Сахарная империя. Право сильного

Через час с четвертью колокол ударил снова. Покупатели начали уходить. Я подождала немного, полагая, что это лишь перерыв, но служители уже собирали освободившиеся стойки и относили их к стенам.

— Все, миледи, — с улыбкой сказал Радд.

— Как все?

— Купили. Тут за это время тысяч на двадцать фунтов сукна продали. А кричали бы и торговались, как на Смитфилде, до вечера бы не управились.

Я не нашлась, что ответить. Еще четверть часа назад двор был заполнен людьми и сукном, а теперь стремительно пустел. Последние покупатели уходили через ворота, хозяева уносили непроданный товар, служители составляли стойки вдоль стены, и через несколько минут уже ничто не напоминало о том, какие деньги только что прошли через это место.

В Саутуорке я когда-то гордилась тем, что приучила миссис Хэнкок вести учет по сменам и теперь в любой момент могла сказать, сколько времени занимает та или иная операция. Здесь же целый город умудрялся продать главный свой товар за несколько минут, после чего торговцы, покупатели и служители расходились по своим делам с таким будничным видом, словно двадцать тысяч фунтов не успели за это время сменить хозяев...

Обратно в гостиницу мы не поехали. Холбек лежал за рекой, на южной стороне Лидса, и от суконного зала до мастерской Мюррея было не больше двадцати минут езды, поэтому Радд еще накануне распорядился, чтобы экипаж ожидал нас поблизости.

Стоило переехать мост, как город начал меняться. Сперва исчезли богатые лавки Бриггейта, дома сделались ниже и теснее, потом пропали даже редкие деревья, а еще через несколько улиц по обеим сторонам дороги уже тянулись одинаковые кирпичные дома, поставленные вплотную, спина к спине, без садов и почти без дворов. У одной колонки выстроилась очередь женщин с ведрами. Дальше, между домами, торчала фабричная труба, и черная копоть оседала прямо на крыши, белье и мостовую. В канаве вдоль дороги стояла вода такого цвета, какого вода, по моим представлениям, вообще не могла иметь.

Я проводила взглядом женщину, тащившую два полных ведра.

— Мистер Радд, сколько здесь живет людей?

— Не знаю, миледи. Много.

— А воду они все берут из таких колонок?

Радд некоторое время молчал, разглядывая уходящий назад ряд домов, и ничего не ответил, а я не стала спрашивать снова.

Уотер-лейн оказалась широкой улицей, протянувшейся вдоль канала. Здесь жилые дома почти исчезли, уступив место складам, литейным дворам и мастерским, а вскоре Радд постучал в переднюю стенку экипажа, кучер придержал лошадей, и я увидела здание, ради которого мы проделали сто семьдесят миль.

Вернее, пока еще половину здания. Посреди большого двора поднималась круглая кирпичная стена футов ста в поперечнике, опоясанная лесами примерно до половины высоты. Наверху работали каменщики, внизу подручные таскали кирпич и раствор, а рядом, в уже законченных корпусах, вовсю шла работа: оттуда тянуло угольным дымом и горячим железом, доносился мерный стук молотков, лязг металла и непрерывный гул машин.

Мэтью Мюррея нашли в конторе, примыкавшей к одному из готовых корпусов. Почему-то после знакомства с Брамой я ожидала увидеть такого же солидного мастера в летах, прекрасно знающего цену и себе, и собственному имени, но из-за стола мне навстречу поднялся крепкий мужчина лет тридцати семи, среднего роста, в сюртуке, который явно надели поверх рабочей одежды и притом совсем недавно. На пальцах и ладонях остались темные следы масла. Он заметил их одновременно со мной и поморщился.

— Прошу простить, миледи. — Схватив тряпку со спинки стула, он тщательно вытер руки. — Мне доложили, что приехала графиня Хавершем, и я, признаться, решил, что это розыгрыш.

Северный выговор у него был заметный, и скрывать его Мюррей, похоже, не собирался.

— Почему же непременно розыгрыш?

— Потому, что ко мне ездят суконщики, шахтовладельцы и стряпчие. Графини до сих пор не приезжали ни разу. — Он подвинул мне стул и только после этого взглянул на Радда. — Садитесь, миледи. И вы, сэр. Мы с вами, полагаю, не знакомы?

— Радд. Сэмюэл Радд.

Мюррей кивнул и вернулся за стол.

