царствования наблюдали за ними молча, и Гренвиль, судя по всему, находил их лица занимательнее большей части происходивших реформ.

Я разбираю их без труда — это, в сущности, то, чему я выучился за несколько лет службы. Досадно лишь, что человеку моего звания не с кем поделиться подобными наблюдениями, а они, смею думать, того стоят.

Из застольных предметов один, быть может, займет вас более прочих.

Здесь говорят о том, чтобы отправить два корабля на Камчатку и к американским берегам — не иначе как кругом света, ибо иной дороги туда нет. Поселения их снабжаются обозами через всю Сибирь, что отнимает годы и разоряет компанию, которая второй год не в состоянии свести счеты. Уверяют, что дело решится к осени; годных судов в России не находится, и покупать их поедут за границу, вернее всего — к нам.

Замечательно, однако, что во всем этом предприятии людей, с которыми мне случилось говорить, тревожит не море и не японцы, но провизия. Плавание рассчитано на три года; солонина делается негодной к исходу шестого месяца. Меня спрашивали — как англичанина и, следовательно, как человека, обязанного знать о кораблях все, — правда ли, что в Англии выучились сушить мясо и овощи так, что они сохраняются год и долее.

Я отвечал, что не только слышал о подобном, но и лично знаком с человеком, который имеет такую мануфактуру.

Я машинально потянулась к чистому листу, уже прикидывая, сколько провизии потребуется на один корабль и сколько места она займет после сушки, но рука остановилась на полпути. Гренвиль писал дальше.

Признаюсь вам, графиня, что это был единственный случай за всю зиму, когда я говорил о предмете, в котором что-нибудь понимаю; и понимаю я его единственно потому, что некая особа однажды употребила два часа на объяснения человеку, не имевшему на них ни малейшего права. Жаль, что объяснять пришлось мне: вас выслушали бы с большим толком.

Свечи уже заметно оплыли. На полях письма свет лежал неровно, и последние строки пришлось читать, чуть повернув лист.

Весной, графиня, здесь перестают темнеть ночи. Уже теперь сумерки не доходят до настоящей темноты: в полночь с набережной виден противоположный берег, а небо остается зеленоватым и необыкновенно высоким. Меня уверяют, что к июню темнота исчезнет вовсе и что к этому привыкают на третий год.

Зимою я писал вам, что здешние ночи бесконечно холодны. Теперь они бесконечно светлы, и я нахожу, что от этого ничего не переменилось: свет, которого мне недостает, светит не здесь.

Остаюсь, миледи, вашим искренним другом, Гренвиль Л.Г.

Я еще раз прочла последние строки, задержалась на подписи и сложила письмо по старым сгибам. Из гостиной вдруг отчетливо донесся голос Кока:

— Нет, доктор, вы опять считаете неправильно.

Моррис ответил что-то неразборчивое, Шарлотта рассмеялась. Судя по всему, партия в триктрак продолжалась и близилась к тому моменту, когда Кок окончательно убедит Морриса, что проигрывает тот исключительно по собственной вине.

Я улыбнулась, развернула перед собой чистый лист и взялась за перо. Несколько первых обращений пришли в голову и были отвергнуты одно за другим, прежде чем я наконец начала писать.

Милорд…

Глава 12

— Свеклу губят дважды, графиня, — объявил Кок, отодвигая тарелку. — Первый раз в мае, когда сеют вразброс, второй в июне, когда жалеют вырвать лишнее. Дайте мне карандаш.

Карандаш ему подал Фентон, бумаги на столе не оказалось, и Кок, недолго думая, придвинул к себе блокнот Шарлотты. Через минуту на чистом листе появились две гряды, между ними расстояние, отмеченное чертой, а поверх всего размашистая цифра, значения которой я так и не узнала, потому что Кок уже говорил дальше.

— Замочите семя на сутки. Не двое, иначе оно задохнется. Кладите по два в одно место, а после того, как выйдет второй настоящий лист, оставляйте лучший.

— А второй?

