Сахарная империя. Право сильного

— Весна и правда сухая, — заметил Моррис. — Я двадцать лет записываю, когда начинаются весенние лихорадки, и нынче они появились недели на три позже. Не потому, что люди вдруг сделались здоровее, а потому, что в низинах меньше воды.

— Выходит, Моррис, хорошая канава лечит лучше половины ваших порошков.

— Совершенно согласен, милорд. И обходится дешевле, чем, вероятно, и объясняется упорство, с которым ее никто не желает копать.

— Если сухая погода простоит до июня, — сказала Шарлотта, — с сеном зато выйдет хуже. Первый укос будет коротким, а к осени цены поднимутся.

— Тогда надо договариваться с Уэйтами сейчас, пока они не пришли к той же мысли, — решила я. — И заранее посчитать, сколько оставим себе.

От сена перешли к дренажу, потом к дороге и барже. Лакей наконец перестал путать стороны, а когда поставил перед Артуром тарелку чуть дальше, чем полагалось, Фентон негромко сделал ему замечание. Я невольно улыбнулась: по крайней мере, здесь все понемногу возвращалось на свои места.

После обеда Артур удалился отдыхать, сообщив об этом с такой обреченностью, словно Моррис приговорил его провести в спальне не два часа, а остаток жизни.

А мы с Шарлоттой вернулись в кабинет и просидели там до тех пор, пока Фентон не появился в дверях и не сообщил, что стол накрыт.

Ужинали втроем: Моррис уехал сразу после обеда, Радд не вернулся. Артур, по его собственному мнению проведший в постели едва ли не весь день, был оживлен сверх обыкновения и за четверть часа успел высказаться о вреде постельного режима, о безжалостности докторов, отнимающих у стариков последние удовольствия, и о том, что человек, которого лечат водой, вправе требовать возмещения в иной форме. Возмещение он назвал сразу, как только убрали со стола.

Фентон принес карты, поставил свечи и перед уходом задержал на хозяине такой внимательный взгляд, что Артур дождался, пока дверь закроется, и только тогда вздохнул.

— Еще день, и Питерс с Фентоном начнут считать мои вдохи.

— После вчерашнего имеют право.

— Я тоже вчера присутствовал и потому считаю себя наиболее пострадавшей стороной.

Первую партию он выиграл без особого труда. Я пропустила терц, затем позволила ему объявить квинту и только тогда поняла, что почти не слежу за картами. Забирая очередную взятку, Артур посмотрел на меня.

— Вы играете отвратительно. Либо мне действительно удалось помолодеть лет на двадцать, либо вы думаете о Кэлвертоне.

— О Кэлвертоне. Если Уолтер кажется слишком очевидным объяснением и потому мы ему не доверяем, тогда что связывает Кэлвертона с Хавершемами? Что, если он не племянник Гербакл, а сын?

Артур медленно положил карту на стол.

— Катрин, прежде чем вы продолжите, я хотел бы знать, насколько глубоко собирается пасть ваша мысль.

— Ему около тридцати. Гербакл прожила здесь сорок лет.

Несколько секунд Артур молчал, а потом рассмеялся.

— Я чрезвычайно польщен. Признаться, Катрин, не ожидал, что вы приписываете моей молодости столь богатую событиями биографию.

— Значит, нет?

— Значит, нет. Миссис Гербакл никогда не вызывала во мне чувств, результатом которых мог бы стать темноволосый джентльмен с двумя выходами из комнаты. Память мужчины в подобных вопросах несколько надежнее, чем принято думать.

Я вернулась к прежней мысли.

— Тогда Уолтер опять остается самым простым объяснением.

— И потому пока лучшим. В любом случае вчера мы отняли у Кэлвертона главное преимущество. Он потратил месяцы на то, чтобы завести своего человека в нашем доме, а лишился его за один вечер. Цена оказалась довольно умеренной: я упал со стула, вы не спали ночь, а Моррис впервые за тридцать лет испугался кустов возле дороги.

— Вы говорите об этом, будто мы разыгрываем партию.

— А что же это еще? Только в этой партии мы пока даже не знаем, кто сидит напротив. В пикете с этим, по крайней мере, проще. Кстати, о картах: вы уже вторую минуту держите четырнадцать от королей и продолжаете смотреть на меня так, словно пытаетесь вычислить родословную Кэлвертона. Это уже не рассеянность, а оскорбление игры.

