Сахарная империя. Право сильного

— Основание клали в марте?

— Да, миледи. Я тогда был на канале, а здесь распоряжался подрядчик из Тетфорда. Он сделал то, за что ему заплатили: положил камень на камень. И винить его мне не в чем. Никто не сказал человеку, что сюда поставят без малого две тонны чугуна и станут бить в одну точку двадцать раз в час.

— Кто должен был ему об этом сказать?

— Я.

Он ответил сразу, без попытки сослаться на канал, подрядчика или людей Брамы, хотя дел у него в марте хватало и без этой мельницы. Несколько секунд Радд еще смотрел на левый угол основания, потом направился к воротам и я не стала его окликать...

К полудню Радд с Харкером разметили мелом пол вокруг основания, а Харкер, успевший за несколько часов освоиться, уже доказывал, что начинать разбирать кладку следует с левого угла. Радд возражал, не повышая голоса, и вскоре они оба так увлеклись, что обо мне, кажется, забыли. В здании становилось душно от известковой пыли, поэтому я оставила их выяснять, кто прав, и вышла на воздух.

Старая мельница стояла всего в нескольких шагах. Колесо медленно вращалось, подхватывая воду широкими лопастями, а от него через крытую галерею шел тот самый вал, который Радд с Гудвином ставили всю весну, — толстый дубовый брус на подшипниках, передававший вращение в здание. Там, за моей спиной, он заканчивался большим шкивом, и пока это было все, что у нас имелось: вода, дерево, железо и вращение, из которого предстояло получить силу для машин, еще существовавших большей частью на бумаге.

Гудвин заметил меня от дверей мельницы и вышел навстречу, вытирая руки о фартук. Мука лежала у него на плечах, забилась в складки одежды и даже брови припорошила белым.

— Видел, как мистер Радд вашего великана испытывал, миледи. Колесо даже не почувствовало.

— Сегодня, может быть, и не почувствовало. А в августе?

Гудвин оглянулся на канал.

— В августе я бы такого обещать не стал.

— Воды не хватит?

— Бывает по-всякому. Иной год воды хватает до самой осени, а иной — к августу колесо после полудня едва тянет.

Я тоже посмотрела на воду. Сейчас ее было столько, что широкие лопасти уходили в нее одна за другой, без усилия проворачивая тяжелое колесо, но свеклу предстояло перерабатывать при хорошем исходе осенью, и именно тогда мельнице придется работать с утра до ночи.

Вернувшись к прессу, я застала Радда с Харкером все у того же основания. Харкер держал натянутый шнур, а Радд заканчивал очередную линию мелом.

— Гудвин говорит, что в августе воды может не хватить.

— Может, — отозвался Радд, забил колышек и только тогда выпрямился. — Я об этом думал. Для пресса большой беды нет. Он работает медленно: ему нужна сила, а не постоянная скорость. Больше воды — быстрее наберем давление, меньше — потратим больше времени. А вот ваша центрифуга, насколько я понимаю, такого обращения не потерпит.

— Не потерпит. Ей нужен ровный ход.

— Тогда одним колесом не обойдемся. Маховик сгладит рывки, но если воды станет вдвое меньше, недостающую силу он нам не прибавит. — Радд посмотрел в сторону галереи. — Хотите, чтобы центрифуга одинаково работала в мае, августе и ноябре, ставьте паровую машину.

— Пар будет.

— Через год, если ждать Болтона и Уатта. И это при условии, что между нами и Бирмингемом не появится заказчик, которого они сочтут важнее графини Хавершем. — Радд повернулся ко мне. — Между тем в Лидсе по-прежнему сидит мистер Мюррей, к которому мы до сих пор не доехали.

— Доедем, мистер Радд. Дадим Коку посеять свеклу и доедем, — ответила я, подумав, что до сбора урожая оставалось еще несколько месяцев, и хорошо, что о капризах водяного колеса мы задумались сейчас, а не осенью, когда остановившаяся центрифуга могла оставить нас с горой нарезанных корней.

Я невольно вспомнила пивоваренный завод, который строила в прежней жизни: там не было ни мельничных колес, ни дубовых валов, оборудование приезжало совсем другим, а на совещаниях вместо Радда сидели инженеры с ноутбуками. Но стоило решить одну задачу, как из-за нее показывалась следующая — не хватало мощности, не сходились трубы, оборудование требовало того, чего не предусмотрели строители. Двести лет разницы ничего не изменили.

