Девушка-снайпер

Сания вспомнила спокойный голос Николая возле разрушенной стены и то, с какой уверенностью он рассуждал о надежности человека рядом.

— И после этого он называет ненадежной меня.

Майя посмотрела на нее.

— Ты уже решила, что он бросил напарника именно потому, что испугался?

— А что еще я должна подумать?

— Пока ничего. Мы только что услышали чужую версию.

Валентина перевела взгляд на Санию.

— Вот поэтому я и удивилась, когда ты сказала, что Морозов назвал ненадежной тебя.

Сания немного помолчала.

— Я не говорила, что поверила.

Айман чуть нахмурилась.

— Пока говоришь так, будто уже знаешь, почему он ушел.

Сания перевела взгляд на Бекена.

— Ты давно знаешь Морозова?

— Достаточно.

— И что думаешь?

Бекен не ответил сразу.

— Я знаю, что двое ушли на задание, одного ранили, а назад вернулся Морозов. Его напарник погиб. Это факты.

— А остальное?

— Остальное я сам не видел.

— Но слух слышал.

— Слышал.

— И что Морозов струсил, тоже?

— Слышал.

— Ты в это веришь?

Бекен посмотрел на нее без раздражения, словно вопрос сам по себе не требовал от него занять чью-либо сторону.

— Я не знаю, что там произошло.

Ответ Сании не понравился, однако спорить с ним было трудно именно потому, что Бекен не пытался оправдать Николая.

Петр, который после начала этой темы говорил значительно меньше обычного, провел пальцем по краю котелка.

— Я слышал несколько версий. В одной они отходили всей группой и оставаться было нельзя. В другой Морозов мог вернуться позже, но не вернулся.

— А сам он что говорит? — спросила Сания.

— Почти ничего.

— Его спрашивали?

— Конечно.

— И?

Петр пожал плечами.

— Обычно после этого разговор быстро заканчивается.

Сания усмехнулась.

— Удобно.

Бекен посмотрел на нее.

— Иногда человек молчит не потому, что ему нечего сказать.

— А почему?

— Это уже спроси у него.

Валентина тихо фыркнула.

— Если он ответит.

Айман бросила на нее предупреждающий взгляд, но Валентина уже продолжила:

— Люди из той группы потом рассказывали, что Морозов мог вернуться к нему, но просто...

За входом послышались шаги.

Занавеска отодвинулась прежде, чем Валентина закончила фразу.

Она оборвалась на полуслове.

Николай вошел первым. Следом за ним появился незнакомый Сании мужчина с винтовкой за плечом и небольшой книгой в руке.

Тишина возникла настолько быстро, что неожиданно отчетливо стал слышен тихий треск дров в печке.

Валентина так и осталась сидеть, не закончив фразу. Петр опустил взгляд к котелку, Айман ничего не сказала, а Бекен лишь немного изменил положение на скамье.

Николай остановился у входа.

Его взгляд прошел по сидевшим в землянке, задержался на Валентине, затем на Петре и Бекене. Никто не продолжил разговор, и по этой внезапной тишине ему, похоже, не потребовалось слышать предыдущие несколько минут, чтобы понять, о какой истории здесь говорили.

Потом он посмотрел на Санию.

После ссоры возле разрушенной стены они впервые оказались друг напротив друга.

Их взгляды встретились.

На лице Николая ничего не изменилось, однако Сании хватило нескольких мгновений, чтобы снова почувствовать то раздражение, с которым она ушла от него совсем недавно. Теперь к нему добавилось еще и услышанное о человеке, который так уверенно рассуждал перед ней о надежности напарников.

Она отвела взгляд не торопясь, повернулась к Майе и потянулась за хлебом, давая понять, что появление Николая не требует от нее ни приветствия, ни какого-либо другого внимания.

Николай это заметил, но ничего не сказал.

Мужчина, вошедший вместе с ним, окинул взглядом собравшихся и первым нарушил затянувшуюся тишину.

— Кажется, мы еще не знакомы. Нурлан Омаров.

Он обратился сначала к Майе.

— Майя Сапарова.