— Второй вон, — не допускающим возражений тоном ответил Кок и сурово на меня посмотрел. — Вот тут вас и подведут. Вы поручите это человеку, вернетесь к вечеру и обнаружите, что свекла стоит гуще, чем стояла утром, а человек будет совершенно доволен собой. Не со зла, графиня. Просто хороший росток выдернуть жалко, а через месяц из этой жалости вы получите вдвое больше ботвы и вдвое меньше корня.

Я потянулась за чашкой, и за столом на несколько секунд стало тихо. Этой паузы, видимо, и ждал Эдмунд: он сидел на дальнем конце стола, выпрямившись сильнее обычного, и время от времени поглядывал в нашу сторону, но всякий раз, когда Кок продолжал говорить, снова принимался за завтрак. Я знала, чего он ждал, еще со вчерашнего вечера, когда они с Уильямом слишком старательно обходили разговор о деньгах.

— Миледи, — начал наконец Эдмунд. — Мы посчитали.

— Слушаю, сэр.

— Вчера мы вернулись к обеду и получили по полтора пенса. Сегодня мы останемся до темноты.

— Следовательно?

— Следовательно, четыре пенса. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы Финч. — Каждому.

— Каким образом из полутора получилось четыре?

— Мистер Кок сказал, что пересеять поле стоит двенадцать фунтов.

— Так вы спасаете мои двенадцать фунтов? — Я едва удержалась от улыбки. — Три пенса.

— Три пенса, — согласился Эдмунд и, чуть помедлив, уточнил: — Каждому.

— Хм... сдались без единого выстрела, — заметил Артур из-за газеты. — В вашем возрасте, сэр, я выторговал бы шесть.

— Милорд, а вам бы дали?

Артур опустил газету и посмотрел на него.

— Разумеется, нет.

— Тогда я лучше возьму три.

Когда Эдмунда увели собираться, Шарлотта протянула руку через стол, забрала у Кока свой блокнот и обратилась к нему деловым тоном, который обычно приберегала для подрядчиков.

— Мистер Кок, вчера вы спрашивали старые книги. Я их нашла. Урожаи записаны с девяносто третьего года, но только общие по поместью, без разбивки по полям.

— Скверно.

— Я тоже так решила. — Шарлотта раскрыла книжку. — Поэтому хотела спросить, как ведете записи вы.

Кок положил карандаш, покосился на исчезнувший из-под его руки блокнот и без всяких церемоний придвинул к себе хозяйственную книгу.

— Покажите.

Он успел просмотреть всего две страницы, когда начал задавать вопросы: отдельно ли записывали пшеницу и ячмень, отмечали ли, что росло на поле в предыдущем году, считали ли урожай с акра или только общий сбор. Шарлотта отвечала, время от времени отвоевывала книгу обратно, чтобы найти нужную запись, Кок тут же забирал ее снова, и довольно скоро стало ясно, что ближайший час они прекрасно обойдутся без меня.

— Я поеду с вами, — вдруг объявила Шарлотта, поднимаясь из-за стола. — Мне все равно нужно увидеть поля, иначе половина этих записей для меня ничего не значит.

— Превосходно. Берите книгу. — Кок повернулся ко мне. — Графиня, а вы?

— А я обещала доктору Моррису приехать к нему.

— Значит, свеклу вы увидите к вечеру, — заключил он и снова повернулся к Шарлотте. — Мисс Фрейзер, записывайте. Начнем с того, чего делать не следует.

С этими словами Кок поднялся из-за стола и направился к двери, продолжая что-то говорить Шарлотте уже на ходу. Та поспешила за ним, прижимая к себе книгу, и через несколько секунд их голоса стихли в коридоре.

Артур дождался, пока дверь за ними закроется, и только тогда сложил газету.

— Ловко.

— Не понимаю, о чем вы.

— Моя жена отдала мистеру Коку своего секретаря и покинула поле боя прежде, чем он успел заметить подмену. Я бы восхитился, если бы не подозревал, что рано или поздно вы с такой же легкостью оставите ему меня.