В пятом часу Радд закончил с проверкой, и мы отправились домой. Харкер поначалу молчал, но надолго его не хватило.

— Мистер Радд, а какую силу он все-таки дает? Сегодня мы остановились на четверти, но стрелка уже поднялась изрядно.

— Силу тебе незачем спрашивать у меня, если ты весь день провел возле пресса. Диаметр поршня знаешь, показания манометра видел. Завтра возьмешь бумагу и посчитаешь сам.

Харкер задумался.

— Давление умножить на площадь поршня?

Радд повернул к нему голову.

— Именно. Сначала для того давления, которое дали сегодня, потом для полного. После сравним с расчетами Брамы.

— А если не сойдется?

— Тогда проверишь свои цифры. Если ошибки не найдешь, проверю я. И только после этого будем иметь дерзость предположить, что ошибся мистер Брама.

Харкер улыбнулся.

— Не думаю, что он обрадуется.

— Его радость в расчет не входит.

Домой мы вернулись уже в сумерках. Я поднялась к себе и наконец смыла с рук известковую пыль, успевшую забиться даже под ногти. Джейн помогла мне переодеться к ужину и заодно отчиталась обо всем, что произошло в доме за день: пришла почта, из Нориджа доставили две посылки, миссис Грант затеяла какую-то перестановку в бельевой, а Артур с Эдмундом вернулись с полей довольные, голодные и с одной шляпой, которую пришлось отряхивать и отправлять сушиться.

Последнее объяснилось еще до ужина. По дороге в столовую я встретила Берит и узнала, что Эдмунд ухитрился уронить шляпу в борозду, после чего долго уверял всех, будто она сама свалилась.

Артур сидел за столом, румяный после целого дня на воздухе и, судя по всему, пребывавший в превосходном расположении духа. Эдмунд успел рассказать мне историю со шляпой еще до появления первого блюда и из первоначального падения в борозду выросло происшествие, достойное отдельного места в семейной хронике.

Как раз к концу этой истории в столовую вошли Кок с Шарлоттой, продолжая разговор, начатый, видимо, еще по дороге с полей.

— …и записывайте не только урожай, но и сколько людей вышло на прополку и в какой день, — говорил Кок, усаживаясь. — Иначе осенью получите красивую цифру, из которой ничего нельзя понять.

— Для работников у меня отдельный столбец, — ответила Шарлотта. — С числом людей, днями и платой.

Кок на мгновение умолк.

— Покажете после ужина.

— Разумеется.

Ужин прошел на редкость мирно. Кок с аппетитом расправился с первым блюдом, похвалил миссис Бакстон, после второго велел передать ей, что в Норфолке нечасто умеют так обращаться с мясом, а за десертом неожиданно удостоил похвалы и меня. Оказалось, я была единственной известной ему дамой, у которой семена свеклы замачивали не «с вечера» и не «до утра», а по часам. От человека, способного за завтраком объявить половину графства безнадежной, это почти сходило за комплимент.

Шарлотта все это время держала возле тарелки свой блокнот и успевала что-то записывать между блюдами. После десерта Кок лишь взглянул на него, она закрыла блокнот, и оба поднялись почти одновременно. Через минуту они уже направлялись в ее кабинет, прихватив книги и записи, словно ужин был досадным перерывом в работе.

Артур, проводив их взглядом, с насмешливой улыбкой проговорил:

— Боюсь, Катрин, секретаря вы лишились окончательно. Идемте, у меня нынче отменное расположение духа, а это, как вам известно, дурной знак для вашего кошелька.

В кабинете, устроившись за столиком, Артур раздал карты, и мы сыграли две партии в пикет. Обе он выиграл совершенно честно: я слишком часто отвлекалась на треснувшее основание, нехватку воды и письмо от Финча, которого все еще не было. На третьей Артур некоторое время наблюдал, как я в очередной раз разглядываю карты, не видя их, затем отложил свои.

— Основание Радд вам переложит. До осени времени достаточно. А с Мюрреем что намерены делать?

— Ехать в Лидс. Как только уедет мистер Кок.

— Значит, послезавтра. Сегодня он сообщил мне, что останется еще на день ради моих овец. Я заверил его, что они оценят оказанную им честь.

