Девушка-снайпер

— Тебя это вообще не беспокоит?

— Нет.

— Невыносимый человек.

Сания уложила приклад в плечо и больше не отвечала. У линии огня ветер почти не чувствовался, зато дальше трава ложилась вправо, а возле третьей мишени двигалась слабее. Она проследила участок до самого вала, дождалась команды и только тогда прижалась щекой к прикладу.

Первый выстрел лег хорошо. На втором Сания поняла ошибку еще до того, как закончила движение затвором: она слишком рано задержала дыхание и последние секунды удерживала винтовку уже усилием. На третьей цели она исправила положение, не возвращаясь мысленно к тому, что уже нельзя было изменить.

Четвертая мишень стояла дальше всех. Ветер ненадолго стих, поэтому Сания подождала, пока трава снова качнется, выпустила часть воздуха и нажала на спуск.

— Время.

По линии начали опускать винтовки, однако Сания осталась лежать, продолжая смотреть в сторону второй мишени. Пробоину с такого расстояния она не видела, но почти точно знала, где та должна находиться: немного выше центра, возможно, в восьмерке. Если сделать еще один выстрел сейчас, можно проверить поправку, пока тело помнило прежнее положение.

Ее рука потянулась к патронам следующей серии.

— Нургалиева.

Сания остановилась. Виктор Андреевич стоял у нее за спиной и смотрел на патрон возле ее пальцев.

— Я сказал прекратить.

— Я не стреляла.

— Потому что я тебя остановил.

— Хотела проверить вторую мишень.

— Проверишь в следующей серии.

— Тогда положение будет другим.

— Именно.

Сания села, но Виктор Андреевич уже отвернулся и позвал остальных к мишеням.

Зоя закончила упражнение быстрее всех и успела сообщить об этом дважды, пока они дошли до валов. Лида заметила, что скорость не спасла ее от двух восьмерок, после чего они начали спорить, какая ошибка хуже: потерянные секунды или потерянные очки.

Пробоина на второй мишени Сании лежала чуть выше центра, почти там, где она ожидала. Остальные три попадания пришлись в девятку и две десятки.

Виктор Андреевич остановился рядом.

— Поняла?

— Рано задержала дыхание.

— Я не о попадании. Почему потянулась за пятым патроном?

— Я знала, как исправить ошибку.

— Команду прекратить слышала?

— Слышала.

— Но решила, что тебе нужно еще несколько секунд.

— Я бы успела.

Виктор Андреевич забрал у нее мишень и некоторое время рассматривал пробоину, лежавшую немного выше центра.

— Здесь, возможно, успела бы. А теперь представь, что перед тобой не бумага. Ты выполнила задачу и получила команду уходить, но заметила еще одну цель. Что сделаешь?

— Если могу попасть, выстрелю.

— После нее появится другая.

— Тогда посмотрю, успеваю ли.

— Потом увидишь раненого, до которого можно добраться, если остаться еще на минуту. Где остановишься?

Сания помолчала.

— Когда больше ничего нельзя будет сделать.

— Вот поэтому ты и полезла за пятым патроном. Ты не умеешь уходить, пока остается хотя бы одна возможность что-нибудь исправить.

— А зачем уходить, если еще можно помочь?

— Потому что на задании ты будешь не одна. Если останешься ты, рядом останется и твой напарник.

— Я не стану его просить.

— А он станет спрашивать тебя? Если тебя ранят, кто-нибудь вернется вытаскивать.

— Можно оставить меня.

Виктор Андреевич поднял на нее глаза.

— Ты бы оставила?

Сания не ответила. Она посмотрела на мишень в его руках, хотя пробоина больше не имела отношения к разговору.

— Вот и другой человек не оставит. Твоя лишняя минута станет и его лишней минутой.

— Иногда нельзя бросать.

— Иногда нельзя. Но тебе придется научиться отличать момент, когда действительно нельзя бросить, от момента, когда ты сама не способна остановиться.

Он вернул ей мишень.

— Задача не заканчивается на позиции, Нургалиева. Она заканчивается, когда с нее ушли оба.