— Вас будет значительно труднее выдать за секретаря, — подмигнула я Артуру, поднимаясь из-за стола. Он на мгновение замер, явно не ожидав от меня подобной вольности, потом довольно хмыкнул и снова развернул газету.

Выйдя из столовой, я велела Фентону передать Дику, чтобы он сопровождал мальчишек в поле и глаз с них не спускал. А через полчаса я уже ехала с Раддом в город.

— Мистер Моррис говорил вам, что ему нужно?

— Котел для белья.

— Котел, — повторил Радд и замолчал, глядя в окно.

Я слишком хорошо знала это молчание: где-то за ним уже появлялись размеры, трубы, топка и еще две-три вещи, о которых Моррис пока даже не подозревал. Поэтому следующие четверть часа в карете было почти тихо.

Утренний торг с Эдмундом напомнил мне о другом деле, законченном всего несколько дней назад. Поверенный из Бата все-таки приехал в пятницу и провел с Артуром почти полдня. К вечеру завещание было переписано и подписано при двух свидетелях, копию отправили Финчу, и теперь, если Эдмунду когда-нибудь понадобится опекун, мои права были закреплены на бумаге, а не существовали лишь в виде молчаливого согласия всех обитателей дома...

За этими мыслями дорога прошла почти незаметно. Сначала за окном еще мелькали живые изгороди и поля, потом между ними стали попадаться сады, первые ограды и дома, а вскоре за поворотом открылся городок — сразу весь, от церковной башни до двух рядов домов вокруг рыночной площади.

Лечебный дом стоял на месте старого склада, боком к площади, и за те недели, что я его не видела, успел заметно перемениться. Прежнюю кровлю сняли, новую уже крыли черепицей, оставив до конька футов десять; окна первого этажа пробили заново и вставили стекла; двор обнесли, у ворот сложили штабель леса под парусиной. Известковая пыль лежала на всем, до чего успела добраться, включая ноги двух кур, которые при нашем появлении немедленно скрылись под телегой.

У крыльца стояли двое.

Морриса я узнала сразу. Второго видела впервые: мужчина лет пятидесяти пяти в темном сюртуке, который чистили гораздо чаще, чем чинили, с саквояжем у ног. Он повернулся на стук колес, и Моррис, тоже заметив карету, сказал ему несколько слов. Тот ответил коротко и наклонился за саквояжем.

Я вышла из кареты.

— Миледи, — Моррис шагнул навстречу. — Позвольте представить мистера Пиви. Он ведет практику в здешних местах.

Пиви снял шляпу и поклонился с безупречной учтивостью, оставившей, однако, очень мало места для радушия.

— Ваше сиятельство.

— Мистер Пиви.

— Должен признать, графиня, дом получается превосходный. Сухой, теплый, с хорошими постелями. Больным здесь будет удобно.

— Я на это надеюсь.

— Можете не сомневаться. — Пиви надел шляпу. — Прошу меня простить, миледи, но меня ждут у Феллоуза за Кроссингом. Мальчик третий день в горячке. Имею честь.

Он сел в двуколку, явно пережившую не одну зиму под открытым небом, и уехал, не оглянувшись.

— Чем я ему не угодила? — спросила я Морриса, провожая двуколку взглядом.

— Ничем, миледи. В том и беда. — Моррис потер переносицу. — Тридцать лет он здесь один. Выезжает с рассветом, ночует где придется, половину жизни провел в седле между фермами. А теперь в городе стоит каменный дом с постелями и сиделками, и вдобавок появился человек из Лондона, которого привезли сюда господа. Больные, за которыми Пиви прежде тащился восемь миль, теперь сами приходят сюда.

— Значит, ему стало легче.

— Значит, у него стало меньше работы, — ответил доктор и направился к дому. — Прошу, миледи. Я покажу, что уже сделано.

Моррис провел нас внутрь. Готова была пока только западная половина. Внизу отвели две комнаты под прием: в одной стояли стол, скамьи вдоль стен и запертый шкаф, во второй — только умывальный таз на подставке.

