Девушка-снайпер

— Не привыкай.

Николай посмотрел на него.

— К чему?

— К тому, что рядом никто не спорит.

— Звучит неплохо.

— Первые два дня.

— Почему именно два?

— На третий ты решишь, что всегда прав, раз никто не возражает.

Николай усмехнулся.

— Ты слишком высокого мнения о своей роли.

— Я пять месяцев проверял.

— И какой результат?

— Без присмотра оставлять можно. Ненадолго.

Петр, услышав последнее, тут же вмешался:

— Вот. Наконец-то человек сформулировал правильно.

Николай даже не посмотрел в его сторону.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я просто отметил.

Сания подняла голову.

Петр, не понимая причины, по которой Майя вдруг улыбнулась, продолжил заниматься своими вещами.

Николай встретился взглядом с Санией и тоже вспомнил недавний разговор. На этот раз первым отвернулся он.

Утром машина пришла еще до рассвета. Собирались быстро, потому что водитель торопился пройти разбитый участок дороги до того, как начнется движение на соседнем направлении.

Роза поправила на Нурлане ворот шинели и велела не простужаться в дороге. Валентина, стоявшая рядом, молча поправила ремень его вещмешка, который съехал с плеча. Айман заставила ее повторить адрес, по которому можно будет отправить письмо. Петр потребовал отдельное сообщение лично для себя, поскольку, по его словам, общая записка через штаб не являлась достаточным доказательством того, что дружба пережила перевод.

— Напишу Бекену, — сказал Нурлан.

Петр замолчал.

— После всего, что между нами было?

Бекен протянул Нурлану руку.

— Пиши мне.

— Вы оба ужасные люди.

— Ты это переживешь.

Майя попрощалась с Нурланом и напомнила:

— После войны институт.

— Если он меня дождется.

— Дождется.

— Тогда и ты не передумывай насчет школы.

— Не собираюсь.

Сания стояла рядом, слушая их, и вдруг особенно отчетливо почувствовала, насколько естественно Нурлан успел встроиться в их жизнь. Еще летом он был временно прикомандированным человеком с книгой в руке, которого почти никто не знал. Теперь у Валентины оставалась его книга, Петр требовал письма, Роза следила за его перевязочными пакетами, а Майя знала, куда он собирается вернуться после войны.

Когда подошла ее очередь, Сания протянула руку.

— Удачи.

Нурлан пожал ее.

— Тебе тоже.

Николай подошел последним.

Они с Нурланом пожали друг другу руки без долгого прощания.

— Доберешься, передай через штаб, — сказал Николай.

— Передам.

— Карту водителю покажи до развилки.

— Помню.

Нурлан уже собирался повернуться к машине, но задержался.

— И не работай один дольше, чем придется.

Николай посмотрел на него с едва заметной усмешкой.

— Это приказ?

— Совет человека, который слишком хорошо знает, сколько ты способен решить сам за всех.

— Тогда точно не приказ.

Нурлан качнул головой и забрался в кузов.

Машина тронулась медленно, раскачиваясь на мерзлой колее, прошла мимо разрушенного крайнего дома и вскоре исчезла за поворотом. Люди еще несколько мгновений смотрели вслед, пока звук двигателя не растворился вдалеке, после чего начали расходиться по своим делам.

Майю у входа остановил связной от Воронцова, и Сания осталась ждать ее возле траншеи. Она поправила ремень винтовки и уже собиралась проверить крепление подсумка, когда рядом остановился Николай.

— Непривычно будет, — сказала она, кивнув в сторону дороги.

— Будет.

Сания ожидала привычного короткого ответа и потому уже хотела отвернуться, но Николай не ушел.

— Ты так интересовалась нашей работой, — сказал он. — Теперь, наверное, особенно любопытно.

Сания посмотрела на него.

— Чем?

— Сколько в ней было Нурлана.

Она несколько секунд молчала, а потом поняла, что он прекрасно запомнил их недавний спор.

— Раз уж сам предлагаешь проверить.

— Я не предлагаю. Просто знаю, что ты все равно будешь смотреть.

— Слишком уверен.

— Ты не очень хорошо это скрываешь.

Сания прищурилась.