Виктор Андреевич позвал остальных, и занятие продолжилось. Больше он ничего не объяснял, а Сания не стала возвращаться к разговору при остальных. Ей по-прежнему казалось, что если у человека оставалась возможность попасть, исправить ошибку или кого-нибудь вытащить, то сам факт этой возможности уже был достаточной причиной продолжать. Однако вопрос Виктора Андреевича она запомнила лучше всего.

Ты бы оставила?

Сания знала ответ, хотя так и не произнесла его вслух.

За год Нюра научилась различать несколько видов ее молчания. Одно означало, что Сания занята и действительно не слышит половины сказанного, другое означало, что она злится и слышит как раз все, а третье Нюра называла самым тяжелым: тогда Сания могла думать о чем-то часами, продолжая отвечать на любые вопросы, что ничего не случилось.

Вечером Нюра определила третий вид еще на лестнице общежития.

— Виктор Андреевич опять сказал что-нибудь страшно мудрое?

— Нет.

— Значит, сказал.

Сания открыла дверь комнаты.

— Почему спрашиваешь, если уже решила?

— Из уважения к твоему праву соврать.

Нюра сняла туфли и легла поперек кровати. На тумбочке рядом с подушкой лежал конверт, и Сания узнала почерк, хотя видела его всего несколько раз.

— От Коли?

Нюра тут же села и достала письмо.

— Сегодня пришло. Пишет, что все хорошо, значит, ничего хорошего. Маме написал то же самое, теперь она делает вид, что успокоилась.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком был, когда писал. Или где-то рядом. Они же половину нормально не пишут.

Сания никогда не видела Нюриного брата и знала его только по рассказам. В них Коля постоянно попадал в какие-нибудь истории: в двенадцать лет попытался переплыть реку, не умея толком плавать, разбил отцовские часы, а однажды принес домой чужую собаку и заявил, что та сама выбрала их семью. Нюра еще рассказывала, что брат считает свой нос слишком большим и сердится, когда она над ним смеется.

Сания помнила все это, хотя никогда не собиралась запоминать.

За последний год таких бесполезных знаний стало неожиданно много. Она знала, кто из девушек в общежитии получает посылки с сушеными яблоками и всегда делится, кто боится мышей, кому Зина должна три рубля и почему одна из работниц мастерской перестала разговаривать с заведующей. Ничего из этого не помогало искать Марлена, чертить или стрелять, но все равно оставалось в памяти.

— Коля пишет, чтобы я не выходила замуж до его возвращения, — сказала Нюра.

— Почему?

— Хочет лично проверить жениха.

— И что сделает, если тот ему не понравится?

— Наверное, убьет.

Сания немного подумала.

— Тогда лучше не выходи.

Нюра посмотрела на нее, пытаясь понять, говорит ли она серьезно, а затем рассмеялась.

— Ты испортилась.

— Почему?

— Год назад я хотя бы понимала, когда ты не шутишь.

Сания открыла папку с чертежами.

— Я не шутила.

— Вот именно.

Нюра снова легла, подняв письмо над собой.

— В воскресенье пойдем в кино.

— У меня стрельба.

— После.

Сания уже собиралась сказать, что ей нужно закончить чертеж, однако посмотрела на Нюру.

— Хорошо.

Письмо медленно опустилось.

— Повтори.

— Нет.

— Мне кажется, у меня жар.

— Тогда тем более не пойдем.

— Поздно. Я запомнила первое согласие.

Сания отвернулась к столу, но улыбнулась.

В следующее воскресенье в кино они не пошли.

Сания проснулась от тишины. Нюра сидела на своей кровати босая, положив ладони на колени, дверь была открыта, а из коридора доносились быстрые шаги.

— Что?

— Радио.

Они вышли вместе.

Возле репродуктора уже стояли люди. Женщина из соседней комнаты прижимала к груди незастегнутую кофту, кто-то пришел в ночной рубашке, а мужчина у стены держал ладонь у подбородка. Никто не разговаривал, словно любое движение или случайно произнесенное слово могло помешать услышать то, что уже изменило их жизнь.

Сначала Сания различала лишь отдельные слова: граница, самолеты, города, Германия. Затем голос диктора стал отчетливее, и разрозненные сообщения сложились в одну фразу.

Нападение без объявления войны.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля.