— Должен сознаться, ваше письмо я получил, миледи, и не ответил. Не из невежливости, просто не знал, что именно вам написать. Вы желаете говорить о приводной и подъемной машине для Норфолка. Машину я вам сделаю. — Он развел руками. — Только зачем было ехать сто семьдесят миль ради того, что можно уладить двумя письмами?

— Затем, что машина не единственное, ради чего я приехала.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тогда говорите.

Я могла сразу перейти к предложению, которое обдумывала всю дорогу, но прежде хотела получить ответ на вопрос, возникший еще во дворе.

— Мистер Мюррей, вы строите круглый цех. Почему круглый?

Несколько секунд Мюррей смотрел на меня, словно пытался понять, зачем графине понадобилось устройство его мастерской, затем поднялся и подошел к окну, из которого строительный двор был виден почти целиком.

— Посередине станет машина, — объяснил он, указывая на центр круглого корпуса. — От нее по кругу пойдет вал. Токарные станки, сверлильные, все, что мне понадобится приводить, поставлю вдоль стены, и каждый возьмет силу от общего вала ремнем. Не придется тянуть привод через все здание, ставить вторую машину или рассчитывать, где мощности еще хватит, а где уже нет. Одна машина посредине, и от нее до каждого станка примерно одинаковое расстояние.

— Сколько станков вы собираетесь здесь поставить?

— Сколько поместится. Пока насчитал тридцать.

Тридцать станков. Один двигатель, один вал, одна система передачи мощности, и все это под одной крышей, сама форма которой была подчинена производству.

— Мистер Мюррей, у вас есть место для второго такого цеха?

Он повернул голову и не сразу ответил.

— Нет, миледи.

— Земля слишком дорога?

— Земля не дорога. Земли нет.

Мюррей вернулся к столу и сел, но теперь смотрел уже не на меня, а куда-то мимо.

— К востоку был участок. Я к нему приценивался, однако в прошлом году его купили. А три недели назад приезжал какой-то джентльмен и справлялся у арендатора на той стороне, не намерен ли тот продать свою землю.

— Джентльмен из Бирмингема?

Мюррей перевел на меня взгляд.

— Из Бирмингема.

— Из Сохо?

— Он не назвался, — спокойно ответил Мюррей. — Я не спрашивал. Мне просто перестало хватать места, и я знаю отчего.

— Мистер Мюррей, — сказала я. — В Норфолке, у дороги на Тетфорд, есть сто пятьдесят акров совершенно скверной земли. Под пашню она почти не годится, овцы ходят туда без особого желания, а последние четыре года участок приносил моему мужу восемь фунтов в год, из которых он не получил ни одного. Земля принадлежит графу Хавершему.

— Продолжайте.

— В четырех милях от участка проходит судоходный канал, который мы откроем этим летом. Восемь миль до реки, затем Кингс-Линн и море. Из Линна судно может идти в Лондон, Гамбург, Данциг, Петербург, и ему безразлично, что везти: чугун, котлы или готовую машину. Тем же путем можно доставлять уголь.

Он слушал молча, и это мне нравилось куда больше вежливых вопросов.

— Я не предлагаю вам бросить Лидс, — продолжила я. — Оставьте здесь все, что у вас есть: компаньонов, мастерские, людей, этот круглый цех. Но в Норфолке возьмите землю в длительную аренду и стройте второе дело. Свое. На собственных условиях.

— А что получите вы? Какая вам выгода?

— Первую машину. И право на первую очередь, пока вы строите на нашей земле.

Мюррей откинулся на спинку стула и замолчал.

Я его не торопила. Пока он обдумывал услышанное, успела рассмотреть контору: несколько чертежей были прибиты прямо к штукатурке, на полке лежали образцы литья, а на подоконнике стояла разобранная на три части модель какого-то механизма. Здесь не было почти ничего, что не относилось бы к работе.

Наконец Мюррей качнул головой.

— Есть препятствие, миледи.

— Люди.

— Люди, — подтвердил он. — Машину я построю где угодно. Но делать ее будут руки, а эти руки я растил восемь лет. У меня есть литейщики, которые чувствуют чугун ладонью, и токарь, способный выточить цилиндр, чтобы поршень ходил в нем без зазора толщиной в шиллинг. В Норфолке таких нет и через год не появится. А мои туда не поедут. Здесь у них дома, жены, матери, и каждый знает, что работы в Лидсе ему хватит на двадцать лет вперед.