— Тогда посмотрим, чего ты стоишь без него.

Николай не обиделся и не стал защищать собственные результаты.

— Многое из того, что мы сделали за эти месяцы, было его работой.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Сания на мгновение потеряла приготовленную колкость.

— Не боишься, что без него окажешься не таким хорошим?

Николай посмотрел на нее чуть внимательнее.

— А тебе хочется, чтобы оказалось именно так?

— Мне хочется проверить.

— Проверяй.

Он произнес это без насмешки, почти как разрешение, которого Сания у него не просила.

— Только потом не жалуйся, если результат тебе не понравится.

— Это ты сейчас меня предупреждаешь?

— Нет. Просто отметил.

Сания сразу узнала собственные слова из недавнего разговора и посмотрела на него с раздражением. Николай едва заметно усмехнулся.

— Ты это запомнил.

— Иногда полезно.

В этот момент вернулась Майя, и Николай, больше ничего не добавив, направился к траншее.

Сания проводила его взглядом только до первого поворота, после чего пошла рядом с Майей.

Еще недавно ей хотелось доказать Николаю, что его первый вывод о ней был ошибочным. Теперь этого оказалось мало. С неприятным для себя удовольствием Сания поймала себя на том, что ей уже хотелось не переубедить его, а обойти.

Глава 7. Сыпь

К марту 1942 года спорить с Николаем стало для Сании почти такой же привычкой, как проверять затвор перед выходом или прятать руки в рукава шинели, пока они ждали приказа на холоде. За зиму изменилось многое: снег возле траншей почернел и осел, днем с крыш начинало капать, ночью вода снова схватывалась тонким льдом, позиции несколько раз переносили, а Сания с Майей успели пройти столько участков, что прежняя осенняя неуверенность казалась чем-то далеким. Не изменилось только одно: Николай по-прежнему находил повод сказать что-нибудь, с чем Сания была не согласна, а она давно перестала пропускать такие замечания мимо.

Поводов накопилось достаточно. Николай утверждал, что расстояние до крайнего дома больше, Сания доставала блокнот и доказывала обратное. Сания первой замечала, что немцы перестали пользоваться одной из троп, Николай спрашивал, сколько времени она наблюдала, прежде чем решила, что это не случайность. Если один находил новую точку наблюдения, другой почти неизбежно обнаруживал у нее недостаток.

Иногда прав оказывался Николай, иногда Сания, но к весне сам факт чужой ошибки запоминался едва ли не лучше собственной.

Их перепалки почти никого не удивляли. Петр иногда пытался вмешиваться, но быстро обнаружил, что в разговоре, где оба прекрасно помнят, кто что сказал три недели назад, постороннему человеку трудно продержаться дольше нескольких минут. Айман предпочитала не участвовать вовсе. Валентина, наоборот, явно получала удовольствие, когда спор начинался в ее присутствии, а Бекен однажды заметил, что Сания и Николай тратят на чужие ошибки столько внимания, что скоро начнут замечать их раньше собственных.

Сания ответила, что именно в этом и заключается смысл.

Николай согласился, после чего они еще несколько минут спорили о том, с чем именно.

Письма от Нурлана приходили всю зиму. Иногда между ними проходила неделя, иногда почти месяц, а потом появлялись сразу два конверта, потому что один где-нибудь задерживался по дороге. Многие были адресованы Николаю, но Нурлан почти всегда передавал несколько строк остальным: Петр отвечал на свободных полях, Валентина однажды вложила отдельную записку, а Майя время от времени писала Нурлану сама.

После второго письма Петр потребовал, чтобы Нурлан хотя бы раз написал лично ему. Через несколько недель получил половину листа, начинавшуюся словами: «Савельев, надеюсь, теперь ты удовлетворен формой обращения».

Петр хранил этот лист вместе с остальными письмами.

В начале марта очередной конверт принесли перед ужином. Почерк на нем узнали сразу.

— Омаров, — сказал Петр и протянул руку раньше Николая. — Давай сюда.

Николай забрал письмо первым.

— Тебе уже писали отдельно.

— Тем более имею право проверить, не стал ли он с тех пор менее уважительным.

— Не стал, — заметил Бекен.