Она произнесла только имя, но этого хватило. За ним сразу возникло все, что Сания знала о человеке, которого никогда не видела: письмо на тумбочке, Белосток, река, которую он пытался переплыть, разбитые отцовские часы и собака, якобы сама выбравшая их семью. Все это прежде существовало только как часть Нюриных рассказов, а теперь оказалось связано с местом, где уже шла война.

Сания первой взяла Нюру за руку и заметила это лишь после того, как та сжала ее пальцы.

Впереди заплакала женщина. Кто-то спросил, где находится Брест, мужчина возле лестницы повторил, что сегодня же пойдет в военкомат, а другой сказал, что война долго не продлится и немцев остановят у границы.

Когда передача закончилась, все заговорили одновременно, однако Нюра продолжала стоять.

— Он напишет, — сказала Сания.

— Откуда знаешь?

Сания не знала. Когда-то она говорила Марлену, что отец догонит их, потому что пятилетний ребенок не мог идти дальше без этой уверенности. Теперь перед ней стояла взрослая девушка, прекрасно понимавшая, что Сания ничего не может знать.

И все же она повторила:

— Напишет.

Нюра кивнула.

К полудню Алма-Ата выглядела почти так же, как накануне, однако прежним город уже не был. По улицам ходили трамваи, дети сидели возле арыков, в магазинах стояли очереди, где люди по привычке продолжали спорить из-за мест. Только возле каждого репродуктора теперь собиралась толпа, газеты переходили из рук в руки, а очередь у военкомата вытянулась вдоль стены.

В учебной мастерской никто толком не занимался. У Зины муж служил на западной границе, кто-то пытался отправить телеграмму родственникам, а кто-то уже гадал, когда придет повестка. Люди говорили почти одновременно, и каждое имя вдруг приобретало значение, которого не имело еще вчера.

Сания сидела перед чертежом, держа карандаш над бумагой. Почти у каждого человека вокруг после слова «война» сразу появлялся тот, за кого теперь нужно было бояться: муж, брат, сын или отец.

Она перебрала своих. Отец умер девять лет назад у дороги, мать лежала на кладбище в Алма-Ате, Али не добрался нескольких улиц до больницы, а после имени Марлена по-прежнему не было ничего: ни места, ни могилы, ни подтверждения, что он вырос.

За девять лет Сания научилась жить сразу с двумя возможностями: ее брат где-то существовал или человека, которого она продолжала искать, давно не было. Ни одну из них она не могла доказать.

Война вошла в уже существовавшие жизни, где были семьи, дома, письма, дети и люди, обещавшие ждать. У Сании были кровать в общежитии, учеба, папка с ответами о Марлене, Нюра, Виктор Андреевич и стрельбище.

Последнее почему-то казалось самым ясным.

Сания никогда прежде не говорила себе, что любит стрелять. Слово казалось слишком простым, почти неправильным, но другого не было. Ей нравилось долго лежать неподвижно и ждать, пока мир сузится до нескольких линий внутри прицела; нравилось замечать отклонение, искать причину, менять одно движение и видеть другой результат. В стрельбе ошибка не исчезала в чужих бумагах и не уезжала неизвестно куда между двумя детскими домами. У нее были направление, расстояние и причина, а значит, ошибку можно было исправить.

До этого утра все это существовало ради мишеней. Теперь оказалось, что ее умение кому-то нужно.

Мысль пришла спокойно, почти без чувства. Если началась война и люди все равно будут уходить туда, где могут погибнуть, почему среди них не должна быть она? Люди вокруг боялись оставить родителей, мужей, жен и детей, но все равно собирались уходить.

У Сании не было ни ребенка, ни родителей, которых она могла оставить, и от нее, как ей казалось, не зависел ни один человек. Если погибнет муж Зины, у него останется жена. Если погибнет Нюрин Коля, в Алма-Ате мать и сестра будут снова и снова перечитывать последнее письмо.

Если погибнет Сания, Нюра будет плакать, Виктор Андреевич, возможно, узнает, а ее место у чертежной доски со временем займет кто-нибудь другой. Потом жизнь продолжится.

В этой мысли было не горе, а облегчение.

Сания открыла нижний ящик стола, достала стрелковое удостоверение и положила его в сумку. На несколько секунд она вспомнила мишень в руках Виктора Андреевича и вопрос, на который так и не ответила.