— Дома будут, — сказала я. — Вода в доме или во дворе тоже будет. Огород. Школа. Лечебный дом. Лавки, ярмарки по праздникам. Людям не придется везти семьи в чистое поле и начинать там жизнь с первого колышка.

Мюррей сидел, опершись локтем о край стола, и смотрел на меня задумчиво, но ни одно из перечисленных преимуществ, похоже, не заставило его хотя бы поколебаться. Для меня все это было частью будущего поселка, который еще предстояло построить, для него — недостаточной причиной, чтобы человек собрал семью, оставил дом, родных и привычную жизнь и отправился за двести миль вслед за хозяином.

— Мистер Мюррей, я вам скажу, а вы поступайте как знаете. — Радд, до сих пор молча слушавший наш разговор, повернулся к нему. — Я у миледи с января. За это время провел воду в дом, которому четыреста лет. Поставил купальню с горячей водой и водяным замком, какой нет ни у кого в графстве, а теперь такую же требует себе один герцог. Сделал кресло на колесах для больной женщины, на него сейчас выправляют королевскую привилегию, а в Гринвиче ждут двадцать штук. Теперь мы собираемся проводить воду в лечебный дом, устраивать водяное отопление в Хавершем-холле и уже поставили гидравлический пресс Брамы, который я несколько дней назад испытывал на мельнице. Я механик, сэр. Двадцать лет чинил колеса, ставил насосы и считал, что знаю свое ремесло, а за последние пять месяцев сделал больше нового, чем за предыдущие двадцать лет. Половины сам бы не придумал, потому что мне в голову не приходило, что такое вообще можно сделать. У миледи есть привычка сказать: мне нужно вот это. Потом описать вещь, которой нет, а дальше выясняется, что сделать ее все-таки можно. Откуда она берет подобные мысли, я не знаю, да и не спрашивал.

Мюррей выслушал его до конца, и только тогда уголок его рта чуть дрогнул.

— А платит?

— Исправно. И не считает, когда считать не нужно.

Радд мельком посмотрел на меня.

— А когда нужно, считает лучше меня.

Я промолчала. От человека, способного трижды проверить счет за дюжину железных скоб, это была почти рекомендация.

Мюррей снова посмотрел на меня, потом поднялся и прошелся по комнате.

— Я должен увидеть землю.

— Разумеется.

— И канал. Посмотреть, что у вас с углем. Если везти его морем из Ньюкасла в Линн, это одно, если иначе — совсем другое.

— Приезжайте.

Он остановился у окна и несколько секунд что-то прикидывал.

— В июле. Раньше не смогу.

— Значит, до июля мы ни о чем окончательно не договариваемся. Вы приезжаете, смотрите землю, канал и дорогу, а после решаете.

На этом разговор был окончен, однако Мюррей не ограничился обычным прощанием в конторе и проводил нас через весь двор до самых ворот. Мы еще раз прошли мимо круглого цеха, где каменщики уже разбирали подмости после утренней работы, мимо открытых дверей мастерских, из которых доносился металлический грохот, и только возле экипажа он остановился, коротко пожал руку Радду и напомнил, что раньше июля выбраться из Лидса не сможет...

Обратная дорога должна была занять те же три дня, однако на второй, не доезжая до Грантема, у нас треснула ось. К счастью, случилось это на подъеме, где кучер и без того придерживал лошадей, так что все обошлось испугом Джейн, перекосившимся экипажем и необходимостью искать кузнеца.

В Грантеме пришлось задержаться на сутки. Я устроилась в гостинице с записями, а Радд с утра отправился в кузницу и вернулся только к ужину, пропахший углем и железом, но в отменном расположении духа. Местный мастер, по его словам, варил железо совершенно неправильно, однако получалось у него так хорошо, что Радд просидел возле горна почти весь день, пытаясь понять почему.

Больше дорога нас ничем не задержала, и на четвертый день после отъезда из Лидса карета наконец свернула к воротам Хавершем-холла. К тому времени я уже думала не о Мюррее, не о круглых цехах и даже не о том, сколько земли понадобится отвести под дома для рабочих, а исключительно о горячей ванне, собственной постели и письмах, которых за неделю моего отсутствия наверняка скопилось столько, что одного вечера на них не хватит.

Нас, по-видимому, заметили еще с холма, и когда колеса заскрипели по гравию подъездного круга, Фентон уже стоял на верхней ступени. Я выбралась наружу, с наслаждением распрямила спину и поднялась на крыльцо.

