Девушка-снайпер

Она сжала руку Сании чуть крепче.

— Но иногда все равно случается по-другому. Ты уже это знаешь.

Сания почувствовала, как к горлу подкатывает знакомая тяжесть, та же, что была на дороге рядом с отцом.

— Не говори так.

— Я должна.

Мать помолчала, собираясь с силами.

— Если что-то случится со мной, ты пойдешь к Анне Петровне. Она знает, кому сообщить. Меня похоронят как положено. Тебе этим заниматься не придется.

Сания замотала головой, но мать продолжала, будто боялась не успеть.

— После этого вас с Марленом отведут в детприемник. Оттуда вас распределят в детский дом. Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Это самое главное, что я тебе скажу, поэтому слушай хорошо. Держись рядом с братом. Не отходи от него ни на шаг. Если вас начнут распределять по разным местам, спрашивай, куда отправляют его. Громко спрашивай, при всех. Не давай увести его молча.

— Мама...

— Говори всем, что вы брат и сестра. Каждый раз. Даже если кажется, что это и так понятно. Взрослые торопятся, у них много детей и мало времени, они могут просто развести вас в разные стороны, если ты промолчишь.

Она посмотрела Сании прямо в глаза.

— Твоя главная задача теперь, Сания, это Марлен. Беречь его. Не отпускать его руку. Ты поняла?

Сания хотела снова сказать, что мать поправится, что все это не нужно, что она обещала. Но слова застряли где-то внутри, и вместо этого она заплакала.

— Мы же только начали, — сказала она сквозь слезы. — У тебя халат. Ты сказала, будет комната. Свое окно.

— Я знаю.

— Ты сама говорила.

— Я знаю, Сания. Я сама очень хотела, чтобы это было правдой.

Голос матери дрогнул, впервые за весь разговор, и Сания увидела, что она тоже держится из последних сил, только скрывает это лучше, чем раньше.

— Поэтому мне важно успеть сказать тебе все сейчас. Пока я еще могу.

В последующие дни матери становилось хуже.

Температура почти не спадала. Иногда она путала день с вечером, звала Санию, хотя та сидела прямо рядом, несколько раз спрашивала, где дети, глядя прямо на них и не узнавая сразу.

В один из таких моментов она вдруг схватила Санию за руку с неожиданной силой.

— Марлена не отдавай.

— Мама, я здесь. Это я, Сания.

Мать несколько секунд смотрела на нее, будто узнавая заново, потом обмякла обратно на подушку.

— Не отдавай, — повторила она уже тише.

Сания сидела рядом каждую свободную минуту, держала ее за руку, вытирала лоб влажной тряпкой, как когда-то мать вытирала лоб отцу. Иногда ей казалось, что она смотрит на один и тот же сон второй раз, только героев поменяли местами.

В одну из ночей, когда матери на короткое время стало легче, она снова позвала Санию к себе.

Голос был слабым, но ясным.

— Проверим, что ты запомнила.

Сания кивнула, боясь, что голос ее подведет.

— К кому ты пойдешь?

— К Анне Петровне.

— Что она сделает?

— Поможет. С похоронами. С нами.

— А потом куда вас отведут?

— В детприемник. Оттуда в детдом.

— И что ты должна делать?

Сания сжала ее руку.

— Не отпускать Марлена.

Мать слабо улыбнулась, и в этой улыбке было что-то похожее на облегчение, будто она наконец могла позволить себе устать.

— Хорошая девочка.

Она закрыла глаза, но руку Сании не отпустила.

Через два дня, ночью, Сания сидела рядом, как обычно, и не заметила момента, когда дыхание матери изменилось.

Оно просто стало тише. Потом еще тише.

Потом его не стало совсем.

Сания несколько секунд сидела неподвижно, все еще держа ее за руку.

На этот раз она не стала трясти ее за плечо. Не стала звать. Не стала уговаривать себя, что это просто крепкий сон.

Она уже знала это дыхание слишком хорошо, чтобы обманываться снова.

— Мама, — тихо сказала она.

Ответа не было.

Слезы потекли сами, без крика, без борьбы. Сания сидела и плакала тихо, положив голову на край койки, все еще не выпуская материнскую руку из своей.

Ей хотелось остаться так навсегда. Не двигаться, не думать, просто держать эту руку, пока она не станет такой же холодной, как рука отца в то утро.