Я опустила глаза.

— Четырнадцать.

Артур посмотрел на свои карты, с неудовольствием сбросил и покачал головой.

— Женщина, способная забыть о такой комбинации из-за несуществующего бастарда, представляет большую угрозу Хавершемам, чем я предполагал.

Четырнадцать от королей решили дело: вторую партию он проиграл, немедленно потребовал реванша и, получив отказ, заметил, что человек, умерший накануне, вправе рассчитывать хотя бы на снисхождение за карточным столом. На этом мы и разошлись.

Дорогие читатели!

Предупреждаю заранее: в эту субботу продолжения не будет. Знаю, что совсем недавно уже выпадала из привычного графика, и очень не хотелось снова делать паузу. Но иногда реальная жизнь совершенно не интересуется нашими планами и расписанием (

Со следующей недели надеюсь вернуться к обычному графику.

Спасибо, что ждете, читаете и остаетесь со мной.

С уважением, Юлия

Глава 11

— Растирайте, графиня, растирайте. Земля еще никого не испортила, в отличие от денег.

Мистер Кок стоял посреди вспаханного поля, и протягивал мне горсть земли. Его сюртук, зеленоватый от времени и выгоревший на плечах, годился скорее для управляющего, чем для одного из богатейших землевладельцев Норфолка, но самого хозяина это, кажется, нисколько не занимало.

Я сняла перчатку, приняла землю и растерла ее между большим и указательным пальцами. Она была холодной, влажной и быстро распалась, оставив на коже сероватые крупинки.

— Ну? — потребовал Кок.

— Сыровата.

— Сыровата, — одобрил он. — Еще.

Я растерла остаток сильнее.

— Много песка. И не лепится.

— Вот! — Кок хлопнул ладонью по бедру, подняв с полы сюртука пыль. — Не лепится. А значит, ничего вам здесь не удержит: ни воду, ни навоз, ни, простите великодушно, ваше терпение. Все, что вы внесете сверху, уйдет вниз, к глине, а через три года вы будете стоять на этом самом месте и бранить семена. Совершенно напрасно, замечу. Семена ни в чем не виноваты.

Он забрал у меня остаток земли, снова растер, поднес к носу и понюхал. Я посмотрела на него, но спрашивать не стала. За утро я уже успела понять, что мистер Кок рано или поздно объясняет все сам, причем обычно гораздо подробнее, чем его просили.

— Мергель, — объявил он, стряхивая землю с ладони. — Вам нужен мергель. И нужен он был позавчера.

Мы провели на поле уже больше часа. За это время я успела узнать, что землю здесь пахали слишком мелко, навоз вывозили поздно, канаву у северной межи следовало углубить еще лет пять назад, а человек, решивший оставить в изгороди три старых вяза, вероятно, никогда не пытался выращивать что-либо сам. Мне оставалось в основном слушать и время от времени успевать задать вопрос прежде, чем Кок переходил к следующему предмету.

В Хавершем он приехал накануне под вечер. Дорожная карета остановилась перед крыльцом, заметно просев на рессорах, и причина обнаружилась прежде, чем сам гость успел войти в дом: вслед за ним начали выгружать два мешка семян его лучшей пшеницы, три книги, короб с образцами почвы из его собственных владений и еще несколько свертков, назначение которых я так и не успела выяснить. Последним выбрался мистер Хатчинс — молчаливый человек, исполнявший при Коке обязанности то ли управляющего, то ли памяти, поскольку хозяин обращался к нему всякий раз, когда требовались дата, цифра или фамилия.

Фентону Кок с порога сообщил, что церемонии ему не нужны, чай — нужен, а еще ему хотелось знать, далеко ли находится поле.

Поле находилось в двух милях, и к нему мы выехали с рассветом. Когда карета остановилась у живой изгороди, солнце уже поднялось над вязами, и впереди открылись четыре наших поля.

Эдмунд и Уильям тоже были с нами. С тех пор как началась пахота, мои поездки в поля неожиданно вошли и в их распорядок, и едва карета остановилась, оба первыми выбрались наружу и побежали вдоль изгороди к работникам.