— С возвращением, миледи.

— Благодарю, Фентон. Все ли благополучно?

— Совершенно, миледи.

Он принял у меня накидку, передал ее лакею и с невозмутимостью, которая обычно предвещала самые неожиданные известия, продолжил:

— Позвольте доложить. Леди Уилкс прибыла вчера около четырех пополудни. Лорд Эшворт — сегодня, к двум часам. Граф Воронцов с дочерью — немногим позже трех. Час назад прибыла леди Джерси.

Я уже стягивала перчатку, но на последнем имени остановилась.

— А его сиятельство?

— В гостиной, миледи. Со всеми.

Последнее слово Фентон произнес с безупречной почтительностью, но за эти месяцы я научилась различать оттенки его голоса, и сейчас в нем мне почудилось нечто очень близкое к сочувствию.

— Полагаю, он в дурном расположении духа?

— Его сиятельство дважды велел подать кларет, миледи, — вполголоса ответил Фентон, распахивая передо мной дверь гостиной.

Но едва я переступила порог, как мне под ноги выкатилась деревянная катушка, а следом, чуть не запутавшись в моей юбке, вылетел серый кот. За ним промчались еще двое — трое наших сорванцов, окончательно забыв о достоинстве хозяев дома, устроили на ковре настоящую погоню и теперь носились между креслами, ныряли под диван и выскакивали с другой стороны. Четвертый, тоже дымчатый, но заметно крупнее всей троицы, сидел возле подола леди Уилкс и наблюдал за происходящим с невозмутимым превосходством старшего, который при необходимости вмешается, но пока не видит для этого достаточных оснований.

Сама леди Уилкс сидела возле камина в глубоком трауре. Черное платье делало ее лицо непривычно бледным, однако держалась она, как всегда, прямо и спокойно. У окна с чашкой в руке стоял Эшворт, рядом с ним Воронцов; его дочь расположилась на диване возле леди Уилкс. Леди Джерси занимала кресло напротив Артура и, судя по всему, именно она говорила в ту минуту, когда я появилась на пороге.

Артур заметил меня первым, поднялся мне навстречу и с безукоризненной учтивостью обвел рукой гостиную.

— А, графиня. Вы вернулись. Как видите, Лондон заскучал без вашего общества и решил перебраться в Норфолк. Я на всякий случай велел Фентону приготовить еще дюжину комнат — полагаю, к ужину пожалует Палата лордов.

Глава 15

— Палата лордов, милорд, разместится в западном крыле, — ответила я, проходя в гостиную. — Там холоднее, и заседания, надеюсь, будут короче.

— Боюсь, графиня, вы рискуете добиться обратного.

Я улыбнулась и повернулась к гостям. Леди Уилкс уже поднялась мне навстречу, и в следующий миг крепко меня обняла, совсем не так, как обнимались в лондонских гостиных, где даже между близкими знакомыми умудрялись оставить расстояние в ладонь.

— Дорогая моя, — проговорила она мне куда-то в плечо. — Простите, что без предупреждения. Я больше не могла оставаться в Лондоне.

— Вам совершенно не за что просить прощения.

Она отстранилась, но рук моих не отпустила.

— Уилкса не стало три недели назад, — сказала она тихо, совсем не тем голосом, каким обыкновенно сообщала новости.

Я не сразу нашлась с ответом. Я ведь ни разу его не видела. За все время нашего знакомства леди Уилкс упоминала мужа редко и вскользь, всегда примерно одинаково — «мистер Уилкс полагает», «мистер Уилкс опять не согласен с газетой», — и постепенно он сделался для меня чем-то вроде мебели в ее доме: я знала, что она существует, занимает свое место, но почти никогда ее не замечала.

— Мне очень жаль.

— Знаю. — Она сжала мои пальцы. — Вы единственная, кто до сих пор не рассказал мне, каким прекрасным человеком он был. Не надо, дорогая. Прошу вас.

— Не стану.

— Вот и славно. — Леди Уилкс отпустила мои руки. — А теперь посмотрите на моего Серого. Он совершенно освоился и, кажется, уже взял ваших разбойников под начало.

Серый, услышав свое имя, повернул голову и посмотрел на меня без всякого выражения. Леди Уилкс тем временем вернулась в кресло, и Воронцов, до сих пор тактично державшийся в стороне, наконец приблизился.