Но где-то на самом дне памяти прозвучали слова.

Беречь его. Не отпускать его руку.

Сания подняла голову.

Она заставила себя разжать пальцы. Осторожно положила материнскую руку на одеяло. Вытерла лицо тыльной стороной ладони, точно так же, как когда-то это делала мать.

Потом встала и пошла искать Анну Петровну.

Она нашла ее в коридоре, среди других забот, других больных, других разговоров, которые для Анны Петровны были обычным вечером на работе.

— Анна Петровна.

Та обернулась, увидела лицо Сании, и что-то в ней сразу переменилось.

— Мама сказала обратиться к вам, — сказала Сания. Голос был ровным, только руки дрожали. — Она умерла.

Анна Петровна не стала ничего уточнять. Она молча взяла Санию за плечо, коротко сжала, и это было единственное утешение, которое она себе позволила. Потом сказала, что дальше все возьмет на себя, и велела Сании идти к Марлену.

Марлен спал за занавеской у соседки.

Сания разбудила его тихо, села рядом и взяла за руку.

— Марлен.

— Что?

— Мне надо тебе сказать.

Он сонно моргнул.

— Мама умерла.

Марлен несколько секунд смотрел на нее, не понимая.

— Она же в отделении. Она поправляется.

— Нет. Она умерла сегодня ночью.

Его лицо начало меняться, медленно, как будто слова доходили до него не сразу.

— А папа? — вдруг спросил он. — Он тоже не догонит?

Сания долго молчала.

Потом впервые за все это время сказала ему правду до конца.

— Папа тоже умер. Тогда, в дороге. Мы с мамой тебе врали, чтобы ты не боялся.

Марлен заплакал, но это был другой плач, чем тогда над матерью, тише, без сопротивления, скорее плач ребенка, который наконец перестал ждать.

Сания обняла его и держала, пока он не затих.

Наутро Анна Петровна помогла с тем немногим, что нужно было сделать. Мать похоронили как полагается, не в степи, не под камнями, а на настоящем кладбище, с именем. Собирая их немногие вещи в дорогу, Сания взяла с собой материнский гребень. Завернула его в тот же лоскут ткани, в котором все это время прятала хлеб.

Гребень занял место рядом с хлебом, как будто это были две вещи одной природы: то, что нельзя было позволить себе потерять.

Анна Петровна проводила их до самого детприемника. У входа она присела перед Санией, чтобы оказаться на уровне ее глаз.

— Я предупредила дежурную, что вы брат и сестра. Когда вас станут записывать, убедись, что Марлена внесли следом за тобой.

— А если не внесут?

— Не отходи от стола, пока не исправят.

Анна Петровна поднялась и открыла перед ними дверь.

Внутри, за дверью, толпились дети всех возрастов, и Сания сразу почувствовала знакомый холод, тот же, что был у стола регистрации, только теперь рядом не было ни отца, ни матери, только Марлен и она сама.

Она крепче сжала его руку.

— Не отпускай меня, — сказал Марлен.

— Не отпущу.

Она произнесла это не как обещание, которое можно нарушить, если станет слишком трудно.

Она произнесла это как поручение, которое теперь принадлежало только ей.

И пошла вперед, ведя брата за собой, туда, где начиналась жизнь без родителей.

Глава 4. Список

За дверью приемника-распределителя оказался совсем другой мир, чем тот, что Сания успела узнать за месяц в Алма-Ате.

Здесь не было тихих коек, отгороженных занавесками. Здесь были голоса, десятки голосов сразу: детский плач, окрики воспитательниц, скрип дверей, чей-то заходящийся кашель, стук деревянных мисок. Дети сидели вдоль стен, стояли группами, лежали прямо на полу, завернувшись в то, что у кого нашлось. Одни выглядели совсем маленькими, другие уже почти взрослыми. У кого-то в руках был узел размером в две ладони, у кого-то не было ничего.

Женщина в сером халате прошла мимо со списком в руках, выкрикивая фамилии. Другая тащила за руку упирающегося мальчика к дальней двери. Третья считала детей у стены, водя пальцем по воздуху и шевеля губами.

Сания крепко сжала руку Марлена.

— Держись рядом.

— Я держусь.