Ты бы оставила?

Она закрыла ящик и направилась в военкомат.

Женщин там оказалось больше, чем Сания ожидала. Одни просились на медицинскую службу, другие на связь, несколько держали стрелковые удостоверения. Девушка примерно ее возраста спорила с мужчиной за столом, показывая книжку Осоавиахима.

— У меня стрелковая подготовка.

— Вижу.

— Тогда зачем спрашиваете про санитарные курсы?

— Я всех спрашиваю.

Она вышла из кабинета сердитая, заметила документы у Сании и кивнула на них.

— Если стрелковое удостоверение есть, показывай сразу.

— Хорошо.

— Тоже стреляешь?

— Да.

— Хорошо?

Сания подумала.

— Хорошо.

Девушка улыбнулась.

— Тогда, может, еще встретимся.

В очереди стояли и другие. Девушка с завода рассказывала, что занималась в секции два года, еще одна приехала из области и держала книжку стрелка обеими руками. Кто-то выглядел увереннее Сании, кто-то заметно волновался, но никто из них не выглядел здесь неуместно. Они просто пришли с тем, что умели делать.

Когда очередь дошла до Сании, мужчина за столом долго изучал ее удостоверение и результаты.

— Ваши?

— Мои.

— Неплохие.

— Хорошие.

Он поднял взгляд.

— Скромность отсутствует?

— Она влияет на стрельбу?

Мужчина несколько секунд смотрел на нее, затем усмехнулся.

— На стрельбу нет.

Он поставил отметку.

— Сразу на передовую никто вас не отправит. Сначала подготовка.

— Понимаю.

— Это хорошо.

Сания забрала документы. У двери сидела та самая девушка со стрелковой книжкой и что-то заполняла.

— Взяли? — спросила она.

— На подготовку.

— Меня тоже.

На этот раз обе улыбнулись.

Нюра узнала вечером. Сания собиралась сказать сразу, но сначала сняла пальто, поставила сумку и убрала документы в тумбочку. Только потом обернулась.

— Я записалась.

Нюра сидела на кровати с письмом Коли.

— Куда?

— На подготовку. Потом, скорее всего, на фронт.

Она долго смотрела на Санию.

— Когда ты решила?

— Сегодня.

— И уже сходила.

— Да.

— Конечно.

Нюра аккуратно сложила письмо и положила рядом.

— Почему?

— Я хорошо стреляю.

— Знаю.

— Мне нравится.

— Тоже знаю.

Сания посмотрела на нее.

— Откуда?

— Потому что только после стрельбища ты иногда выглядишь счастливой.

— Я нормально выгляжу.

— Для тебя это и есть счастливая.

Сания села напротив.

— Здесь без моих чертежей обойдутся. Там то, что я умею, хотя бы действительно понадобится.

— Кроме тебя никто не стреляет?

— Стреляет.

— Тогда почему именно ты?

Сания помолчала.

— Потому что мне все равно, умру я или нет.

Письмо в руках Нюры тихо хрустнуло.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не хочу это слышать.

Сания опустила взгляд.

— У тебя Коля. У Зины муж. У других родители и дети, но они все равно идут. А у меня никого.

Нюра замерла, затем очень спокойно положила письмо на кровать и встала.

— Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Ты злишься?

— Конечно, злюсь.

— Почему?

Нюра повернулась к ней.

— Потому что я, оказывается, никто.

Сания растерялась сильнее, чем если бы Нюра начала кричать.

— Я не это сказала.

— Почти.

— Ты подруга.

— Спасибо.

— Нюра.

— Что?

Сания не знала, как объяснить то, что до этой минуты казалось очевидным. Она знала, что Нюра любит слишком сладкий чай, но потом жалуется на сладость, знала, как та трет левую ладонь перед дождем, как смеется, когда пытается не смеяться, и как начинает говорить быстрее, когда волнуется. Знала историю ее брата, матери, разбитых часов и чужой собаки, могла узнать Нюрины шаги в коридоре.

Но слово «семья» внутри Сании по-прежнему было связано только с матерью, отцом и Марленом, со всем, что однажды исчезло, оставив после себя место, не закрывшееся за девять лет.

— Если я погибну, ты будешь жить дальше, — сказала она наконец.