— Графиня Хавершем. Прошу простить наше вторжение.

— Граф Воронцов. Вы оказали нам честь.

— Не уверен, что завтра вы останетесь того же мнения. — В его глазах мелькнуло нечто, что я не сразу распознала как юмор. — Боюсь, мы с лордом Эшвортом прибыли к вам по одному и тому же делу. И каждый, разумеется, рассчитывал оказаться первым.

Я перевела взгляд на Эшворта. Он стоял у окна с чашкой в руке и не сделал ни малейшей попытки подтвердить сказанное или опровергнуть его, лишь наклонил голову, приветствуя меня.

— Полагаю, дело достаточно важно, если привело вас обоих в Норфолк лично. Тем более разумно будет отложить его до завтра.

— Как пожелаете, графиня.

Леди Джерси я оставила напоследок — главным образом потому, что она явно этого ожидала. Она сидела напротив Артура и все то время, пока я обходила гостиную, наблюдала за мной с доброжелательным вниманием, от которого невольно хотелось проверить, все ли на тебе застегнуто.

— Графиня. Вы, должно быть, гадаете, что привело меня сюда.

— Я полагала, вы избавите меня от необходимости гадать.

— Непременно. — Она поставила чашку. — Я проезжала мимо. Направлялась в свое поместье и решила заехать к вам. К тому же в Лондоне нынче едва ли говорят о чем-нибудь, кроме вашего Норфолка. Если весь свет его обсуждает, кому-нибудь следовало наконец на него взглянуть.

— И что же вы обнаружили?

— Пока только грязную дорогу от Тетфорда и превосходный чай. — Она снова взялась за чашку. — Впрочем, я никуда не спешу.

В этот момент дверь отворилась, и Фентон пропустил в гостиную Эдмунда.

Мальчика, по всей видимости, привели показать гостям, и мистер Эймс поработал над ним основательно: новый сюртучок, тщательно причесанные волосы и спина такая прямая, какой я у него еще не видела. От дверей Эдмунд поклонился сперва Артуру, затем мне и только после этого всему остальному обществу — именно так, как его учили.

— А, наследник, — произнес Артур. — Подойдите, сэр.

Эдмунд подошел, и Воронцов заговорил с ним почти как со взрослым: давно ли он ездит верхом, какая у него лошадь и отчего он предпочитает именно ее. Эдмунд отвечал коротко и обстоятельно, сообщил, что его пони зовут Бесси, что однажды она наколола копыто, но теперь совершенно здорова, а на вопрос, почему он предпочитает гнедых, возразил, что гнедых вовсе не предпочитает — просто Бесси гнедая.

Воронцов выслушал его с полной серьезностью.

— Что ж, сэр. Против такого довода мне возразить нечего.

Все это время Эдмунд то и дело поглядывал на меня, и каждый раз я ободряюще ему улыбалась. Когда его наконец отпустили, он чинно попрощался с гостями и вышел. Я тоже поднялась с дивана: приличия были соблюдены, все необходимые приветствия состоялись, и теперь я могла наконец подняться к себе.

— Господа, я вынуждена ненадолго вас оставить. Надеюсь, до ужина вы простите мне мое отсутствие. Встретимся в восемь.

— Идите, Катрин, — сказал Артур. — Я развлеку наших гостей рассказом о том, как в этом доме появился водопровод. Они еще не слышали.

— В таком случае постарайтесь не утомить их прежде, чем я вернусь.

Оставив гостей на Артура, я поднялась к себе, где Джейн, едва закрылась дверь, принялась расстегивать мое дорожное платье и одновременно рассказывать обо всем, что произошло в доме. К тому времени, когда я опустилась в горячую воду, я знала о гостях больше, чем за весь предыдущий сезон узнала бы в лондонских гостиных.

Леди Уилкс приехала вчера с одной горничной и одним сундуком, и весь вечер провела у миссис Хавершем, где, по словам Пегги, сперва разговаривала вполголоса, а потом учила мастера Эдмунда раскладывать пасьянс, и оба остались этим очень довольны. Лорд Эшворт привез камердинера, из которого никто в людской не сумел вытянуть ничего, кроме «благодарю» и «мне довольно». Граф Воронцов приехал с дочерью, с двумя слугами и русским лакеем, который по-английски знал три слова и употреблял их с таким достоинством, что миссис Бакстон отвела ему лучшее место у кухонного очага. А горничная леди Джерси уже успела поссориться с Питерсом из-за утюга и, что особенно поразило Джейн, в этой ссоре победила.