Мимо прошла девочка лет двенадцати, толкнула Санию плечом, даже не заметив. Марлен вздрогнул и прижался ближе.

К ним подошла женщина с журналом.

— Фамилия?

Сания назвала.

— Одна?

— Нет. С братом.

Женщина посмотрела на Марлена, потом снова на Санию, что-то отметила.

— Возраст?

— Мне девять. Ему пять.

— Родители?

— Умерли. Оба.

Женщина не подняла головы, просто записала, как когда-то на пункте записывал мужчина за столом. Но что-то в том, как она задержала карандаш, заставило Санию сказать быстрее, чем она успела подумать:

— Мы брат и сестра. Пожалуйста, запишите нас вместе.

— Запишу, что вы родственники. Дальше решает комиссия.

— Какая комиссия?

— Иди, девочка. За тобой очередь.

Их подвели к длинному столу, где сидели несколько человек с бумагами. Один спрашивал год рождения и записывал детей постарше в одну тетрадь. Другой, с более тонкой пачкой листов, забирал тех, кто помладше.

Марлена направили к младшему столу.

Сания шагнула следом, но чья-то рука мягко, но твердо остановила ее за плечо.

— Ты сюда, к тем, кто постарше.

— Я с ним.

— Сейчас просто перепись. Не разлучаем.

Сания не сдвинулась с места, пока не увидела, что Марлена усадили на скамью в паре шагов от нее, а не увели куда-то за дверь. Только тогда она позволила отвести себя к своему столу.

Но глаза все равно возвращались к брату каждые несколько секунд, будто расстояние между двумя столами могло вдруг вырасти, если она отвернется дольше, чем на вдох.

После переписи детей повели строем в другое помещение, разделенное дощатой перегородкой. Там раздавали жидкую похлебку в одинаковых железных мисках. Сания села рядом с Марленом на длинной скамье и следила, чтобы никто не подвинул его миску и не забрал хлеб раньше времени.

Потом была баня, тесная и наспех устроенная, с несколькими ведрами горячей воды на всех. Мальчиков и девочек развели по разным сторонам занавески, и на те несколько минут, пока Марлена не было видно, у Сании внутри будто оборвалась нитка. Она мылась быстро, не разбирая, где вода, а где мыло, вслушиваясь в детские голоса за перегородкой, пытаясь различить среди них его.

Когда она вышла, Марлен уже сидел на скамье, завернутый в чужое полотенце, и сразу вскинул голову.

— Ты долго.

— Недолго.

Женщина осмотрела у обоих голову, провела гребнем по волосам в поисках вшей, коротко кивнула и махнула в сторону стопки одежды. Марлену досталась рубаха на два размера больше, с чужим заплатанным воротом. Сания помогла закатать ему рукава.

— Не снимай мою, — сказал он, вцепившись в подол.

— Никто не снимет.

Остаток дня они провели в общей комнате, среди других детей, тихо сидя на своей скамье. Марлен не отпускал ее руку даже во время еды, ел одной рукой, вторая оставалась в ее ладони.

К вечеру в комнату вошла женщина с папкой под мышкой и заведующая приемником. Дети затихли сами, без окрика, будто уже знали, что означает такой вход.

— Слушайте внимательно, — сказала женщина с папкой. — Завтра утром начинается распределение. Тех, кто младше семи, отправят в детский дом номер четыре, для маленьких. Тех, кто старше, в детский дом номер одиннадцать.

По комнате прошел шум, кто-то сразу заплакал, кто-то вскочил с вопросом.

Сания вскочила первой.

— Мой брат не поедет один.

Женщина подняла на нее глаза, устало, как на десятого ребенка за вечер, задавшего тот же вопрос.

— Ему пять лет?

— Да.

— Значит, детский дом номер четыре.

— А я одиннадцать.

— Значит, ты в другой.

— Мы брат и сестра.

— Я это уже слышала сегодня десять раз от десяти разных детей.

Сания замерла на секунду, но не отступила.

Она вспомнила голос матери, слабый, но ясный, тот вечер, когда мать проверяла, что она запомнила.

Спрашивай, куда отправляют его. Громко. При всех. Не давай увести его молча.

Сания повысила голос настолько, чтобы его услышала вся комната.

— Куда именно едет детский дом номер четыре? В каком он районе? Запишите мне название.