Нюра посмотрела на нее.

— Ты тоже жила дальше после Али.

Сания замерла. Однажды зимой, после кино, когда они долго не могли уснуть, она рассказала Нюре о нем. Не все, только про кладовую, ключи, тележку и дорогу до больницы. Утром Сания пожалела об этом и больше к разговору не возвращалась.

Теперь имя прозвучало так неожиданно, что на несколько секунд комната стала такой же холодной, как та улица.

Нюра сразу опустила глаза.

— Прости.

— Ничего.

— Я не должна была.

— Ничего.

Она села рядом. Некоторое время они молчали, затем Нюра осторожно взяла Санию за руку.

— Жить дальше не значит никого не потерять.

Сания посмотрела на их сцепленные пальцы. Ей хотелось возразить, но слов не нашлось.

— Я не буду просить тебя остаться, — сказала Нюра.

— Почему?

— Потому что ты все равно не останешься.

— Да.

Нюра коротко засмеялась сквозь слезы.

— За год хоть чему-то научилась.

Она вытерла лицо ладонью.

— Но писать будешь.

— Если смогу.

— Нет.

— Что нет?

— Никаких «если». Хоть два слова: «Жива. Все нормально».

— А если не нормально?

— Тогда просто «жива».

Сания кивнула.

— Хорошо.

— И больше не говори, что тебя никто не ждет.

Сания подняла голову. Нюра сжала ее руку сильнее.

— Я жду.

Ответа она не потребовала.

Через несколько дней пришло направление.

В учебном корпусе документы оформили за один день. Иван Кузьмич просмотрел направление и сказал, что ее место у чертежной доски никому не отдаст до осени. Сания спросила, почему именно до осени, а он пожал плечами и ответил, что война не может длиться вечно.

На стрельбище Виктора Андреевича уже не было. Его вызвали днем раньше, и никаких записок он не оставил. Человек, принявший группу, только сказал, что Виктор Андреевич велел передать Нургалиевой не забывать их последний разговор.

Сания сразу поняла, какой именно.

В последний вечер Нюра достала маленькую жестяную коробку. Внутри лежали игла, намотанные на картон нитки, две булавки, несколько пуговиц и маленькие ножницы.

— Возьми.

— У меня есть иголка.

— Одна.

— Хватает.

— Пока не потеряешь.

Сания взяла коробку.

— Верну.

— Вернешь себя. Коробку можешь оставить.

Сания посмотрела на нее.

— Это разные вещи.

— Я знаю.

На вокзале провожающих было почти столько же, сколько уезжающих. Женщины передавали свертки через окна, дети путались между ног взрослых, а люди повторяли одни и те же советы по нескольку раз, словно от количества повторений те могли стать надежнее. Недалеко от Сании мать поправляла воротник взрослому сыну, а молодая женщина держала мужчину обеими руками за рукав и отпустила лишь тогда, когда подошла его очередь подниматься в вагон.

Нюра стояла рядом.

— Коля тоже так уезжал, — сказала она.

— Ты провожала?

— Все провожали. Он всю дорогу смеялся, а мама потом сказала, что специально.

Несколько секунд они смотрели на людей.

— Если вдруг где-нибудь его встретишь, скажи, что я велела вернуться.

— Я его не узнаю.

— Тогда спроси, приносил ли он домой чужую собаку. Если начнет доказывать, что она пришла сама, значит, это Коля.

Сания повернулась к ней.

— Очень надежный способ.

Нюра засмеялась, хотя глаза сразу стали мокрыми.

— Теперь точно запомнишь.

Объявили посадку. Сания подняла сумку, и Нюра обняла ее.

Еще год назад первая секунда любого прикосновения заставляла Санию напрягаться. Теперь руки поднялись сами.

— Пиши.

— Буду.

— Обещаешь?

Сания не любила обещаний. Когда-то она обещала маленькому мальчику не отпускать его руку, и некоторые слова после этого стали тяжелее других.

— Обещаю.

Нюра отстранилась.

— И вернись.

Сания помолчала.

— Постараюсь.

— Ненавижу это слово.

— Другого нет.

— Есть.

Сания знала какое, но не произнесла и поднялась в вагон.

