Девушка-снайпер

— Предупреждаю.

Сания ждала.

— Ты не умеешь вовремя останавливаться.

Она посмотрела на восьмерку.

— Если еще можно исправить, зачем останавливаться?

На этот раз Виктор Андреевич усмехнулся совсем коротко.

— Вот поэтому и предупреждаю.

Он указал на дальний вал.

— Представь, что это уже не бумага. Тебе дают одного наблюдателя. Нашла, сняла. Получила команду уходить.

— Ухожу.

— Нет. Справа появляется второй.

Сания поняла, куда он ведет.

— Если могу попасть, стреляю.

— Конечно.

— А надо?

— Уходить.

— Оставить его?

— Да.

— Он может поднять тревогу.

— Может.

— Может потом кого-нибудь убить.

— Может.

Сания помолчала.

— Тогда зачем уходить?

Виктор Андреевич несколько секунд смотрел на нее, словно именно этого ответа и ждал.

— После второго появится третий. Потом заметишь пулеметчика. Потом своего раненого. Потом тебе покажется, что есть еще минута. А после нее еще одна. Где ты остановишься?

Она не ответила.

Вопрос казался ей неправильным. Если человек еще мог что-нибудь сделать, само существование такой возможности уже было причиной продолжать.

— Иногда нельзя бросать, — сказала она.

— Иногда нельзя.

— Тогда как понять?

— Вот этому тебе еще придется научиться.

Он забрал у нее мишень, сложил к остальным.

— На стрельбище лишняя попытка дает еще одну дырку в картоне. В другом месте она может дать еще одну могилу.

— Мою?

Виктор Андреевич поднял на нее глаза.

— Не обязательно.

Потом позвал остальных, и занятие продолжилось.

Сания к разговору не возвращалась.

Виктор Андреевич тоже.

Но к вечеру она уже знала, что не забыла ни одного слова.

За год Нюра научилась различать несколько видов ее молчания.

Одно означало, что Сания занята и действительно не слышит половину сказанного. Другое, что злится и слышит как раз все. Третье Нюра называла самым тяжелым: тогда Сания думала о чем-то часами, а на любой вопрос отвечала, что ничего не случилось.

Вечером она определила третий вид еще на лестнице общежития.

— Виктор Андреевич опять сказал что-нибудь страшно мудрое?

— Нет.

— Значит, сказал.

Сания открыла дверь комнаты.

— Почему спрашиваешь, если уже решила?

— Из уважения к твоему праву соврать.

Нюра сняла туфли и легла поперек кровати. На тумбочке рядом с подушкой лежал конверт. Сания узнала почерк, хотя видела его всего несколько раз.

— От Коли?

Нюра тут же села.

— Сегодня пришло.

Она достала письмо.

— Пишет, что все хорошо. Значит, ничего хорошего. Маме написал то же самое, теперь она делает вид, что успокоилась.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком был, когда писал. Или где-то рядом. Они же половину нормально не пишут.

Сания знала Нюриного брата только по рассказам и одной фотографии. Высокий молодой мужчина стоял возле деревянного забора в шинели и смотрел в камеру с такой серьезностью, что Нюра потом минут пять объясняла, каким идиотом он был в обычной жизни. Коля считал свой нос слишком большим и потому якобы специально фотографировался немного сбоку. В двенадцать лет пытался переплыть реку, не умея толком плавать, разбил отцовские часы, однажды принес домой чужую собаку и заявил, что собака сама выбрала их семью.

Сания помнила все это, хотя никогда не собиралась запоминать.

За последний год таких бесполезных знаний стало неожиданно много. Она знала, кто из девушек в общежитии получает посылки с сушеными яблоками и всегда делится, кто боится мышей, кому Зина должна три рубля, почему одна из работниц мастерской перестала разговаривать с заведующей. Ничего из этого не помогало искать Марлена, работать или стрелять. И все равно оставалось.

— Коля пишет, чтобы я не выходила замуж до его возвращения, — сказала Нюра.

— Почему?

— Хочет лично проверить жениха.

— И что сделает, если не понравится?

— Наверное, убьет.

— Тогда лучше не выходи.

Нюра посмотрела на нее, потом рассмеялась.

— Ты испортилась.

— Почему?

— Год назад я хотя бы понимала, когда ты не шутишь.

Сания открыла папку с чертежами.

— Я не шутила.

— Вот именно.

Нюра снова легла, подняв письмо над собой.

— В воскресенье пойдем в кино.

— У меня стрельба.

— После.

Сания уже собиралась сказать, что надо закончить чертеж. Посмотрела на Нюру.