Кок проводил их взглядом и тут же остановился. На ближнем поле, куда направились мальчики, две лошади медленно тянули плуг по свежей борозде. За плугом шел Хэйзел, старший из наших пахарей. Ему было около пятидесяти, и за те дни, что я его знала, мне ни разу не удалось понять по его лицу, доволен он, сердит или просто хочет есть. Чуть подавшись вперед, он вел плуг по борозде; лошади шли спокойно, почти без понуканий. Увидев нас, Хэйзел приподнял голову, коротко кивнул и довел борозду до конца.

— Две лошади и один человек... идемте! — скомандовал Кок, свернул с дороги и, не дожидаясь меня, зашагал через пашню.

Я посмотрела на него, не понимая, что именно его так обрадовало, но последовала за ним.

— Один пахарь, — повторил Кок и указал тростью на удаляющуюся упряжку. — Ни мальчишки впереди, ни второго человека возле лошадей. Графиня, вы понимаете, что сейчас видите?

— До этой минуты я была уверена, что на плуг.

Кок снисходительно качнул головой.

— На норфолкский плуг. Легкий, колесный, с отвалом, который выворачивает пласт вместо того, чтобы заставлять пахаря делать это собственной спиной. Один человек, две лошади — и посмотрите на него. Он идет за плугом, а не висит на нем, не тащит его, не проклинает Господа за сотворение тяжелых почв.

Хэйзел как раз развернул лошадей и пошел обратно.

— А теперь представьте такую же борозду в Суссексе, — продолжал Кок. — Шесть волов. Двое людей. Причем один из двоих нужен главным образом затем, чтобы первые шесть не отправились каждый по собственным делам.

Я невольно оглянулась на нашу пару.

— Шесть?

— Шесть, графиня. Видел собственными глазами в прошлом году и до сих пор не вполне оправился.

Он немного помолчал, наблюдая, как лемех входит в землю.

— Знаете, как назвали этот плуг, когда я впервые привез его в Лондон и показал одному весьма уважаемому обществу?

— Боюсь предположить.

— Перочинным ножиком, который тащит кролик.

Хэйзел кашлянул в кулак, пряча улыбку, но Кок все равно ее заметил.

— Смейтесь, сэр. В Лондоне смеялись куда громче. Двадцать лет прошло, а я все еще рассказываю эту историю. И намерен рассказывать дальше. Теперь этот кролик кормит половину графства, а господа, которые тогда острили, покупают мою пшеницу.

Он подождал, пока плуг минует нас, и пошел вдоль свежей борозды. Я двинулась рядом. Земля под ногами пружинила, каблуки проваливались, и через несколько шагов пришлось подобрать юбку выше.

— Сколько ваш пахарь проходит за день?

— Около акра. Если земля хорошая — немного больше.

— Акр. Для этой почвы недурно. У меня выходит акр с четвертью, но земля легче. — Он снова посмотрел на пахаря. — Кормите его хорошо.

— На еде для работников я не экономлю.

— И правильно. Лошадей кормить почему-то помнят все. Человек за плугом за день расходует сил не меньше иного солдата на марше, однако стоит ему сесть за стол, как хозяин вдруг начинает размышлять о бережливости. Посадите пахаря на хлеб с сыром — получите три четверти акра вместо одного.

Последние его слова почти заглушил треск, донесшийся с дальнего края поля. Следом закричали мальчишки, и над бороздами разом взметнулась стая грачей. Лошади Хэйзела вскинули головы, Кок остановился и обернулся.

По пашне к нам бежали двое. Впереди, высоко поднимая колени и размахивая трещоткой, несся Эдмунд, за ним старался не отстать Уильям. Над бороздами уже взлетали грачи; стая поднялась черной россыпью, покружила над мальчишками и с сердитым граем потянула к дальним вязам.

— Ага, — произнес Кок, проследив за ними. — Сторожа.

Эдмунд добежал первым и остановился перед нами, тяжело дыша. Сапоги и чулки были забрызганы грязью почти до колен, волосы растрепались, а в руке он сжимал трещотку, которую Радд сделал ему два дня назад из двух дощечек и куска ясеня. За эти два дня возненавидеть изобретение успели все в доме, включая собак и котов.

— Их там штук тридцать было, сэр, — доложил Эдмунд Коку, с которым успел познакомиться накануне за ужином и с тех пор явно считал старым знакомым. — Они садятся прямо на борозду и вытаскивают зерно.