Женщина с папкой посмотрела на нее внимательнее.

— Тебе зачем?

— Чтобы знать, куда идти, когда мы захотим быть вместе.

В комнате стало тише. Заведующая переглянулась с женщиной с папкой.

— Улица Фурманова, — сказала наконец женщина. — Детский дом номер четыре.

— Запишите, пожалуйста. Мне нечем запомнить.

Кто-то протянул огрызок карандаша. Сания нацарапала адрес на обрывке газеты, подобранном с пола, и спрятала его в тот же лоскут, где хранился хлеб и материнский гребень.

— Это ведь не навсегда? — спросила она. — Нас потом переведут вместе?

Заведующая устало потерла переносицу.

— Такое бывает. Если освободится место в одном доме, могут перевести. Иногда родственников объединяют по запросу.

— Как подать запрос?

— Через воспитателя вашего дома. Он напишет, ты жди ответа.

Это было не обещание. Но это было что-то, за что можно было держаться, и в ту ночь Сания повторяла эти слова себе, лежа рядом с Марленом, столько раз, что они начали звучать почти как правда.

Утром детей построили в два ряда во дворе. Младших в один, старших в другой. Между рядами оставили узкий проход, по которому ходили воспитатели, сверяя фамилии по спискам.

Марлен вцепился в руку Сании обеими руками.

— Я не хочу туда.

— Это ненадолго.

— Ты обещала не отпускать.

Дыхание у нее сбилось, будто грудь перетянули веревкой.

— Я не отпускаю. Просто нас на время поставят в разные ряды.

Воспитательница подошла, мягко, но настойчиво потянула Марлена за плечо.

— Пойдем, мальчик. Тебя ждут в четвертом ряду.

— Нет!

Марлен закричал и обхватил Санию поперек живота. Она обхватила его в ответ, вцепившись в рубаху так крепко, что побелели костяшки.

— Не трогайте его.

— Девочка, отпусти. Так всем тяжелее.

— Не отпущу.

Не отпущу.

Слова прозвучали у нее в голове раньше, чем она вспомнила, откуда они. Это она сама сказала их у входа сюда, всего день назад.

Подошел второй сотрудник. Вдвоем они начали разжимать пальцы Сании один за другим, спокойно, привычно, будто делали это далеко не в первый раз за это утро.

— Не отпускай меня! — закричал Марлен. — Сания, не отпускай меня!

— Держись!

Пальцы разжимались один за другим, и она ничего не могла с этим сделать. Не сила исчезла из ее рук, а руки взрослых оказались сильнее, чем ее решимость их не отпускать.

Марлена оторвали от нее и понесли к другому ряду, а он выгибался назад, протягивая к ней руки.

— Сания!

Она рванулась следом, но кто-то удержал ее за плечи.

— Стой на месте. Хуже сделаешь.

Она осталась стоять, потому что ноги отказались бежать, а не потому, что согласилась.

Марлена поставили в ряду младших. Он больше не кричал, только плакал, тихо, глядя на нее через весь двор, будто расстояние между рядами было единственным, что еще связывало их друг с другом.

Сания заставила себя подойти к воспитательнице, той самой, что говорила про адрес.

— Детский дом номер четыре, улица Фурманова. Вы это уже говорили. Мне нужно знать точный адрес, кто будет сопровождать группу, и когда я смогу узнать, что он доехал.

Женщина, кажется, впервые за утро посмотрела на нее не как на одну из многих.

— Список сопровождающих у заведующей. Спроси у нее фамилию воспитателя, который поедет с четвертым рядом.

Сания кивнула и записала это тоже, на том же обрывке газеты.

Она осталась стоять во дворе, пока последнюю группу младших не увели за ворота. Дыхание давалось ей с трудом, будто во дворе не хватало воздуха на всех. Но она не позволила себе сесть на землю и заплакать.

Она вспомнила мать.

Не отходи от него ни на шаг.

Она не сумела выполнить это буквально. Но оставалась вторая часть поручения, та, что можно было выполнить даже сейчас, без Марлена рядом.

Сания пошла искать заведующую.

— Мне нужна фамилия воспитателя, который сопровождает детский дом номер четыре. И через сколько дней я смогу узнать, что группа доехала.

Заведующая устало кивнула, будто уже привыкла к таким вопросам от старших детей.