Нурлан кивнул и повернулся к Сании.

— Сания Нургалиева.

— Нурлан Омаров.

Нурлан пожал ей руку и отступил, освобождая место у входа. Книга все еще оставалась у него в другой руке, и Петр, которому затянувшееся молчание, по-видимому, уже начинало мешать физически, первым воспользовался безопасной темой.

— Ты даже сюда с ней ходишь?

Нурлан посмотрел на обложку.

— До позиции не ношу.

— Значит, только туда, где есть шанс прожить достаточно долго, чтобы дочитать?

— Примерно так.

— Разумный человек, — сказал Петр. — Я все время подозревал, что такие здесь тоже встречаются.

Нурлан усмехнулся и сел возле свободного края стола. Николай остался у стены, проверяя крепление ремня на винтовке, и некоторое время не участвовал в разговоре.

Сания продолжала есть, не поворачивая головы в его сторону, хотя присутствие Николая ощущала отчетливее, чем прежде. Несколько минут назад она слушала рассказ о человеке, который, по словам Валентины, бросил раненого напарника, а теперь этот человек стоял в нескольких шагах и вел себя так, словно ничего особенного не произошло ни в землянке, ни раньше возле разрушенной стены.

Нурлан тем временем назвал книгу, и Айман сразу узнала автора. Разговор на несколько минут ушел в сторону, сначала к самой книге, потом к учебе до войны. Выяснилось, что Нурлан успел поработать в институте и собирался продолжить после войны, если обстоятельства позволят.

— Преподавать? — спросила Майя.

— Скорее заниматься исследованиями.

— Какими?

Нурлан объяснил, и Петр выслушал его с таким вниманием, будто действительно собирался запомнить подробности.

— Значит, после войны будешь писать книги, которые другие люди будут носить с собой на фронт.

— Надеюсь, после войны фронта для этого уже не понадобится.

Петр задумался.

— Тогда придется искать другую аудиторию.

Сания впервые посмотрела на Нурлана дольше нескольких секунд. В нем не было ни показной серьезности, ни желания производить впечатление. Он отвечал столько, сколько спрашивали, иногда улыбался, но почти сразу возвращался к спокойному выражению лица. Рядом с Николаем он тоже держался совершенно свободно, не следя за его настроением и не приспосабливаясь к каждому движению.

Это особенно бросалось в глаза после только что услышанного разговора.

Возле книги Нурлана лежал небольшой металлический футляр. Продолжая отвечать Майе, он открыл его, а когда Николай протянул руку, не глядя, сразу вложил футляр ему в ладонь, не прерывая фразы.

Николай не уточнил, что ему нужно.

Сания заметила это и невольно задержала взгляд.

Нурлан тоже заметил, но ничего не сказал.

Сания перевела взгляд на Нурлана.

— Ты давно у Воронцова?

— Несколько месяцев. До этого был в другом батальоне. После потерь его сейчас собирают заново, поэтому меня временно прикомандировали сюда.

— Потом вернешься?

— Когда прикажут.

Разговор постепенно вернулся к обычным вещам. Айман и Валентина собирались уходить, но Валентина успела еще раз проверить, не осталось ли возле койки второго карандаша, Петр попытался убедить ее, что найденный стоило бы привязать к форме, а Майя предложила написать на нем фамилию.

— Не поможет, — сказала Айман. — Она сначала потеряет карандаш, потом забудет, что на нем написано.

— Вы обе очень высокого мнения обо мне.

— Мы давно тебя знаем.

Через некоторое время Айман поднялась первой. Валентина последовала за ней не сразу, потому что успела втянуть Петра в новый спор о подтвержденных целях, однако Айман уже отодвинула занавеску и сказала, что через минуту уйдет одна. Этого оказалось достаточно.

Нурлан тоже закрыл книгу и убрал ее во внутренний карман вещмешка.

— Нам еще к Воронцову.

Николай взял винтовку.

Когда они проходили мимо, Нурлан попрощался со всеми сразу. Сания ответила ему вместе с Майей, не меняя положения. Николай ничего не сказал, и она не посмотрела вслед, хотя шаги обоих еще некоторое время были слышны в траншее.

