Сахарная империя. Право сильного

Моррис, до этого невозмутимо занимавшийся ужином, поднял глаза.

— Его сиятельство несколько преувеличивает суровость моих предписаний.

Леди Уилкс, слушавшая их перепалку, засмеялась. Смех вышел прежний, звонкий, на всю столовую, но оборвался на середине так резко, что за столом на мгновение стало тихо. Она опустила глаза, поправила черную кружевную манжету и что-то тихо сказала Артуру. Он ответил ей так же, после чего подвинул к леди Уилкс блюдо с горошком и ободряюще улыбнулся.

Неловкую тишину первым нарушил Воронцов, спросив меня о Норфолке. Разговор довольно скоро дошел до Кока, и тут выяснилось, что граф побывал в Холкеме лет десять назад. Он помнил ячмень, помнил овец и, к моему удивлению, даже норфолкский плуг, о котором отзывался с тем же уважением, с каким Кок отзывался о нем сам.

— У вас, как я понял, мистер Кок провел неделю, — заметил он.

— Четыре дня.

— Это много. Меня он продержал на своих полях полтора дня, и я уехал с ощущением, что провел там месяц и что земля в России устроена совершенно неправильно.

— Он и нам сказал то же самое.

— Он говорит это всем, графиня. И почти всегда бывает прав.

Пока мы говорили, Эшворт почти не вмешивался в общий разговор. Он был внимателен к Воронцовой, которая отвечала ему с той же сдержанной любезностью, что и прочим, отдал должное барашку и вовремя поддержал Шарлотту, когда та рискнула заметить что-то о пошлинах на пеньку. Раз или два я ловила на себе его взгляд, но стоило мне поднять глаза, как он уже смотрел в тарелку или на говорящего.

К десерту разговор снова сделался общим. Подали клубнику и лимонное желе, леди Уилкс, заметно оживившаяся после недавней неловкости, оглядела стол и вдруг обратилась к Воронцовой:

— Вы не представляете, мисс Воронцова, как я рада, что вы здесь. Мне так хотелось показать вам моего Серого. Он, как вы, вероятно, слышали, с вашей родины.

Я уронила ложку в желе.

— Из России? — переспросила Воронцова.

— Голубой русский кот, его мне подарила графиня Хавершем. Мне рассказали, что их держат при дворе, а вывоз строжайше запрещен. Моряки из Архангельска рискуют головой… — Леди Уилкс оглянулась, и лицо ее просветлело. — Да вот же он!

Серый, по всей видимости, счел, что ужин затянулся, и явился напомнить о себе. Он сидел у порога столовой, дымчатый, крупный, и глядел на стол с совершенно царским безразличием.

Воронцова несколько мгновений молчала. Потом чуть подалась к отцу и едва слышно спросила по-русски:

— Разве в России есть такие коты?

— Не знаю, — так же тихо ответил Воронцов. — Я не был дома семнадцать лет, и в Архангельске не бывал ни разу. Но если леди Уилкс желает считать его русским, не вижу причин лишать ее этого удовольствия. Тем более сейчас.

И, прежде чем дочь успела что-нибудь ответить, обратился к леди Уилкс:

— Вам досталось редкое животное, миледи. Должен признаться, даже мне прежде не случалось видеть подобного.

Леди Уилкс просияла. А я вытащила ложку из желе, положила ее на край тарелки и с большим вниманием занялась клубникой. Русскую речь, звучавшую совсем рядом, я не слышала больше года, и сейчас мне понадобилось все умение держать лицо, чтобы не поднять глаз и ничем не показать, что я понимаю каждое слово.

Разговор за столом тем временем ушел от русских котов так же легко, как прежде пришел к ним. Когда подали последнее блюдо и мы поднялись из-за стола, дамы перешли в гостиную, мужчины остались в столовой, и еще некоторое время из-за закрытых дверей доносились их голоса.

Леди Джерси заняла место у камина, леди Уилкс устроилась неподалеку. Мы успели обменяться всего несколькими фразами, когда дверь столовой открылась и в гостиную начали входить мужчины. Воронцов появился одним из первых, но вместо того, чтобы направиться к дамам, задержался у двери, дождался Радда и остановил его прежде, чем тот успел пройти дальше.

— Мистер Радд, вы за ужином упомянули, что по дороге из Лидса у вас треснула ось. Скажите, отчего? Мне по роду службы приходится много ездить по Англии, и поломки в дороге случаются чаще, чем хотелось бы. Оси в особенности доставляют немало хлопот.

Радд, кажется, не ожидал, что граф запомнил такую мелочь.

— Железо, сэр. Кузнец в Тетфорде, что ее ковал, брал какое подешевле. В середине раковина была с горошину. Я ее видел на изломе.

— И какое следовало брать?

— Ваше, — сказал Радд.

Воронцов поднял брови.