Он собирал колоду, когда из коридора донесся голос Фентона. Говорил дворецкий, как всегда, негромко, но отвечавший ему человек не считал нужным соблюдать ту же сдержанность. Голоса быстро приблизились, и через несколько секунд дверь распахнулась.

Уолтер Хавершем стоял на пороге в дорожном пальто, со шляпой на голове и перчатками на руках. В одной руке он сжимал сложенный лист бумаги. С Рождества он еще погрузнел; воротник туго обхватывал шею, лицо налилось густой краской, а дорога оставила на сапогах светлую пыль.

За его плечом появился Фентон.

— Милорд, прошу простить. Я не успел доложить о мистере Хавершеме.

— Ничего, Фентон. Мистер Хавершем уже доложил о себе сам.

Фентон поклонился и тихо закрыл за собой дверь. Уолтер же подошел к ломберному столу и бросил лист поверх карт.

— Я хочу знать, что это означает.

Артур на бумагу даже не взглянул.

— Если это мое письмо от двадцать восьмого числа, его содержание представляется мне достаточно ясным. Я расторг вашу аренду.

— После сорока лет!

— Договору четыре года, Уолтер. Он подписан в девяносто восьмом, и за все это время вы не заплатили мне ни пенни. До сих пор я позволял этому продолжаться. Теперь не позволяю.

— Это моя земля!

— Нет. Именно поэтому я имею возможность расторгнуть вашу аренду. — Артур наконец поднял на него глаза. — И снимите шляпу. В комнате дама.

Уолтер сорвал ее с головы.

— Вы отдаете землю под завод. Мне уже сказали. Хавершемскую землю — под завод, чтобы там торчали трубы и толклись пришлые с севера, — и все ради нее!

Он мотнул подбородком в мою сторону, даже не взглянув на меня.

— Я терпел! Я молчал, когда вы женились на торговке и дали ей имя Хавершем, а теперь вы разоряете земли, принадлежавшие нашей семье поколениями, и намерены оставить их ублюдку, привезенному из-за океана!

После последнего слова в комнате стало так тихо, что я услышала негромкий треск полена в камине.

Артур сидел неподвижно. Лишь рука на рукояти трости сжалась чуть сильнее.

— Повторите.

Он произнес это негромко, но Уолтер, разгоряченный собственной речью, этого не понял.

— Я говорю то, что скажет всякий! Женщина является невесть откуда с мальчишкой и бумагами, которые за пять гиней напишет любой писарь в любом порту мира, а вы объявляете его наследником! Я подам прошение. Я потребую освидетельствования. Поул уже составляет запрос…

— Поул опоздал, — сказал Артур.

— …и когда выяснится, что…

— Поул опоздал, — повторил Артур, на этот раз достаточно громко, чтобы Уолтер наконец замолчал. — Несколько месяцев назад я отправил в Филадельфию своего человека. Он поднял книги прихода Святого Петра, снял заверенные выписки и отослал их с первым же судном. Венчание, крещение, погребение. Все три записи находятся у моего поверенного, копии — в Лондоне. Подавайте ваше прошение, Уолтер. Оно обойдется вам дороже предыдущего и кончится так же.

Уолтер открыл рот, но не нашелся с ответом, а Артур продолжил:

— И раз уж вы посмели явиться в мой дом, — он чуть помедлил, и теперь в его голосе появилось то холодное спокойствие, которого я боялась куда больше гнева, — я скажу вам еще одну вещь, которую намеревался унести с собой в могилу.

— Артур, — сказала я.

Он услышал — я увидела это по тому, как дрогнула его рука на трости, — но все же поднялся, медленно выпрямившись и опершись на нее обеими руками.

— Пять лет, — проговорил он. — Пять лет я жил с мыслью, что мой сын лежит на дне вместе с командой. Я служил по нему панихиду. Я принял страховое возмещение за корабли, которых, как выяснилось, никто не топил. И все эти пять лет он был жив. Жил в Филадельфии под собственным именем и умер в неоплаченных комнатах от горячки.

Уолтер смотрел на него, и гнев на его лице сменился таким неподдельным потрясением, что я невольно всмотрелась внимательнее.

— Что?

— И все эти пять лет возил запрещенный товар, — продолжал Артур. — Контрабандный товар. Но из Филадельфии невозможно было распоряжаться тем, что происходило здесь. На этом берегу ему помогал человек, хорошо знавший побережье и имевший право появляться там без лишних вопросов. Его имя и подпись стоят в портовых книгах Филадельфии. Уолтер Хавершем.