— Хорошо.

Письмо медленно опустилось.

— Повтори.

— Нет.

— Мне кажется, у меня жар.

— Тогда тем более не пойдем.

— Поздно. Я запомнила первое согласие.

Сания отвернулась к столу, но улыбнулась.

В воскресенье в кино они не пошли.

Сания проснулась от тишины.

Нюра сидела на своей кровати босая, положив ладони на колени. Дверь была открыта. Из коридора доносились быстрые шаги.

— Что?

— Радио.

Они вышли вместе.

Возле репродуктора уже стояли люди. Женщина из соседней комнаты прижимала к груди незастегнутую кофту, кто-то пришел в ночной рубашке, мужчина у стены держал ладонь у подбородка. Никто не разговаривал.

Сначала Сания слышала отдельные слова.

Граница.

Самолеты.

Города.

Германия.

Потом голос диктора стал отчетливее.

Нападение без объявления войны.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля.

Только имя.

Этого хватило.

Письмо на тумбочке. Белосток. Слишком большой нос на фотографии. Собака, которая сама выбрала семью.

Сания взяла Нюру за руку.

Сделала это первой и заметила только после того, как Нюра сжала ее пальцы.

Впереди заплакала женщина. Кто-то спросил, где находится Брест. Мужчина возле лестницы повторил, что сегодня же пойдет в военкомат. Другой сказал, что война долго не продлится, немцев остановят у границы.

Когда передача закончилась, все заговорили одновременно.

Нюра продолжала стоять.

— Он напишет, — сказала Сания.

— Откуда знаешь?

Она не знала.

Когда-то она говорила Марлену, что отец догонит их, потому что пятилетний ребенок не мог идти дальше без этой уверенности. Теперь перед ней стояла взрослая девушка, прекрасно понимавшая, что Сания ничего не может знать.

И все равно Сания сказала:

— Напишет.

Нюра кивнула.

К полудню Алма-Ата выглядела почти так же, как накануне, но прежним город уже не был. По улицам ходили трамваи, дети сидели возле арыков, в магазинах стояли очереди, где люди по привычке продолжали спорить из-за мест. Только у каждого репродуктора теперь собиралась толпа, газеты переходили из рук в руки, а возле военкомата очередь вытянулась вдоль стены.

В мастерской никто толком не работал. У Зины муж служил на западной границе, у Ивана Семеновича было двое сыновей призывного возраста, кто-то пытался отправить телеграмму родственникам, кто-то уже гадал, когда придет повестка. Люди говорили почти одновременно, и каждое имя вдруг приобретало значение, которого не имело еще вчера.

Сания сидела перед чертежом, держа карандаш над бумагой.

Почти у каждого вокруг после слова «война» сразу появлялся человек.

Муж.

Брат.

Сын.

Отец.

Тот, за кого теперь надо было бояться.

Она перебрала своих.

Отец умер девять лет назад у дороги.

Мать лежала на кладбище в Алма-Ате.

Али умер в нескольких улицах от больницы.

После имени Марлена по-прежнему не было ничего.

Ни места.

Ни могилы.

Ни подтверждения, что он вырос.

За девять лет Сания научилась жить сразу с двумя возможностями: что ее брат где-то существует и что человека, которого она ищет, давно нет. Ни одну доказать она не могла.

Она посмотрела на людей вокруг.

Война вошла в уже существовавшие жизни, где были семьи, дома, письма, дети, люди, обещавшие ждать.

У Сании была кровать в общежитии. Работа. Папка с ответами о Марлене. Нюра. Виктор Андреевич. Стрельбище.

Последнее почему-то казалось самым ясным.

Она никогда прежде не говорила себе, что любит стрелять. Слово казалось слишком простым, почти неправильным, но другого не было. Ей нравилось долго лежать неподвижно и ждать, пока мир сузится до нескольких линий внутри прицела. Нравилось замечать отклонение, искать причину, менять одно движение и видеть другой результат. В стрельбе ошибка не исчезала в чужих бумагах и не уезжала неизвестно куда между двумя детскими домами. У нее было направление, расстояние и причина.

Ее можно было исправить.

До этого утра все это существовало ради мишеней.

Теперь оказалось, что такое умение кому-то нужно.

Мысль пришла спокойно, почти без чувства. Если началась война и люди все равно будут уходить туда, где могут погибнуть, почему среди них не должна быть она? Люди в мастерской боялись оставить родителей, мужей, жен, детей. Уходили, хотя дома их ждали.

Санию не ждал ребенок.

Не ждали родители.