— Воспитателя звали Громова. Отправь запрос через неделю, раньше документы не дойдут.

Сания записала фамилию рядом с адресом.

Прошло пять дней.

Пять дней в приемнике тянулись медленно, между переписями, короткими уроками грамоты для тех, кто ждал распределения, и очередями за похлебкой. Сания считала их, как когда-то считала камни на могиле отца, будто счет мог удержать что-то на месте.

На шестой день она добилась разговора с заведующей.

— Я насчет брата. Марлен, детский дом номер четыре, ехал с группой Громовой.

Заведующая нашла нужный журнал, провела пальцем по строчкам, потом еще раз, медленнее.

— Странно.

— Что странно?

— По нашим документам он выбыл в составе группы шестого числа. Но детский дом номер четыре только что прислал список поступивших детей. Его в этом списке нет.

Пол под ногами будто качнулся, хотя Сания стояла неподвижно.

— Как это нет?

— Возможно, ошибка в списке. Такое случается, документы теряются, переписывают наспех.

— Где он тогда?

— Я не знаю, девочка.

Заведующая позвонила в детский дом номер четыре, долго ждала ответа, потом коротко переговорила с кем-то на другом конце провода. Сания стояла рядом, вслушиваясь в каждое слово, которое могла разобрать.

— Они утверждают, что не получали ребенка с таким именем, — сказала заведующая, положив трубку. — Группа прибыла шестого числа, все совпадает, кроме одного.

— Кроме Марлена.

— Да.

Заведующая достала список сопровождения, сверила его с отправленным журналом.

— По документам детей было двенадцать. Уехали двенадцать. Приехали одиннадцать.

— Куда делся двенадцатый?

— Возможно, в дороге кого-то пересадили на другую подводу, если не хватало мест. Возможно, кого-то направили в другое учреждение, если в четвертом доме не хватило коек. Такое бывает, особенно когда групп много, а сопровождающих мало.

— И что тогда с документами?

— Иногда их просто не успевают переписать заново.

Она развела руками, не как человек, которому все равно, а как человек, который уже слишком много раз видел, что бумага не поспевает за людьми.

— Мы отправим запрос в отдел распределения. Возможно, там знают, куда фактически определили лишнего ребенка.

— Сколько это займет?

— Не знаю.

Сания смотрела на одиннадцать фамилий.

Марлена среди них не было.

Раньше, когда умер отец, она знала, где искать. Дорога, холм, сухой куст, два камня.

Когда умерла мать, она знала, где искать. Кладбище, имя на табличке.

Теперь у нее не было ничего, за что можно было зацепиться взглядом. Ни дороги, ни адреса, ни могилы. Только строчка в чужом журнале, где брат существовал ровно до того места, где кончались записи, а дальше начиналась пустота, в которой могло быть все что угодно.

Марлен не был в детском доме номер четыре.

Марлен был нигде.

Глава 5. Одна среди всех

В детском доме Сания впервые поняла, что человек может быть один даже там, где вокруг него постоянно кто-то есть.

Детей было слишком много. Они спали по двое на узких кроватях, на тюфяках возле стен, иногда прямо на сложенных одеялах. Утром одновременно вставали, толкались возле умывальников, искали одежду, спорили из-за чулок и обуви, а в столовой сидели плечом к плечу за длинными столами. В коридорах всегда кто-нибудь бежал, плакал, кашлял или звал воспитательницу.

Тишины почти не было.

Но никто здесь не знал Санию.

Никто не знал, как отец называл ее маленькой старухой.

Никто не помнил белый халат матери.

Никто не знал, что Марлен смеялся, когда отец изображал лошадь, и каждый раз обещал, что не упадет.

Иногда Сания смотрела на десятки незнакомых детей вокруг и думала, что Марлен сейчас тоже может сидеть в такой комнате, среди чужих людей, и ждать ее.

Поэтому каждое утро она начинала одинаково: после завтрака шла к заведующей.

— Про моего брата ничего нет?

Первые дни заведующая каждый раз открывала папку, потом перестала.

— Пока нет.

— Запрос отправили?

— Отправили.

— Куда?

— Куда нужно.

Сании такой ответ не нравился.

— А когда ответят?

— Не знаю.

На следующий день она спрашивала снова, а через несколько дней заведующая стала узнавать ее шаги в коридоре.