Осмотрев обе, мы подошли к подножию лестницы, собираясь подняться, но пришлось посторониться: сверху спускался мальчик с кувшином. Придерживаясь левой рукой за стену, он дошел почти донизу и на предпоследней ступени остановился, чуть повернув голову.

— Здравствуйте, миледи.

— Здравствуй, Абель. Как ты меня узнал?

— По карете, — сказал он. — У вас передняя ось поет. Ее смазать бы.

За моей спиной Радд издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

— Я передам кучеру. Как ты поживаешь?

— Хорошо, миледи. — Он перехватил кувшин поудобнее. — Только полотно нынче дурное принесли, новое. Я мистеру Моррису говорил. Из нового корпия жесткая выходит, комками, а надо стираное, мягкое, чтоб нитка сама шла. У нас в приходе бабы старые простыни на тряпки режут, так я и говорю: пусть отдают сюда, им же все равно.

— Я скажу миссис Бакстон, она соберет по дому.

— Вот это дело. — Абель удовлетворенно кивнул. — А бинты мне мотать не дают, покуда те не перестираны. Я бы уж намотал.

— Ступай, Абель, — сказал Моррис. — Тебя во второй ждут, вода стынет.

Мальчик двинулся дальше, свернул в коридор и пошел по нему уже не касаясь стены.

Глядя ему вслед, я невольно вспомнила, каким он был еще несколько месяцев назад: ершистым, запуганным тетфордским мальчишкой, ослепшим после того, как заглянул в бочку с известью. Теперь он распоряжался, какое полотно годится на корпию, требовал сперва выстирать бинты и уже знал, где раздобыть старые простыни получше новых.

— Смышленого парня вы мне привели, миледи, — сказал Моррис, когда мы поднялись. — Признаться, поначалу я не знал, что с ним делать. А третьего дня утром он сказал мне, что во второй опять жар. Я спросил, с чего взял. Говорит, ночью больной не спал, ворочался и дышал часто. И оказался прав. Я бы заметил только к полудню, когда пришел на обход.

Он открыл ближайшую дверь, пропуская нас вперед.

Наверху было шесть постелей, по три в каждой из двух комнат. Обе выходили окнами во двор; створки сейчас стояли открытыми, и сквозняк шевелил край простыни на ближайшей кровати.

— Вы разделили больных.

— Разделил, миледи. Я достаточно походил по лондонским госпиталям, чтобы не желать устраивать здесь то же самое. Двадцать коек в одной палате, появляется один горячечный — и через несколько дней слегают еще трое. Отчего это происходит, я вам не скажу, но видел такое достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Когда закончим восточную половину, выгорожу еще одну комнату отдельно для горячечных и тех, у кого раны начинают портиться.

Радд, до сих пор молча осматривавший стены и окна, постучал костяшками пальцев по откосу, заглянул под подоконник и наконец повернулся к Моррису.

— Ну а котел?

— Внизу. Идемте, покажу.

Моррис повел нас обратно по лестнице.

— Мне нужно, чтобы белье и корпию вываривали. Сейчас их стирают, полощут и сушат, но этого мало. Я хочу, чтобы после стирки все держали в кипятке, долго, а потом сушили под крышей, а не развешивали по кустам.

— Для этого вам нужен котел.

— Я тоже так думал. А потом вспомнил Хавершем-холл. Там воду не таскают через весь дом всякий раз, когда она нужна. Вот я и решил сначала показать все вам, прежде чем велеть каменщику складывать новую топку.

— Разумно.

Прачечная находилась за кухней, в низкой пристройке с отдельной дверью во двор. Внутри было сыро и тепло; каменный пол уходил к сточной канавке посередине, в углу стоял медный котел на кирпичном основании, почерневший снизу от огня, а возле стены на козлах лежало длинное деревянное корыто.

Радд обошел котел, присел перед топкой, заглянул внутрь, затем поднялся и провел ладонью по стене над ним.

— Воду откуда носят?

— Из колодца. Он во дворе.