От нее не зависел ни один человек.

Если погибнет Зина, где-то останется ее муж. Если не вернется Иван Семенович, его будут ждать сыновья. Если погибнет Нюрин Коля, в Алма-Ате мать и сестра будут снова и снова перечитывать последнее письмо.

Если погибнет Сания, Нюра будет плакать.

Виктор Андреевич, возможно, узнает.

Иван Кузьмич найдет другого чертежника.

Потом жизнь продолжится.

В этой мысли было не горе.

Облегчение.

У Виктора Андреевича уже стояла собранная сумка.

Сания заметила ее, едва вошла.

— Вы уезжаете?

— Пока нет.

— Но уедете.

Он сложил несколько листов.

— Куда направят.

— Я тоже пойду.

Рука остановилась.

— Куда?

— В военкомат.

Виктор Андреевич посмотрел на нее, потом на свободный стул.

— Садись.

— Я могу стоять.

— Не сомневаюсь.

Сания села.

Он не спрашивал сразу, и она уже знала, что первой не выдержит именно поэтому.

— Я умею стрелять.

— Я заметил.

— Хорошо умею.

— Это тоже.

— Там это будет полезно.

— Возможно.

Она подождала.

— Что?

— Ничего.

— Вы так смотрите, когда хотите что-то спросить.

— Тогда облегчи мне работу.

Сания отвела глаза к окну.

— Мне нравится стрелять.

Виктор Андреевич чуть кивнул.

— За год впервые сказала.

— Какая разница?

— Никакой.

— Тогда что вам не нравится?

— Пока ничего.

Она помолчала.

— И мне все равно.

Теперь он перестал складывать бумаги.

— Что именно?

— Вернусь я или нет.

Несколько секунд в комнате было слышно только движение людей снаружи.

— Почему?

— Потому что кому будет разница?

— Нюре.

— Она переживет.

— Это не значит, что ей будет все равно.

Сания раздраженно выдохнула.

— У меня нет родителей. Марлена я не нашла. Семьи нет. От меня никто не зависит. Люди уходят туда, хотя у них дети и родители. Я хотя бы хорошо стреляю.

— Я не запрещаю тебе идти.

— Тогда зачем этот разговор?

Виктор Андреевич посмотрел на нее долго и спокойно.

— Потому что утром ты полезла за пятым патроном.

Сания нахмурилась.

— Это опять?

— Это именно оно.

— При чем здесь война?

— Тебе скажут уходить. Ты увидишь еще одну цель и останешься.

— Если смогу попасть.

— Потом увидишь еще одну.

— Может быть.

— Потом раненого.

Она ничего не сказала.

— Потом тебе покажется, что можно выиграть еще минуту. И поскольку возвращаться тебе, как ты решила, незачем, причина уйти всегда будет слабее причины остаться.

Сания подняла глаза.

— Если от этого кому-нибудь будет польза, почему я должна уходить?

Виктор Андреевич коротко выдохнул через нос.

— Вот этого я и боюсь.

— Вы сами учили не бросать после ошибки.

— На стрельбище.

— Какая разница?

— Здесь я могу отнять у тебя винтовку.

Он наклонился ближе.

— Там рядом будут люди. Напарник. Разведчики. Пехота. Ты останешься, кто-то останется с тобой. Тебя ранят, кто-то полезет вытаскивать. И тогда твое «мне все равно» перестанет касаться только тебя.

— Не надо меня вытаскивать.

— Думаешь, тебя спросят?

Сания замолчала.

Перед глазами почему-то возник Али на тележке.

Его вес в руках.

Еще одна улица.

Еще один поворот.

Больница уже совсем близко.

Потом Марлен, чьи пальцы взрослые отрывали от ее руки один за другим.

— Иногда нельзя уходить, — сказала она.

— Я знаю.

— Значит, я могу оказаться права.

— Можешь.

Она не ожидала согласия.

Виктор Андреевич откинулся назад.

— В этом и проблема. Иногда именно тот лишний шаг спасает человека. Иногда убивает двоих. Тебе придется научиться отличать одно от другого.

— Как?

— Не знаю.

— Очень полезный совет.

— Я не обещал полезный.

Сания почти улыбнулась.

Виктор Андреевич тоже, но тут же снова стал серьезным.

— Просто запомни: тебе всегда будет казаться, что можно сделать еще что-нибудь.

— Потому что обычно можно.

— Да.

Он поднял сумку и поставил ее ближе к двери.

— И еще. Не думай, что человек, который не боится умереть, автоматически храбрее того, кто хочет жить.