— Русское, сэр. Которое идет из Петербурга с клеймом соболя. Лучше полосового железа к нам не приходит. В Шеффилде за него дерутся, а тут, в провинции, его и не видели, потому что дорого. Кузнец в Грантеме, что чинил нам ось, берег у себя в сарае две полосы как святыню и на мою ось дать не согласился, сколько я ни просил.

— Даже для кареты графини?

— Тем более для кареты графини. Сказал, соболь для дела, а не для того, чтобы возить его по английским дорогам. — Радд хмыкнул. — Я с ним был совершенно согласен, сэр.

Воронцов рассмеялся — коротко и совершенно искренне, так что леди Джерси даже обернулась от камина.

— Я непременно передам это в Петербурге. Там будет приятно узнать, что русское железо в Грантеме берегут усерднее, чем у нас. Но вот что мне действительно любопытно: вы сумеете отличить это клеймо от поддельного? Мне говорили, что в Гулле шведское железо продают под нашим соболем.

Этот вопрос окончательно избавил Радда от последних сомнений относительно серьезности намерений посла. Воронцов придвинул к окну кресло, Радд после недолгого колебания устроился на подоконнике, и очень скоро оба, кажется, забыли об остальных.

Когда ближе к концу вечера я снова обратила на них внимание, Радд уже чертил пальцем на запотевшем стекле какую-то схему, а Воронцов следил за его объяснениями с величайшим вниманием.

В это время как раз подали чай, и гости понемногу переместились от окон и камина к столу. Шарлотта взялась разливать, леди Джерси почти сразу завладела Артуром и Моррисом одновременно, что удавалось ей, по-видимому, без малейшего труда, а я, получив свою чашку, отошла к камину. Там меня и нашел Эшворт.

— Графиня.

— Лорд Эшворт. Надеюсь, вас хорошо устроили.

— Превосходно. Ваш дворецкий поместил меня в комнату с видом на пруд и предупредил, что по утрам туда ходят мальчики, но что шуметь им запрещено. — Он чуть улыбнулся. — Полагаю, это означает, что шуметь они будут.

— Полагаю, что так.

Некоторое время мы молчали. За моей спиной звякали чашки, с другого конца гостиной доносился голос леди Джерси, а у окна Воронцов по-прежнему беседовал с Раддом.

— Вы были в Лидсе, — сказал Эшворт.

— Мне казалось, это не тайна.

— Ни в малейшей степени. Ваш дворецкий сообщил об этом всем, кто спрашивал, где хозяйка, а спрашивали все. — Он смотрел на огонь. — В Лидсе, насколько мне известно, есть только одно, ради чего стоит проехать сто семьдесят миль в мае.

— Суконный рынок?

— И это тоже. — Он наконец повернулся ко мне. — Я не стану спрашивать, успешно ли вы съездили. Вы ответите, что превосходно, и я не узнаю ничего.

— Тогда о чем вы хотели спросить?

— Я хотел просить вас о разговоре. Не сегодня, — добавил он прежде, чем я успела ответить. — Завтра утром, если позволите. В любой час и в любом месте, которое вы сочтете удобным.

— Это касается того, о чем мы говорили в Гайд-парке?

— Отчасти. С тех пор многое сдвинулось.

— Завтра в десять. В библиотеке, — сказала я, сделав глоток чая.

— Буду.

Эшворт коротко кивнул и отошел к Шарлотте, как раз наливавшей себе вторую чашку. Через минуту они уже вернулись к пошлинам на пеньку, на которых остановились за ужином.

В гостиной становилось тише, и я заметила, что леди Уилкс опять замолчала. За ужином она почти вернулась к себе прежней, но теперь сидела чуть в стороне от остальных, и я подошла к ней.

— Пойдемте со мной.

Она поднялась без вопросов, словно ждала этого, и мы перешли в малую гостиную. Здесь горела одна лампа, окна стояли открытыми, и из парка тянуло сырой травой и сиренью, которая в этом году зацвела поздно. Леди Уилкс села в кресло у окна, сложила руки на коленях и некоторое время молчала, что за все время нашего знакомства случалось с ней, кажется, впервые.

Наконец она заговорила:

— Вы не спросили, почему я приехала, дорогая... Я уехала от сочувствия. Вы не представляете себе, что это такое. Каждое утро приезжают. Каждое утро кто-нибудь сидит в моей гостиной с таким лицом, словно пришел на похороны. Держат меня за руку. Говорят, что он был прекрасным человеком. Смотрят, заплачу я или нет, а когда я не плачу, уезжают и рассказывают, что я держусь удивительно, и в их голосе я слышу, что держусь я, по их мнению, чересчур хорошо. — Она перевела дыхание. — А если я вдруг засмеюсь, как сегодня за ужином, об этом узнает весь Лондон к вечеру следующего дня.

— Здесь не узнает.