Последние два слова Артур произнес особенно отчетливо и замолчал.

А я смотрела на Уолтера. Казалось, он услышал все сказанное, кроме собственного имени: лицо его вдруг утратило прежнюю багровую краску, губы чуть разомкнулись.

— Чарльз жив? — выговорил он наконец, не сводя глаз с Артура.

— Чарльз мертв. Он умер в прошлом году. Я говорю вам о пяти годах до того.

— Он был жив пять лет?

— Уолтер.

Но тот уже почти не слушал, провел рукой по лбу и тихо, словно еще сам не успел поверить услышанному, произнес:

— Я не знал…

Однако через мгновение он вскинул голову, выпрямился, и на лице снова появилась злость, только теперь к ней примешивалась обида.

— Вы меня всю жизнь держали за дурака, и извольте — теперь я у вас еще и контрабандист! Может, я и корабли ваши сжег?

— Довольно.

— Мне довольно. Мне давно довольно, милорд. — Уолтер нахлобучил шляпу. — Землю забирайте. Мальчишку в наследники ставьте. А прошение я подам, потому что вы точно и окончательно спятили.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь осталась открытой, и еще несколько секунд я слышала его шаги в коридоре. В холле заговорил Фентон, Уолтер резко ответил; почти сразу хлопнула наружная дверь, со двора донесся чей-то окрик, застучали по камню копыта, заскрипели колеса. Карета покатила по подъездной аллее, и звуки постепенно стихли.

Артур все это время стоял возле ломберного стола, опираясь на трость. Только когда за окнами окончательно смолкли колеса, он произнес:

— Он лжет.

— Не думаю. — Я покачала головой. Перед глазами все еще стояло лицо Уолтера в тот миг, когда он услышал о Чарльзе. — Он не знал, что Чарльз был жив. Или Уолтер куда лучший актер, чем я до сих пор полагала, но в это мне верится с трудом.

Глава 14

Выехали мы в субботу, едва рассвело. До Лидса было около ста семидесяти миль, и даже при хорошей погоде рассчитывать добраться туда раньше чем за три дня не приходилось.

Первый день мы ехали на запад, через Тетфорд, по плоской, разлинованной канавами земле, где небо занимало едва ли не три четверти всего, что было видно из окна. Дорога после нескольких сухих дней оказалась вполне сносной, лошадей меняли без особых задержек, и к вечеру мы добрались до Хантингдона. На следующий день местность понемногу начала меняться, деревни попадались чаще, движение на дороге сделалось оживленнее, а ближе к вечеру впереди показался Стамфорд.

Из всех городов на этой дороге именно он почему-то запомнился мне лучше остальных. Дома здесь были сложены из желтого камня, над крышами со всех сторон поднимались церковные шпили, а посредине этого старого, чинного города стояла огромная гостиница с широкой аркой, куда одна за другой въезжали почтовые кареты. Под аркой не прекращалось движение: форейторы перекрикивались с конюхами, звенела сбруя, хлопали дверцы, усталых лошадей уводили и почти тотчас подводили свежих. Я невольно засмотрелась на эту работу. Карета исчезала во дворе, вокруг нее на несколько минут собиралось полдюжины человек, и не проходило четверти часа, как она снова выкатывалась на улицу с новой упряжкой.

Нам отвели три комнаты наверху, тесные, но чистые, с низкими потолками и окнами во двор. Мы с Джейн предпочли ужинать у себя: нам принесли холодную баранину, пирог с угрем и весьма недурное пиво. Радд с Диком спустились в общую залу, откуда до полуночи доносились голоса, смех и грохот отодвигаемых стульев, а несколько раз весь дом начинал дрожать от колес очередной кареты, въезжавшей под арку.

Утром выяснилось, что Радд провел вечер с большей пользой, чем я предполагала. К экипажу он явился одним из последних, дождался, пока Джейн устроится рядом со мной, забрался внутрь и, еще не успев как следует усесться напротив, сообщил:

— В Донкастере на будущей неделе скачки, миледи. Все, кто едет на север, теперь спешат туда, и лошадей на станциях разбирают прежде, чем они успевают отдохнуть. Но в Грантеме для нас придержат четверку.

— Каким образом вам удалось это устроить?

— Через одного человека.

Я подождала продолжения, но Радд уже устраивал на коленях дорожный плащ.