— Сания, если что-нибудь найдут, я сама тебя позову.

Сания кивала и на следующий день все равно приходила.

Мать велела спрашивать громко, при всех, каждый раз повторяя, что они брат и сестра. Сколько раз нужно спрашивать, мать не сказала, поэтому Сания решила спрашивать столько, сколько понадобится.

К жизни в детском доме она тоже привыкала быстро. Здесь нельзя было оставлять ботинки под кроватью, потому что утром они могли оказаться на другом ребенке, нельзя было забывать полотенце возле умывальника, нельзя было долго выбирать одежду из общей стопки, потому что, пока думаешь, кто-нибудь уже заберет то, что теплее.

Нельзя было оставлять еду.

Последнее правило Сания знала еще до детского дома. Она съедала часть, а остаток хлеба прятала под одежду, туда же, где раньше мать носила последнюю лепешку.

Материнский гребень она держала завернутым в ткань под подушкой, а рядом лежал сложенный в несколько раз кусок бумаги, на котором она сама переписала все, что знала.

Марлен.

Пять лет.

Детский дом номер четыре.

Не поступил.

Иногда вечером Сания доставала бумагу и перечитывала эти слова. Больше у нее ничего не было.

Однажды после обеда она вернулась в спальню и сразу увидела, что кто-то сидит на ее кровати.

Три девочки были старше нее. Одну Сания уже замечала раньше: высокая, худенькая, с коротко обрезанными волосами и слишком маленькой кофтой, из рукавов которой торчали запястья.

Она держала в руках материнский гребень.

Сания остановилась.

— Отдай.

Девочка провела гребнем по волосам.

— Красивый.

— Отдай.

— Старый.

— Тогда зачем взяла?

Две другие засмеялись. Сания подошла ближе.

— Положи.

Девочка посмотрела на нее с интересом. До этого Сания почти ни с кем здесь не разговаривала: она ела, выполняла то, что ей говорили, ходила к заведующей и каждый вечер возвращалась к своей кровати. Наверное, поэтому они решили, что она будет молчать и сейчас.

Девочка положила гребень на ладонь.

— А если не отдам?

Сания протянула руку.

— Отдай.

Та подняла руку выше, и Сания попыталась достать, но девочка была выше. Сзади снова засмеялись.

Потом одна из них заметила бумажку на кровати.

Сания не успела: девочка схватила ее первой.

— Что это?

Сания сразу повернулась.

— Дай сюда.

Та развернула бумагу.

— Марлен.

Сания подошла.

— Отдай.

— Пять лет.

— Я сказала, отдай.

Девочка подняла глаза.

— Кто такой Марлен?

— Мой брат.

— А где он?

Сания молчала.

Девочка с гребнем усмехнулась.

— Потеряла?

Это слово Сания уже слышала от взрослых. Ребенок потерялся. Документы потерялись. Список потеряли. Будто Марлен был вещью, которую можно забыть на столе.

— Он не потерялся.

— А где тогда?

— Не знаю.

— Значит, потерялся.

Сания выхватила бумагу, и девочка схватила ее за руку.

— Ты чего?

— Не трогай.

— Мы просто посмотрели.

— Я сказала не трогать мои вещи.

— А то что?

Внутри поднималось знакомое напряжение, и Сания уже знала его: оно появлялось перед тем, как хотелось кричать. Так было, когда Сания просила мать разбудить отца. Так было, когда взрослые разжимали ее пальцы на руке Марлена. Так было возле списка, в котором его имени не оказалось.

Сания медленно спрятала бумагу под одежду.

— Ничего. Просто не трогайте.

Девочка толкнула ее несильно, скорее желая проверить, что она сделает. Сания удержалась на ногах.

— И что?

Она снова протянула руку к гребню.

— Отдай.

Девочка толкнула ее еще раз, и Сания ударилась бедром о край кровати. Остальные засмеялись.

— Психованная.

— Она всегда такая ходит.

— Как старуха.

Сания замерла.

Старуха.

На секунду перед глазами возник отец на пыльной дороге. Его палец коснулся складки между ее бровями.

— Опять хмуришься, — прошептал он. — Как старуха.

Сания перевела взгляд на гребень в чужой руке, потом на трех девочек перед собой и прижала ладонь к бумаге под одеждой.