— Здесь не узнает, — согласилась она. — Потому я и здесь. Хавершем — единственный человек на свете, который за два дня ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Он спросил, не холодно ли мне у окна, и велел подвинуть кресло. А вчера за картами сказал, что я играю так же скверно, как прежде, и что траур меня нисколько не исправил. — Она вдруг улыбнулась. — Я чуть не расцеловала его.

Я подошла к столику, налила ей немного кларета и протянула бокал. Леди Уилкс взяла его, но пить не стала.

— Уилкс не был прекрасным человеком, — сказала она. — Он был скучным и очень упрямым, он тридцать лет каждое утро читал «Морнинг Кроникл» от первой строки до последней и ни разу не согласился ни с одним словом. И я его, по-видимому, любила. Я поняла это только на третий день после похорон, когда за завтраком никто не бранил газету.

После этого она надолго замолчала. Из большой гостиной приглушенно доносились голоса, где-то в парке кричал коростель, а кларет в ее бокале так и остался нетронутым. Когда леди Уилкс снова заговорила, речь пошла уже о Лондоне. О том, что после Амьена все ринулись в Париж, что Голдсмид дает прощальный вечер перед отъездом в Брайтон и что леди Мельбурн, по достоверным сведениям, завела себе попугая, который говорит по-французски непристойности и, как утверждают, был куплен у одного разорившегося эмигранта вместе с его лексиконом. Это была почти прежняя леди Уилкс, только тише и медленнее, словно она заново училась говорить после длительной болезни.

В большую гостиную мы вернулись вместе как раз в тот момент, когда часы в холле пробили одиннадцать. Вечер наконец подходил к концу. Воронцовы поднялись первыми, вскоре за ними ушла леди Уилкс. Эшворт задержался с Артуром у камина, но ненадолго, и, проходя мимо меня в дверях, пожелал доброй ночи тем же тоном, каким говорил весь вечер. Артур ушел последним, опираясь на трость сильнее обыкновенного.

Я задержалась в гостиной, отдавая распоряжения Фентону на утро: завтрак на десять персон в девять, лошадей для графа, если граф захочет осмотреть поля, и карету для леди Джерси к полудню, как она распорядилась. Закончив, я взяла свечу и поднялась наверх.

На площадке второго этажа я уже собиралась свернуть к себе, когда заметила в галерее неподвижную фигуру. У высокого окна, за которым начиналось западное крыло, стояла леди Джерси — уже без драгоценностей, в шали поверх вечернего платья.

— Графиня. Я вас ждала.

— Вам нужно что-нибудь? Я пришлю горничную.

— Моя горничная уже отвоевала у вашего Питерса утюг, и на сегодня с нее довольно побед. — Она улыбнулась. — Нет. Мне хотелось сказать вам несколько слов без свидетелей, а в этом доме, как я убедилась за вечер, свидетели имеются даже в столовой. Особенно в столовой.

Я остановилась рядом с ней. Внизу лежал залитый луной парк, по гравию подъездного круга медленно шел ночной сторож с фонарем.

— Слушаю вас.

— Вы, должно быть, довольны, — сказала леди Джерси. — За одну зиму два ферзя и сколько-то пешек. Моя матушка до сих пор не встает с постели.

— Мне сказали, у нее мигрени.

— У нее превосходное здоровье, и вы это знаете не хуже меня. — Она сказала это без злости. — Не тревожьтесь, графиня, я не собираюсь вас упрекать. Матушка играла скверно, и я ей об этом говорила.

— Я не играю в шахматы, леди Джерси.

— Разумеется. Вы лишь очень удачно передвигали фигуры. — Она раскрыла веер, хотя в галерее было прохладно. — Любопытно другое: пока ферзи и пешки исчезали с доски, королю даже не пришлось пошевелиться.

— Какому королю?

— Ах, графиня, вы меня разочаровываете. У нас в Лондоне все играют в одну и ту же игру, и лишь немногие дают себе труд поднять глаза от собственных фигур. — Она чуть повела веером. — Одного отправили за море в знак высочайшего доверия. Другой бежал во Францию, не простившись с кредиторами. Третья лежит при задернутых шторах и не принимает даже дочерей. А кто-то не пошевелил пальцем и обнаружил, что доска очистилась сама собою.

— Вы говорите загадками, леди Джерси.

— Я говорю так, чтобы меня нельзя было повторить. — Она отвернулась от окна. — Вы сыграли превосходно, графиня. Жаль только, что не свою партию.

Она прошла мимо меня, но у своей двери задержалась, взявшись за ручку.

— Матушка моя тоже полагала, что играет свою.

Дверь за ней закрылась, и я осталась одна в галерее. Свеча в руке успела заметно оплыть, по обе стороны тянулись темные рамы, и Хавершемы смотрели на меня с портретов — три столетия людей, которые интриговали, стрелялись, разоряли соседей и покупали судей, как сказал однажды Артур. И ни один из них, насколько мне было известно, не ложился спать, не зная, чью партию он играет.