За следующие несколько дней фронт начал терять ту резкую чужеродность, с которой встретил ее в первое утро. Сания уже не спрашивала, где искать горячую воду, знала, в какое время у кухни образуется очередь, и перестала путать ходы сообщения возле разрушенного погреба. Она научилась узнавать людей по голосам еще до того, как те появлялись из-за поворота траншеи, и постепенно запомнила, кто возвращается с позиции молча, кто сразу ищет еду, а кто сначала приводит в порядок оружие и только потом позволяет себе сесть.

Петр появлялся там, где собиралось хотя бы два человека, и почти всегда находил причину задержаться дольше, чем собирался. Бекен большую часть времени слушал и вмешивался лишь тогда, когда рассказ начинал слишком заметно отходить от того, что произошло на самом деле. Айман оказалась значительно разговорчивее, чем показалась при первой встрече, однако никогда не пыталась заполнить паузу только потому, что она возникла.

Майя пока оставалась без выходов, и дважды Сания ходила на наблюдение с Бекеном. Первый раз отсутствие привычного человека рядом ощущалось настолько отчетливо, что она несколько раз собиралась повернуть голову и сказать что-нибудь Майе, прежде чем вспоминала, что справа лежит Бекен. Он не пытался заменить ее и не задавал лишних вопросов, поэтому возвращение оказалось спокойнее, чем Сания ожидала.

Стрелять им не пришлось. Зато во второй выход Сания заметила, что немецкие солдаты несколько раз исчезают за разрушенным сараем, не появляясь на видимой дороге с другой стороны. Она отметила время, промежутки и направление движения, а вечером принесла записи Воронцову.

В землянке командира уже находились Николай и Нурлан. На столе лежала раскрытая карта, рядом стояла коптилка, от которой по бумаге проходила неровная тень.

Воронцов прочитал записи Сании и указал карандашом на сарай.

— Покажи.

Она наклонилась над картой.

— Здесь. С нашей точки был виден край двора. Первый прошел около десяти, потом еще трое с промежутками. На дороге никто из них не появился.

Николай посмотрел на отмеченный участок.

— С насыпи задняя сторона почти закрыта.

Сания подняла глаза, ожидая продолжения.

— Значит, оттуда не проверить, — сказала она.

Николай немного сдвинул карту.

— Оттуда нет. Если подняться севернее, между домами остается просвет.

Он говорил с Воронцовым, не с ней, и не пытался оспорить само наблюдение.

Воронцов посмотрел на Нурлана.

— Завтра проверите.

Нурлан кивнул.

— Если проход действительно там, за утро увидим движение.

Сания молча забрала свой лист.

Николай мельком посмотрел на нее, но ничего не добавил.

После истории в землянке она ожидала от него хотя бы вопроса, однако он вел себя так, словно разговоры за его спиной были настолько привычной частью фронтовой жизни, что не заслуживали даже раздражения. Это неожиданно мешало Сании удерживать удобную уверенность в том, что услышанное от Валентины объясняет его целиком.

В следующие дни они пересекались часто, но почти всегда в присутствии других. Если требовалось передать карту, бинокль или наблюдение, Николай говорил только по делу, и Сания отвечала так же. Их прежняя ссора никуда не исчезла, однако теперь между ними возникла другая форма напряжения, в которой оба явно знали, что разговор можно продолжить в любой момент, и оба пока не собирались делать первый шаг.

Через несколько дней санитарный взвод устроил за второй линией временное место для мытья и обработки одежды в уцелевшей части деревенского дома. Людей отправляли туда небольшими группами; форму забирали для прожарки, чистое белье складывали отдельно, а в одной из комнат натянули плащ-палатку, чтобы женщины могли переодеваться без посторонних.

Майя закончила раньше Сании. Плечо еще не позволяло ей двигаться совершенно свободно, поэтому она одевалась медленнее, но от помощи отказывалась, если не просила сама.

— Я подожду снаружи, — сказала она, застегнув гимнастерку.