— Именно вытаскивают, — подтвердил Кок. — Грач безошибочно знает, где лежит зерно, и ему для этого не требуется ни плана, ни землемера. Так вот, господа сторожа. У меня в Холкеме за такую работу платят. Три пенса в день мальчику, который выходит с рассветом и остается до темноты. И это, уверяю вас, самые выгодные три пенса из всех, которые я трачу: пересеять поле обходится мне в двенадцать фунтов, а всходит после второго сева все равно хуже.

Эдмунд немедленно посмотрел на меня с явственно проступившим деловым интересом.

— Если вы намерены оставаться здесь до вечера, получите три пенса, — сказала я. — Если вернетесь к обеду, полагаю, полутора будет достаточно.

Он переглянулся с Уильямом. Судя по скорости, с которой состоялось совещание, вопрос уже был решен.

— Полтора нас устроит, миледи.

Через минуту оба снова бежали к дальнему краю поля, а трещотки заговорили прежде, чем мальчишки успели добраться до грачей.

Мы тем временем дошли до конца борозды, выбрались на межу и повернули обратно. Кок некоторое время молчал, глядя себе под ноги и осторожно выбирая, куда поставить сапог. Я уже начала надеяться, что он исчерпал хотя бы одну из занимавших его тем, когда он заговорил снова:

— Теперь о деле, графиня. Я все-таки приехал не любоваться вашими грачами. Вы писали, что собираетесь сеять свеклу. Много свеклы. Извольте объяснить, какую и зачем.

— Кормовую. Для скота.

— Мангель-вурцель?

— Она самая.

— Похвально. Немцы привезли ее в Англию лет пятнадцать назад, первые десять лет над ней смеялись почти так же усердно, как над моим плугом. Теперь перестали. Скот ее ест охотно, зимой она лежит в яме до марта, а корова на ней дает молока больше, чем на репе. Сколько вы собираетесь засеять?

Я назвала площадь.

Кок сделал еще шаг и остановился.

— Сколько?

Я повторила.

Он посмотрел сначала на меня, потом на поле, словно мысленно еще раз прикинул его размеры.

— У вас нет столько скота, графиня.

— Пока нет.

— И через два года не будет.

— Посмотрим.

Кок тронулся дальше. Несколько шагов он прошел молча, постукивая тростью по краю борозды.

— Я не стану спрашивать. Всякий раз, когда я приставал к человеку с вопросом, зачем ему понадобилось затевать нечто непонятное мне, в ответ я получал вежливую ложь и только портил себе удовольствие. Сейте вашу свеклу. Если через три года окажется, что вы знали нечто, чего не знал я, приеду снова. И тогда вы мне все расскажете — победители обыкновенно гораздо откровеннее.

— Договорились.

— Но за севом я прослежу сам, — прибавил он, не дав мне насладиться легкостью одержанной победы. — Иначе вы посеете ее так, как здесь принято: вразброс. Половина достанется грачам, а вторую вы не сможете как следует прополоть, сколько бы ни платили вашим сторожам.

Этим дело не закончилось. Напротив, как вскоре выяснилось, оно только начиналось. И к трем часам пополудни Кок успел провести меня по всем четырем полям. На каждом он останавливался, втыкал трость в землю, иногда приседал и растирал почву в ладони, расспрашивал, что здесь росло год назад, два, три, и ответы нравились ему все меньше.

На четвертом поле он наконец выпрямился.

— Ячмень. До этого ячмень. И перед ним опять ячмень. — Кок оглядел пашню. — Графиня, вашу землю сорок лет мучили одной культурой и полагали, что она обязана это терпеть. Земля не лошадь, она не жалуется. Она просто перестает родить, а потом хозяин удивляется, куда делся урожай.

— Здесь оставляли пар.

— Пар!

Кок остановился так резко, что мне пришлось сделать еще шаг и вернуться.

— Вот это слово я слышу всякий раз, когда землевладелец желает придать своему бездействию вид разумного хозяйствования. Поле лежит год, зарастает дурной травой, не приносит ни пенни, а хозяин ходит вокруг и уверяет соседей, что земля отдыхает. Она не устала, графиня. Ей нечего есть.

— И что вы предлагаете?

— То же, что предлагаю всем последние сорок лет. И что добрая половина из них по-прежнему отказывается делать.

Он воткнул трость в землю и загнул первый палец.

— Первый год — репа. Ряды проходят мотыгой, сорняк не успевает поднять головы. Осенью выпускаете овец: они едят репу прямо здесь и одновременно возвращают полю часть того, что взяли. Второй год — ячмень, а вместе с ним подсеваете клевер и райграс. Третий — клевер. Косите на корм, остальное стравливаете скоту. Четвертый — пшеница.