— Я так не думаю.

Виктор Андреевич посмотрел на нее.

Сания отвела глаза.

— Думаешь.

Она ничего не ответила.

Ей по-прежнему казалось, что страх был лишним грузом. Если его у нее меньше, чем у других, это должно было быть преимуществом.

В военкомате женщин оказалось больше, чем она ожидала.

Одни просились на медицинскую службу, другие на связь, несколько держали стрелковые удостоверения. Девушка примерно ее возраста перед Санией спорила с мужчиной за столом, показывая книжку Осоавиахима.

— У меня стрелковая подготовка.

— Вижу.

— Тогда зачем спрашиваете про санитарные курсы?

— Я всех спрашиваю.

Она вышла из кабинета сердитая, заметила документы у Сании и кивнула на них.

— Если стрелковое есть, показывай сразу.

— Хорошо.

— Тоже стреляешь?

— Да.

— Хорошо?

Сания подумала.

— Хорошо.

Девушка улыбнулась.

— Тогда, может, еще встретимся.

В очереди были другие. Девушка с завода рассказывала, что занималась в секции два года. Еще одна приехала из области и держала книжку стрелка обеими руками. Кто-то выглядел увереннее Сании, кто-то заметно волновался. Среди них не было ощущения необычности. Они просто пришли с тем, что умели делать.

Когда очередь дошла до Сании, мужчина за столом долго смотрел ее удостоверение и результаты.

— Ваши?

— Мои.

— Неплохие.

— Хорошие.

Он поднял взгляд.

— Скромность отсутствует?

— Она влияет на стрельбу?

Мужчина несколько секунд смотрел на нее, потом усмехнулся.

— На стрельбу нет.

Он поставил отметку.

— Сразу на передовую никто вас не отправит. Сначала подготовка.

— Понимаю.

— Это хорошо.

Сания забрала документы.

У двери сидела та самая девушка со стрелковой книжкой и что-то заполняла. Она подняла голову.

— Взяли?

— На подготовку.

— Меня тоже.

На этот раз обе улыбнулись.

Нюра узнала вечером.

Сания собиралась сказать сразу, но сначала сняла пальто, поставила сумку, убрала документы в тумбочку. Только потом обернулась.

— Я записалась.

Нюра сидела на кровати с письмом Коли.

— Куда?

— На подготовку. Потом, скорее всего, фронт.

Она долго смотрела на Санию.

— Когда ты решила?

— Сегодня.

— И уже сходила.

— Да.

— Конечно.

Нюра аккуратно сложила письмо и положила рядом.

— Почему?

— Я хорошо стреляю.

— Знаю.

— Мне нравится.

— Тоже знаю.

Сания посмотрела на нее.

— Откуда?

— Потому что только после стрельбища ты иногда выглядишь счастливой.

— Я нормально выгляжу.

— Для тебя это и есть счастливая.

Сания села напротив.

— Здесь мои чертежи сделает кто-нибудь другой. Там то, что я умею, хотя бы действительно понадобится.

— Кроме тебя никто не стреляет?

— Стреляет.

— Тогда почему именно ты?

Сания помолчала.

— Потому что мне все равно.

Нюра нахмурилась.

— Что тебе все равно?

— Умру я или нет.

Письмо в ее руках тихо хрустнуло.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не хочу это слышать.

Сания опустила взгляд.

— У тебя Коля. У Зины муж. У других родители, дети. Они все равно идут. А у меня никого.

Нюра замерла.

Потом очень спокойно положила письмо на кровать и встала.

— Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Ты злишься?

— Нет.

Сания посмотрела на ее лицо.

— Злишься.

— Конечно, злюсь.

— Почему?

Нюра повернулась.

— Потому что я, оказывается, никто.

Сания растерялась сильнее, чем если бы Нюра начала кричать.

— Я не это сказала.

— Почти.

— Ты подруга.

— Спасибо.

— Нюра.

— Что?

Сания не знала, как объяснить то, что до этой минуты казалось очевидным.

Она знала, что Нюра любит слишком сладкий чай, но потом жалуется, что слишком сладко. Знала, как та трет левую ладонь перед дождем, как смеется, когда пытается не смеяться, и как начинает говорить быстрее, когда волнуется. Знала историю ее брата, матери, разбитых часов, чужой собаки. Могла узнать Нюрины шаги в коридоре.

Но слово «семья» внутри Сании означало мать, отца и Марлена.

Что-то, что однажды исчезло и после чего осталось место, не закрывшееся за девять лет.

— Если я погибну, ты будешь жить дальше, — сказала она наконец.