Сания кивнула и осталась за плащ-палаткой.

После нескольких дней холодной воды возможность нормально вымыть волосы казалась достаточной причиной не торопиться. Она распустила их, промыла еще раз, выжала над тазом и промокнула полотенцем, после чего сняла оставшееся белье и потянулась за чистой рубахой, лежавшей на скамье.

Снаружи кто-то вошел в комнату.

Сания не обратила внимания. Люди ходили здесь с утра, санитарки приносили одежду, кто-то постоянно искал свои вещи, и шаги за тонкой тканью давно перестали привлекать внимание.

Край плащ-палатки отодвинулся.

— Здесь оставляли...

Голос оборвался.

Сания обернулась.

Николай стоял у входа.

На короткое мгновение оба застыли. Сания стояла совершенно обнаженной, с чистой рубахой в одной руке и влажными волосами, свободно падавшими на плечи и спину. До этого Сания всегда была перед ним в гимнастерке, с затянутым ремнем и винтовкой рядом, поэтому увидеть ее такой Николай явно не ожидал. Его взгляд задержался лишь на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем он резко отвернулся, оставаясь спиной к ней.

Сания прижала рубаху к груди.

— Выйди.

Он уже взялся за край плащ-палатки, но на мгновение задержался, по-прежнему не поворачивая головы.

— Я не знал, что здесь кто-то переодевается.

— Теперь знаешь.

Сания ждала, что после этого он уйдет, однако Николай остался на месте еще несколько секунд.

— Я не должен был входить, не убедившись, что здесь никого нет. Извини.

В другой момент она, возможно, ограничилась бы тем, что велела ему наконец выйти, но слишком хорошо помнила их разговор возле разрушенной стены и собственную благодарность, которую Морозов тогда отказался принимать с таким спокойствием, будто заранее имел на это полное право.

Сания посмотрела на его спину.

— Боюсь, я пока не очень настроена принимать твои извинения.

Николай замолчал.

— Не упустила возможность, — произнес он наконец.

— Решила воспользоваться твоим примером.

Николай отодвинул плащ-палатку, вышел и сразу отпустил ее за собой.

Сания еще несколько секунд смотрела на ткань, отделявшую их друг от друга, после чего быстро натянула рубаху через голову. Влажные волосы попали под ворот, пришлось снова расстегнуть верхнюю пуговицу и вытянуть их наружу, а раздражение от этой мелкой задержки неожиданно оказалось удобнее того, о чем ей совершенно не хотелось думать.

Николай вошел случайно. Он не мог знать, кто находится за занавеской, не сделал ни шага к ней после того, как понял, что произошло, и даже во время разговора ни разу не повернул головы. Застегивая рубаху, Сания все равно снова вспомнила его короткую заминку. За все время знакомства Морозов ни разу не казался человеком, которого можно застать неподготовленным: возле разрушенной стены он находил ответ раньше, чем она успевала закончить спор, на позиции принимал решения без заметного колебания, а несколько дней назад вошел в землянку, по внезапной тишине сразу понял, о чем говорили до его появления, и даже тогда не показал растерянности. Сейчас Сания впервые увидела, как эта уверенность на мгновение дала сбой.

Сания застегнула рубаху, надела остальное и вышла из-за плащ-палатки.

Майя сидела на низкой скамье возле стены и складывала чистую одежду. Николая в помещении уже не было.

Сания остановилась рядом.

— Морозов сюда заходил?

Майя подняла голову.

— Искал свои вещи. Я сказала, что часть складывали здесь.

Теперь хотя бы стало понятно, почему он вообще оказался внутри.

Майя посмотрела на лицо Сании, затем на плащ-палатку.

— Он вошел?

— Вошел.

Пауза была короткой.

— Не вовремя?

Сания села рядом и взяла со скамьи свою одежду.

— Очень.

Майя на несколько секунд задержала на ней взгляд.

— Он хотя бы вышел?

— После того как вспомнил, как это делается.

Уголок Майиных губ дрогнул.

Сания сразу посмотрела на нее.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

Майя вернулась к одежде, не задав больше ни одного вопроса.