— Какого человека, мистер Радд?

— Вчерашнего. Торгует подковным железом, едет до Ньюарка, а его кузен служит на почтовой станции в Грантеме. Я попросил передать, что хорошо заплачу, если к нашему приезду найдутся свежие лошади.

— Значит, вчера в общую залу вы спустились не только ради пива.

— Ради пива тоже, — признал Радд. — Но за кружкой человек расскажет то, чего ни в одном письме не напишет. Я так и про мистера Мюррея впервые услышал. В девяносто шестом, в Уоррингтоне, от одного котельщика, который терпеть его не мог.

— Чем же мистер Мюррей успел ему досадить?

— Платил подмастерьям больше, чем было принято. У соседей из-за него хорошие люди уходили.

Судя по тому, как Радд это произнес, подобный недостаток в его глазах скорее говорил в пользу мистера Мюррея, и я окончательно утвердилась в мысли, что поездка в Лидс затеяна не напрасно.

На третий день дорога начала меняться уже заметно. Сначала исчезли длинные ровные поля, тянувшиеся почти без конца, земля пошла складками, подъемы сделались круче, а лошадям все чаще приходилось сбавлять ход. Затем на горизонте появился дым. Не легкие сизые струйки над деревенскими трубами, которые ветер тут же растаскивал по небу, а плотные, бурые столбы, поднимавшиеся один за другим и висевшие над землей тяжелой пеленой.

К полудню мы ехали уже среди них. По обочинам попадались черные груды шлака, дважды кучеру пришлось прижиматься к краю дороги, пропуская вереницы тяжело нагруженных углем подвод, а каменные стены домов, деревья и даже придорожная трава словно покрылись тонким слоем копоти. Я опустила стекло, вдохнула и почти сразу узнала знакомую смесь угольного дыма, сырости и горячего железа. В Саутуорке воздух возле мануфактур пах почти так же, только здесь этот запах не принадлежал одной улице или нескольким дворам — он тянулся на мили.

Радд с самого появления первого дыма почти не отрывался от окна. Теперь он подался вперед, всматриваясь во что-то, и на его обычно невозмутимом лице проступило нетерпение.

— Скоро, миледи, — проговорил он.

Лидс открылся с вершины очередного холма, и я невольно подалась к окну, пытаясь рассмотреть город сквозь висевшую над долиной дымную пелену.

Почему-то я ожидала увидеть нечто вроде Нориджа, только больше, шумнее и, пожалуй, грязнее, но ошиблась. Внизу, по обоим берегам реки, лежал город из темного камня и красного кирпича, над которым вместо привычного неба стояла настоящая крыша из дыма. Сквозь нее еще угадывались колокольни, однако они терялись среди фабричных труб — высоких, прямых, каких во всем Норфолке не сыскалось бы и одной. Каждая дымила по-своему: одна выбрасывала густой черный дым, другая бурый, третья почти белый, и ветер медленно смешивал их над крышами.

Но сильнее всего мое внимание привлекли здания вдоль реки. Длинные, в пять, а некоторые и в шесть этажей, с бесконечными рядами совершенно одинаковых окон и без единого украшения, издали они напоминали казармы.

— Что это? — спросила я, указав на ближайшее.

Радд проследил за моей рукой.

— Фабрики, миледи. Вон та, большая, суконная фабрика Готта. Он первым собрал все под одной крышей: мойку, чесание, прядение, валяние. Прежде суконщики большую часть работы делали по домам, а потом свозили готовое.

Я снова посмотрела вниз. Даже отсюда было видно, насколько этот город отличался от всего, к чему я успела привыкнуть в Англии. Норидж, Линн, даже Саутуорк еще росли улицами, домами, лавками и мастерскими, здесь же над городом уже поднималось что-то другое, знакомое мне куда лучше, хотя между этим Лидсом и промышленными городами моего времени лежало почти двести лет.

Около трех часов мы спустились в долину и въехали в город. Улицы оказались уже, чем представлялось сверху, и заполнены людьми настолько, что нашему кучеру приходилось то и дело осаживать лошадей. Навстречу попадались подводы с шерстью и углем, между ними протискивались тележки, носильщики тащили тюки, из лавок выходили приказчики, а стоило заглянуть в любой проулок между домами, как за ним обнаруживался двор, за двором следующий, и каждый был застроен, завален товаром или занят какой-нибудь мастерской.