Нюра посмотрела на нее.

— Ты тоже жила дальше после Али.

Сания замерла.

Однажды зимой, после кино, когда они долго не могли уснуть, она рассказала Нюре о нем. Не все. Кладовая. Ключи. Тележка. Дорога до больницы. Утром пожалела и больше к этому не возвращалась.

Теперь имя прозвучало так неожиданно, что на несколько секунд комната стала такой же холодной, как та улица.

Нюра сразу опустила глаза.

— Прости.

— Ничего.

— Я не должна была.

— Ничего.

Она села рядом.

Некоторое время они молчали.

Потом Нюра осторожно взяла Санию за руку.

— Жить дальше не значит никого не потерять.

Сания посмотрела на их сцепленные пальцы.

Возразить хотелось.

Слов не было.

— Я не буду просить тебя остаться, — сказала Нюра.

— Почему?

— Потому что ты все равно не останешься.

— Да.

Нюра коротко засмеялась сквозь слезы.

— За год хоть чему-то научилась.

Она вытерла лицо ладонью.

— Но писать будешь.

— Если смогу.

— Нет.

— Что нет?

— Никаких «если». Хоть два слова. «Жива. Все нормально».

— А если не нормально?

— Тогда просто «жива».

Сания кивнула.

— Хорошо.

— И больше не говори, что тебя никто не ждет.

Сания подняла голову.

Нюра сжала ее руку сильнее.

— Я жду.

Ответа она не потребовала.

Через несколько дней пришло направление.

Иван Кузьмич подписал бумаги и сказал, что ее стол никому не отдаст до осени. Сания спросила, почему именно до осени. Он пожал плечами: война не может длиться вечно.

На стрельбище Виктора Андреевича уже не было. Его вызвали днем раньше. Никаких записок он не оставил. Человек, принявший группу, только сказал, что Виктор Андреевич велел передать Нургалиевой не забывать их последний разговор.

Сания поняла, какой именно.

В последний вечер Нюра достала маленькую жестяную коробку. Внутри лежали игла, намотанные на картон нитки, две булавки, несколько пуговиц и маленькие ножницы.

— Возьми.

— У меня есть иголка.

— Одна.

— Хватает.

— Пока не потеряешь.

Сания взяла коробку.

— Верну.

— Вернешь себя. Коробку можешь оставить.

Сания посмотрела на нее.

— Это разные вещи.

— Я знаю.

На вокзале провожающих было почти столько же, сколько уезжающих.

Женщины передавали свертки через окна, дети путались между ног взрослых, люди повторяли одни и те же советы по несколько раз, словно от количества повторений те могли стать надежнее. Недалеко от Сании мать поправляла воротник взрослому сыну.

Молодая женщина держала мужчину обеими руками за рукав и отпустила только тогда, когда подошла его очередь подниматься в вагон.

Нюра стояла рядом.

— Коля тоже так уезжал, — сказала она.

— Ты провожала?

— Все провожали. Он всю дорогу смеялся. Мама потом сказала, что специально.

Несколько секунд они смотрели на людей.

— Если вдруг где-нибудь его встретишь, скажи, что я велела вернуться.

— Я его не узнаю.

— Нос узнаешь.

Сания повернулась к ней.

Нюра засмеялась, хотя глаза сразу стали мокрыми.

— Теперь точно запомнишь.

Объявили посадку.

Сания подняла сумку.

Нюра обняла ее.

Еще год назад первая секунда любого прикосновения заставляла Санию напрягаться. Теперь руки поднялись сами.

— Пиши.

— Буду.

— Обещаешь?

Сания не любила обещаний.

Когда-то она обещала маленькому мальчику не отпускать его руку.

Некоторые слова после этого стали тяжелее других.

— Обещаю.

Нюра отстранилась.

— И вернись.

Здесь Сания помолчала.

— Постараюсь.

— Ненавижу это слово.

— Другого нет.

— Есть.

Сания знала какое.

Не произнесла.

Поднялась в вагон.

Когда поезд тронулся, Нюра пошла рядом, потом побежала. Несколько секунд они двигались почти с одной скоростью. Потом платформа стала уходить назад. Нюра остановилась, подняла руку, становилась все меньше, пока не смешалась с остальными людьми.

В купе напротив Сании уже сидели две девушки примерно ее возраста. У обеих были такие же направления. Одна представилась Верой, сказала, что работала на швейной фабрике и стрелять научилась у старшего брата. Вторая ехала из области и почти не говорила.

— А ты откуда? — спросила Вера.

— Из Алма-Аты.