Сания расправила рубаху на коленях и начала складывать ее. Только закончив, она обнаружила, что один рукав остался внутри, развернула ткань и начала заново. Майя на этот раз даже не подняла головы, а Сания медленнее расправила ткань и только со второй попытки сложила рубаху так, как собиралась с самого начала.

Глава 6. Выстрел

В первые дни после санитарной обработки Николай неожиданно приобрел привычку, которой раньше за ним никто не замечал: прежде чем войти в помещение, где находились женщины, он непременно предупреждал о себе голосом.

В первый раз Сания решила, что это случайность. На следующий день он снова остановился снаружи, хотя из землянки доносились разговоры и было совершенно ясно, что внутри никто не переодевается. На третий раз Валентина, сидевшая возле печки с иглой в руке, не выдержала.

— Морозов, если ты еще немного постоишь за дверью, мы решим, что ты подслушиваешь.

Из-за занавески донесся его спокойный голос:

— Тогда решайте быстрее, мне войти нужно.

Валентина посмотрела на Айман.

— Слышала? Еще и торопит.

Айман продолжала пришивать пуговицу к гимнастерке.

— Ты сама задерживаешь человека.

— Я пытаюсь понять, почему он внезапно стал таким воспитанным. — Валентина повысила голос. — Входи уже, здесь все одеты.

Сания, разбиравшая на коленях затвор, замерла всего на мгновение.

Николай отодвинул занавеску и вошел с несколькими сложенными листами в руке. Он успел сделать два шага, прежде чем Валентина снова обратилась к нему:

— С каких пор ты спрашиваешь разрешения?

Николай посмотрел на нее.

— Тебе мешает?

— Наоборот. Я пытаюсь понять, кто тебя перевоспитал, чтобы потом поблагодарить.

— Благодарить некого.

— Сам додумался?

— Иногда человек способен сделать вывод без посторонней помощи.

Сания снова опустила взгляд к затвору, но движение рук на несколько секунд стало медленнее. Ей не требовалось гадать, после какого именно случая Николай приобрел эту привычку. До санитарной комнаты, где однажды застал ее совершенно обнаженной, подобной осторожности за ним не водилось.

Николай тем временем подошел к Айман и протянул ей бумаги.

— Воронцов передал новые ориентиры на северный сектор. Завтра выходите раньше обычного, там сменили наблюдательную точку.

Айман отложила гимнастерку и развернула верхний лист.

— Он сам будет на разборе?

— После ужина.

Валентина все еще смотрела на Николая с любопытством, но тот уже потерял к разговору всякий интерес. Он коротко уточнил время выхода, дождался, пока Айман просмотрит записи, и только тогда повернулся к двери.

За все это время его взгляд ни разу не задержался на Сании.

То, как старательно он не смотрел в ее сторону, говорило достаточно ясно: о случившемся Николай помнил не хуже нее.

Когда занавеска за Николаем опустилась, Валентина посмотрела на Санию.

— Если тебя так мучает неизвестность, спроси у него, — сказала Сания.

— Не скажет.

— Тогда придется смириться.

Валентина прищурилась.

— Ты сегодня подозрительно спокойная.

— А какой мне быть?

— Не знаю. Поэтому и подозрительно.

Айман протянула Валентине один из листов.

— Лучше посмотри завтрашние ориентиры.

Валентина недовольно взяла бумагу, и разговор наконец ушел в сторону предстоящего выхода.

К ноябрю 1941 они оба уже научились держаться так, словно того неловкого случая между ними никогда не было.

За прошедшие два месяца многое успело измениться. От Майиного ранения остался только тонкий светлый след на коже, о котором сама она давно перестала вспоминать. Сания тоже больше не ловила каждое движение ее правой руки и не спрашивала после возвращения, не тянет ли плечо. Майя снова работала без ограничений, а количество их выходов постепенно стало таким, что отдельные дни начинали смешиваться в памяти: наблюдение у дороги, несколько часов возле разрушенного хутора, ночной переход к новой позиции, ожидание в мокрой траве, редкий выстрел и гораздо более частое возвращение без него.