Я сползла в воду чуть глубже, пока горячая вода не поднялась к самым плечам, устроила голову на краю ванны и, закрыв глаза, слушала вполуха, как Джейн продолжает перебирать новости. Несколько минут я позволила себе просто лежать, пока не вспомнила об ужине.

— Как рассадили гостей?

— Мистер Фентон спрашивал его сиятельство. Его сиятельство сказал, что это забота графини.

— И мистер Фентон...

— Ждет вас, миледи. У себя в буфетной, с карточками.

Карточки я разложила за четверть часа. Артур во главе, я напротив. Леди Уилкс справа от Артура, где он сможет о ней позаботиться и где никто не заставит ее говорить больше, чем она захочет. Воронцов справа от меня, как старший из гостей. Леди Джерси слева от Артура. Эшворта я поставила рядом с Воронцовой.

Оставались Моррис, Шарлотта и Радд.

Доктор — человек ученый, за столом любого сквайра он сидит по праву. Шарлотта — дочь шотландского барона, пусть и разорившегося. А мистер Радд был сыном мельничного подручного и в любом другом доме Англии ужинал бы в людской. Однако до сих пор за нашим столом это никого не смущало и отослать его вниз именно сегодня означало бы дать понять, что прежде его присутствие терпели лишь потому, что рядом не было общества получше.

Оставалось решить только, куда его посадить. Я перебрала карточки и нашла Радду место между Моррисом и Шарлоттой. Если графу Воронцову или леди Джерси неудобно ужинать с механиком, они вольны ужинать у себя.

Стопку с готовой рассадкой я отдала Джейн для Фентона, после чего оставшегося до ужина времени едва хватило, чтобы переодеться и привести в порядок волосы. Когда я наконец спустилась, гости уже собрались в гостиной, и мисс Воронцова, заметив меня в дверях, сразу поднялась навстречу.

— Графиня, простите, что мы явились без приглашения. Вина в этом моя: всю зиму я писала в Петербург о вашей мануфактуре — о сушеном мясе, о том, как из небольшого мешочка за четверть часа получается суп и как трудно отличить его от свежего. Писала без всякого умысла, просто потому, что мне самой все это казалось удивительным. А потом письма мои попали к людям, которым ваши способы заготовки оказались нужны, и теперь уже они написали отцу.

— И весьма настойчиво, — подтвердил Воронцов. — Но, полагаю, дела могут подождать до завтра. Мы все устали с дороги, а вы, графиня, больше прочих.

Я успела лишь заверить его, что до завтра мануфактура никуда не денется, когда Фентон появился в дверях и объявил, что ужин подан. Эшворт, доктор Моррис и Артур отошли от окна, Шарлотта с Раддом поднялись со своих мест у камина, леди Уилкс закончила что-то говорить леди Джерси, и гости вслед за Артуром потянулись в столовую.

Большую столовую не открывали с Рождества, но сегодня Фентон зажег оба канделябра и свечи в стенных бра, и в их свете дубовые панели, которые я привыкла видеть темными, приобрели теплый медовый оттенок. Судя по ужину, неожиданное прибытие гостей миссис Бакстон восприняла как личное испытание ее способностей: после супа из спаржи подали тюрбо под раковым соусом, затем утят с молодым горошком из парников и седло барашка.

К тому времени, когда подали кларет, общий разговор уже распался на несколько отдельных бесед. Артур пил понемногу, но Моррис, сидевший по левую руку от Шарлотты, с неодобрением поглядывал на его бокал. Один из этих взглядов не укрылся от леди Джерси.

— Граф Хавершем, ваш доктор смотрит на вас так, словно вы пьете яд.

— Мой доктор, леди Джерси, смотрит так на все, что мне нравится, — отозвался Артур, не оборачиваясь. — Это его способ проявлять привязанность. Моррис полагает, что человек моего возраста должен особенно дорожить жизнью, а потому последовательно лишает ее всего, что делает ее приятной.

Леди Джерси улыбнулась.

— И давно продолжается эта борьба?

— Никакой борьбы, — возразил Артур. — Доктор дает мне советы, я их внимательно выслушиваю, после чего каждый из нас поступает так, как считает нужным. До сих пор это позволяло нам сохранять самые добрые отношения.