Загнулся четвертый палец.

— И вот тогда получите пшеницу, какой на этом песке давно не видели. После нее снова репа, и все начинается сначала.

— И земля не истощается?

— Напротив, богатеет. Скот кормит землю, земля кормит скот, а хозяин, если ему хватает здравого смысла не мешать обоим, получает доход. Никакого пара. Поле работает все четыре года и все четыре года получает что-нибудь взамен.

Кок выдернул трость и некоторое время счищал с наконечника налипшую землю.

— Когда я принял Холкем, мне говорили, что пшеница там не растет. Песок. Бесполезно. Не пробуйте. Теперь я отправляю пшеницу в Линн баржами. Никакого чуда здесь нет, графиня. Я двадцать пять лет кормил землю и наконец приучил ее кормить меня.

— А мергель?

— Мергель позволяет проделать часть работы быстрее. И значительно дороже.

Он снова ткнул тростью под ноги.

— Здесь, футов на шесть-восемь ниже, должна лежать известковая глина. Роете ямы, поднимаете ее наверх, развозите по полю — восемьдесят возов на акр, иногда сто. Песок становится тяжелее, лучше держит влагу и навоз. Одной такой работы хватает лет на двадцать. Стоит безумных денег, в первый год почти ничего не возвращает, поэтому за нее берутся главным образом дураки вроде меня.

Он взглянул в сторону низины, где за изгородями терялась дорога к каналу.

— Но у вас, как мне сказали, теперь есть канал.

— Восемь миль. Средний шлюз готов, нижний должны закончить к осени.

— Тогда вам повезло. По воде мергель обойдется в несколько раз дешевле, чем подводами. Ищите яму поближе к берегу и копайте.

На этом Кок мог бы остановиться, но, как я уже успела понять, остановка вообще не входила в число его достоинств. И пока мы возвращались к первому полю, я узнала, почему сеять следует рядами, а не вразброс; чем лестерский баран может улучшить норфолкское стадо и почему человек, начинающий возражение словами «у нас так не принято», чаще всего уже проиграл спор, хотя сам об этом еще не подозревает.

Обратно в Хавершем-холл мы отправились шагом. Кок отказался садиться в карету и ехал рядом верхом: из кареты, объявил он, ничего не видно, тогда как с лошади можно заглянуть через любую изгородь. Возможностью он пользовался без стеснения. У одного поля оказались запущены канавы, на другом скот пустили слишком рано, третье было засеяно так редко, что Кок долго смотрел на него через изгородь, а потом заметил, что хозяин, вероятно, рассчитывает собрать урожай с помощью одной лишь веры в Провидение.

Эдмунд и Уильям сидели у открытого окна и слушали. После целого дня в полях я ожидала, что хотя бы они устанут от земледелия, но у следующей изгороди Эдмунд высунул голову наружу.

— А здесь что не так, сэр?

Кок придержал лошадь и посмотрел туда, куда показывал мальчик.

— Здесь? Пока ничего. Но если хозяин еще неделю не прочистит канаву, вон та низина превратится в пруд.

Уильям немедленно перебрался ближе к окну.

— Там уже вода.

— Именно.

Этого оказалось достаточно. Теперь возле каждой второй изгороди мальчики требовали заключения, и Кок отвечал им так же серьезно, как отвечал мне. К воротам Хавершем-холла я подъехала с твердым намерением хотя бы час не слышать ни о дренаже, ни о ячмене, ни о том, сколько навоза требуется акру хорошей земли. Но Эдмунд и Уильям, судя по всему, могли продолжать до ужина.

У крыльца они выбрались из кареты следом за Коком и увязались за ним в дом, все еще обсуждая канаву, которую мы проехали последней. Я задержалась во дворе, пока слуга снимал с запяток корзину с образцами земли, и только тогда сообразила, что Артур нас не встречает.

Фентон сообщил, что его сиятельство отправился на дальний выпас посмотреть овец. Я даже переспросила. Последний раз Артур проявлял личный интерес к овцам еще зимой и с тех пор предоставлял им существовать без своего участия. К проповедям он относился примерно так же: признавал их необходимость, пока от него не требовалось присутствовать.