Когда поезд тронулся, Нюра пошла рядом, а потом побежала. Несколько секунд они двигались почти с одной скоростью, после чего платформа начала уходить назад. Нюра остановилась и подняла руку, становясь все меньше, пока не смешалась с остальными людьми.

В купе напротив Сании уже сидели две девушки примерно ее возраста. У обеих были такие же направления. Одна представилась Верой и сказала, что работала на швейной фабрике, а стрелять научилась у старшего брата. Вторая ехала из области и почти не говорила.

— А ты откуда? — спросила Вера.

— Из Алма-Аты.

— Стрелок?

— Да.

— Хороший?

Сания посмотрела на нее.

— Хороший.

Вера засмеялась.

— Значит, будет с кем соревноваться.

Она продолжила что-то рассказывать, но Сания слушала вполуха. За окном медленно уходили окраины Алма-Аты, а жестяная коробка Нюры упиралась углом в бедро. Сания поправила ее и положила ладонь поверх ткани.

Ей было восемнадцать лет. Она хорошо стреляла, любила стрелять и ехала туда, где впервые это умение должно было стать по-настоящему нужным.

Глава 11. Наблюдатель

К фронту Сания приехала в конце августа, когда лето еще держалось в пыльных дорогах и сухой траве, хотя по утрам от земли уже тянуло холодом.

За несколько недель военной подготовки люди, с которыми она покинула Алма-Ату, успели рассыпаться по разным спискам. Одних отправили раньше, других оставили на дополнительный курс, третьих перевели в другие части. Вера, обещавшая соревноваться с Санией до самого Берлина, исчезла за два дня до ее отправки. Еще вечером они вместе чистили винтовки, а утром на койке Веры лежало свернутое одеяло. На тумбочке остался сломанный карандаш, который она постоянно грызла во время занятий. Сания хотела выбросить его, но почему-то положила обратно на край тумбочки.

Она уже начинала понимать, что война начинается не с выстрела. Сначала люди исчезают из расписания, освобождаются их койки, а оставленные ими вещи еще некоторое время лежат на прежних местах.

Последний участок пути они проехали ночью в кузове грузовика, закрытого брезентом. Дорога была разбита, и при каждом сильном толчке люди сталкивались коленями и плечами, после чего молча возвращались на свои места. Кто-то спал сидя, кто-то курил, пряча огонек в ладони, пока сержант не заставил потушить. Сания держала винтовку между коленями и смотрела в узкую щель между брезентом и бортом. За ней появлялось то небо, то черные деревья, а иногда на горизонте возникало красноватое зарево и исчезало за очередным поворотом.

Первый далекий удар она приняла за гром, однако второй пришел через несколько секунд, а после третьего парень напротив открыл глаза.

— Уже близко.

Он снова закрыл глаза, словно сообщил остальным время прибытия поезда.

К рассвету машина остановилась у деревни, от которой осталось меньше половины. У одного дома не было крыши, у другого отсутствовала целая стена, и со стороны дороги открывалась комната с железной кроватью, шкафом и висящей над ним фотографией. Возле колодца пожилая женщина набирала воду. Она один раз посмотрела на прибывших и сразу вернулась к ведру.

Сания спрыгнула с кузова и прежде всего почувствовала запах, совсем не похожий на тот, которого ожидала. Здесь пахло не порохом, а мокрой землей, дымом, бензином, навозом, древесиной и человеческим потом. Где-то рядом варили кашу. Все это смешивалось с металлическим запахом, источник которого она поняла лишь после того, как увидела возле канавы мух. Там лежал человек, прикрытый плащ-палаткой, но одна нога осталась снаружи.

Сания отвела взгляд.

— Нургалиева?

Она обернулась.

Мужчине, стоявшему перед ней, было около тридцати пяти. У него было худое лицо, обветренная кожа и выцветшая гимнастерка со старым темным пятном на левом рукаве. Говорил он негромко, но люди вокруг слышали его с первого раза.

— Да.

— Остальные стрелки сюда.

Он назвал еще несколько фамилий. Среди подошедших была девушка примерно возраста Сании, немного выше ее, с темными волосами, убранными под пилотку. Пока остальные доставали документы, она успела оглядеть дорогу, разрушенные дома и посадку, откуда они приехали.