Подтвержденные цели, однако, прибавлялись. Сания сперва отмечала их в блокноте рядом с датой и местом, а через некоторое время обнаружила, что почти всегда помнит счет и без записей. Майя относилась к этому спокойнее и могла несколько дней вообще не спрашивать, подтвердили ли очередной результат окончательно, пока Сания сама не приносила новости после разбора.

Однажды вечером Сания, сверяясь с последней записью, сказала:

— Подтвердили вчерашнего.

Майя, разбиравшая патроны, подняла голову.

— Хорошо.

— У тебя счет тоже увеличился.

— Я знаю.

Сания закрыла блокнот.

— Тебе совсем не интересно, сколько у тебя?

— Интересно. Просто я не проверяю цифру каждый вечер.

— Я тоже не каждый.

Майя посмотрела на блокнот у нее в руках, потом на Санию.

— Конечно.

Сания ничего не ответила и убрала его во внутренний карман гимнастерки.

Письма тоже продолжали приходить, хотя никакого порядка в них не было. Несколько дней почты могло не быть совсем, а потом связной приносил сразу целую пачку, и землянка на вечер затихала сильнее обычного.

Почерк Нюры Сания теперь узнавала еще до того, как переворачивала конверт.

Отдельно время от времени приходили ответы на запросы о Марлене. Эти конверты Сания открывала первыми.

Последний снова не принес ничего определенного. В нем сообщалось, что новых сведений о Марлене пока нет и в проверенных списках его имя не обнаружено. Поиски продолжались, но каждый следующий ответ все больше походил на предыдущий.

Сания перечитала короткое письмо еще раз, сложила его по сгибам и убрала к остальным.

Майя подняла глаза от своего конверта.

— Опять ничего?

— Ничего нового.

У Майи письма из Семипалатинска обычно были длиннее. Мать умудрялась на нескольких листах вместить новости почти обо всех домашних, а младшие иногда дописывали что-нибудь между строк или на свободном краю бумаги. В этот раз один из братьев отдельно сообщил, что теперь сам колет дрова и мать больше не может говорить, будто он ничего не делает, после чего ниже другой рукой было приписано, что дров он наколол ровно один раз и половину пришлось переделывать.

Майя долго смотрела на эти две строки, а потом рассмеялась.

— Что там? — спросила Сания.

— Семейный спор дошел до фронта.

Она протянула письмо.

Сания прочитала приписку.

— И кто прав?

— Если знаю своих братьев, оба врут понемногу.

Майя забрала письмо и аккуратно сложила его. Сания заметила, что именно эта простая фраза, похоже, успокоила ее больше остальных новостей.

В тот вечер почти все вернулись с участков до темноты, и в большой землянке постепенно собралось столько людей, что свободное место возле печки приходилось занимать заранее. Снаружи шел мелкий снег, на шинелях он быстро таял и оставлял темные пятна, поэтому над печкой сушились рукавицы, а на краю стола теснились кружки, патроны, ветошь и несколько сложенных карт.

Роза заглянула ненадолго, собираясь только согреться после санитарной землянки, но осталась, когда Майя подвинула ей кружку и налила кипятка. Айман сидела ближе к лампе и переписывала что-то с полевой карты, Валентина чистила магазин, одновременно успевая следить за чужими разговорами. Николай устроился у края стола и занимался винтовкой, почти не вмешиваясь в общий шум. Нурлан сидел рядом с книгой, хотя читал медленно: каждые несколько минут кто-нибудь обращался к нему или начинал говорить достаточно громко, чтобы строка терялась.

Петр и Бекен вернулись позже остальных.

Петр, едва сняв шинель, объявил:

— Сегодня произошло историческое событие. Бекен со мной согласился.

Бекен поставил винтовку к стене.

— Не согласился.

— Ты сказал: «Ладно».

— Это означало, что спорить уже поздно.

— А потом сделал по-моему.

— Потому что ты уже начал.

Петр повернулся к остальным.

— Вот так с начала войны. Сначала делает вид, что я несу чушь, потом пользуется моими идеями.