Широкая улица, по которой мы поднимались от реки, называлась Бриггейт, и на ней же нашлась гостиница — большая, шумная, с золоченым быком над входом и таким количеством экипажей во дворе, что нашим пришлось некоторое время ждать, пока освободится место у крыльца.

Пока Дик занимался лошадьми и людьми, мы с Раддом сговорились насчет комнат. Он уже собирался уходить, когда вдруг остановился у двери.

— Завтра вторник, миледи.

— Я пока еще не настолько устала от дороги, чтобы забыть день недели, мистер Радд.

— Суконный рынок, — пояснил он, ничуть не смутившись. — Если хотите увидеть Лидс, вставать придется рано.

— И что же в нем такого?

— Увидите. Начинается в шесть. — Радд едва заметно усмехнулся и больше из него вытянуть мне ничего не удалось. Он пожелал нам с Джейн доброй ночи и ушел, а я наконец смогла оглядеться.

Комната мне досталась небольшая, выходившая окнами на улицу, поэтому даже за закрытыми ставнями Бриггейт не позволял забыть о своем существовании. Колеса грохотали по мостовой, где-то внизу то и дело хлопала дверь, звенел колокольчик, созывая слуг, а один особенно громкий постоялец несколько раз требовал седельщика, хотя никто, судя по всему, не понимал, зачем ему тот понадобился на ночь глядя.

Ужин мы с Джейн снова велели подать наверх. После двух дней в дороге мне меньше всего хотелось сидеть в общей зале среди незнакомых людей, и потому горячая баранина с луком, хлеб, сыр и чай показались вполне достойным завершением дня. Джейн, впрочем, едва дождалась, пока лакей закроет за собой дверь.

— Миледи, вы видели женщин внизу?

— Каких именно? Там их было не меньше дюжины.

— Тех, что с шерстью. Одна держала тюк больше себя и еще ругалась с каким-то мужчиной из-за цены. А потом сама взвалила его на прилавок.

— Значит, мужчина назвал плохую цену, — ответила я, велела Джейн разбудить меня в половине шестого и, закончив ужин, легла раньше обычного, хотя уснуть удалось далеко не сразу. Город за окном еще долго гремел колесами, перекликался голосами и хлопал дверями, а когда я наконец провалилась в сон, мне показалось, что прошло всего несколько минут, как Джейн уже стучала в дверь комнаты.

К половине шестого за окнами едва начинало светлеть. Я наскоро оделась, выпила чашку горячего чая и спустилась вниз, где обнаружила Радда совершенно бодрым и, судя по выражению лица, весьма довольным тем, что мне все-таки стало любопытно.

На улице город уже просыпался. По Бриггейту грохотали первые подводы, открывались лавки, из переулков один за другим выходили люди, и чем дальше мы отходили от гостиницы, тем больше их становилось. Почти все спешили в одну сторону, так что вскоре нам оставалось лишь идти вместе с ними.

Белый суконный зал находился в стороне от Бриггейта. Длинное двухэтажное здание окружало четырехугольный внутренний двор, и, когда мы вошли, тот был уже полон людьми. Тем поразительнее после шума утренних улиц показалась царившая здесь тишина, и я невольно замедлила шаг.

Вдоль всего двора правильными рядами тянулись стойки. На каждой лежала свернутая штука сукна, а рядом стоял хозяин. Одна стойка, одна штука, один человек — и так ряд за рядом, десятки, сотни людей, ожидавших чего-то в почти полном молчании.

Я хотела спросить Радда, чего именно мы ждем, но в эту минуту ударил колокол и двор мгновенно пришел в движение.

Между рядами появились покупатели, большей частью добротно одетые мужчины в хороших сюртуках. Один остановился возле ближайшей стойки, провел пальцами по сукну, приподнял край, назвал цену. Хозяин ответил. Покупатель коротко кивнул и двинулся дальше. У соседней стойки происходило то же самое, у следующей тоже, и лишь через несколько минут я поняла, что никакой привычной торговли здесь не будет.

Никто не кричал. Никто не зазывал покупателя, не хватал его за рукав и не начинал торговаться заново после отказа. Цену называли один раз, ответ следовал сразу, и человек либо покупал, либо шел дальше. Говорили вполголоса, почти шепотом, а вся сделка занимала меньше времени, чем в Хавершем-холле порой уходило на решение, подавать ли к обеду рыбу.