За час до ужина он все-таки вернулся, но увидеть его мне не удалось. Сначала Артура перехватил мистер Брэм, привезший какие-то бумаги, потом у Артура разболелось колено, а когда я послала узнать, не желает ли он чаю, выяснилось, что он заперся в библиотеке и просил его не беспокоить.

К половине седьмого отступать ему стало некуда.

Он вошел в столовую последним, опираясь на трость чуть сильнее обычного, занял свое место во главе стола и оглядел собравшихся. На Коке его взгляд задержался на секунду дольше.

Стол и в самом деле собрался полный. Кок успел вымыться и переодеться, хотя старый сюртук, в котором он приехал вчера, почему-то снова оказался на нем. Радд явился прямо от канала и успел только привести в порядок руки и волосы. Моррис сидел рядом с Шарлоттой, а я заняла свое обычное место напротив Артура.

Миссис Бакстон, узнав, что в доме гость, превзошла себя. После супа из молодой крапивы подали палтуса под устричным соусом, затем седло барашка со спаржей, голубей, а завершил все крыжовенный крем. Попробовав его, Кок отложил ложку.

— Вот ради этого, милорд, и стоит разъезжать по чужим домам. У вас превосходная кухарка. Надеюсь, вы ей об этом говорите.

— Я говорю это ее счетам, — отозвался Артур. — Они имеют удовольствие слышать меня гораздо чаще.

Кок засмеялся, но слово «счета», кажется, напомнило ему о чем-то другом.

— Кстати, милорд. Объясните мне, почему вы столько лет сеете ячмень?

Я подняла глаза от тарелки. Артур поставил бокал на стол и с обычной любезностью повернулся к гостю.

— Не из желания вас уязвить, — продолжал Кок. — Мне действительно любопытно. Земля у вас не хуже моей, вода есть, рынок близко, а на некоторых полях я сегодня увидел ячмень там, где давно посеял бы пшеницу.

— Оттого, мистер Кок, что мой отец сеял ячмень, его отец сеял ячмень, и оба умерли в своих постелях. При нынешнем земледелии подобный исход следует считать веским доводом в пользу осторожности.

— Ваш отец, милорд, при всем моем почтении, сеял ячмень потому, что у него не было выбора. У вас он есть.

— У меня есть жена, мистер Кок. Это несколько сужает понятие выбора.

Кок расхохотался, и ближайшие бокалы отозвались тонким звоном.

— Хорошо сказано, милорд. Но заметьте: сейчас я говорю не с вашей женой, а с вами. Женщины, по моим наблюдениям, принимают новое куда охотнее. Им не приходится потом уверять соседей, будто они всегда собирались поступить именно так.

— Боюсь, вы оказываете графине опасную услугу, — заметил Артур. — Она провела с вами в полях целый день и до сих пор не сообщила мне, что именно я должен буду изменить. Я начинал надеяться, что мне удалось отделаться одним ячменем.

Кок рассмеялся и вернулся к барашку. Фентон тем временем сменил блюда, разговор на несколько минут ушел в сторону, но Кок, как выяснилось, о полях не забыл.

— Впрочем, ячмень — меньшее из ваших прегрешений. Меня куда больше занимают низины к востоку от дома. Почему их до сих пор не осушили?

Артур промокнул губы салфеткой.

— До сегодняшнего утра они прекрасно обходились без вашего неодобрения.

— Зато не обходились без воды. Я видел камыш у самой изгороди.

— И я его видел, — вмешался Моррис. — Только меня там больше интересуют дома за низиной.

Кок повернулся к нему уже без улыбки.

— Лихорадка?

— Уже была этой весной. Несколько случаев возле низины. Я много лет занимаюсь больными, и слишком часто встречал лихорадку в сырых местах, чтобы по-прежнему считать это совпадением.

— Вот вам еще один довод, милорд, — немедленно подхватил Кок. — Осушите низины и получите не только лучшую землю, но и более здоровых арендаторов.

Артур выслушал его до конца, а потом перевел глаза на меня. Я слишком хорошо знала этот взгляд и потому заранее приготовилась.

— Катрин, напомните, за что именно вы пригласили мистера Кока?

— За его познания в земледелии.

— Благодарю. Я начал подозревать, что целью было предоставить моему поместью возможность узнать обо всех своих недостатках прежде меня.

— Пока мистер Кок не сообщил ничего, чего нельзя исправить.

— Дорогая, именно это в вашем исполнении всегда обходится мне дороже всего.