— Ты откуда знаешь?

— Надеюсь.

Николай разрезал край конверта.

На этот раз Нурлан исписал почти два листа. Несколько абзацев касались его участка и были адресованы Николаю, дальше шли обычные новости. Петра он спрашивал, удалось ли Бекену за зиму хотя бы раз добровольно признать полезность его идеи, Розе жаловался на местного санитара, а Валентине сообщал, что за то время, которое она читает оставленную книгу, автор успел бы написать продолжение.

Валентина возмутилась первой.

— Он опять про книгу?

Николай продолжил читать:

— «Если Круглова утверждает, что уже дочитала, попросите пересказать хотя бы середину».

— Это оскорбительно.

Айман посмотрела на серую книгу, лежавшую возле вещей Валентины.

— Ты дочитала?

Валентина помолчала.

— Почти.

Петр рассмеялся.

Николай перевернул лист и на несколько секунд задержался на последних строках.

Сания уловила паузу.

— Читай дальше.

— Я закончил.

— Значит, там про меня.

— Интересная логика.

— Но ведь угадала.

Петр заинтересованно придвинулся ближе.

— Я тоже считаю, что надо читать.

Николай снова посмотрел на письмо.

— Омаров пишет, что за последние месяцы получил достаточно подробные сведения о наших спорах, хотя не просил присылать ни одного.

Сания повернулась к Майе.

— Это ты?

— Я пишу о многом.

Николай продолжил:

— «Если Нургалиева до сих пор не нашла способ окончательно тебя победить, значит, ты стал осторожнее. Ей передай: одна победа ничего не значит, потому что любое поражение ты умеешь объявить недостатком метода».

Сания медленно улыбнулась.

— Разумный человек.

— Он написал, что одна победа ничего не значит.

— Главное, признал возможность поражения.

— Возможность существует всегда.

— Наконец-то.

Николай сложил письмо.

— Только не перепутай возможность с фактом.

— Поздно. Я уже запомнила.

Майя посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Нурлана здесь нет, а он все равно участвует в ваших спорах.

— Потому что умеет видеть суть, — сказала Сания.

— Еще бы не умел, — отозвалась Майя. — Я иногда ему пишу, Николай тоже постоянно про тебя...

Она осеклась.

Сания медленно повернула голову к Николаю.

Петр, до этого вертевший кружку в руках, сразу замер.

— Николай постоянно что?

Майя опустила взгляд на письмо.

— Кажется, это было лишнее.

— Нет, теперь как раз самое интересное.

Сания посмотрела на Николая.

— Ты пишешь Нурлану обо мне?

— Иногда о наших спорах.

— Зачем?

— Чтобы у него была вторая версия.

— Какая еще версия?

— После писем Майи пришлось завести. Иначе Омаров давно решил бы, что я проигрываю тебе каждый второй день.

— А разве нет?

— Вот поэтому ему и нужна вторая сторона.

Валентина рассмеялась.

Николай убрал письмо во внутренний карман гимнастерки, а Сания еще некоторое время думала о том, что после их споров он, оказывается, возвращался к ним снова уже в письмах Нурлану.

Больше всего ей хотелось узнать, что именно входило в его «вторую версию».

Спрашивать об этом она, конечно, не собиралась.

Через несколько дней Сания оставила рабочий блокнот возле карт и вспомнила о нем только к вечеру. Она вела его еще с осени: чертила позиции, отмечала расстояния, ветер, маршруты отхода, а после сложных выходов коротко записывала собственные ошибки. Блокнот был рабочим, но предназначался только для нее. Майя иногда видела отдельные страницы, когда они вместе разбирали задание, однако без спроса его не брала.

Вернувшись, Сания сразу поняла, что блокнот трогали. Она оставляла его раскрытым, теперь он лежал закрытым поверх карт.

На первой же странице, которую она открыла, среди серых карандашных записей стояла красная строчка.

Рядом с ее пометкой:

«Выстрел ушел вправо. Возможно, порыв»

было дописано:

«Порыв был раньше. Поздно отпустила спуск».

Сания нахмурилась и перелистнула страницу.

«Потеряла цель после смены положения».

Ниже тем же почерком:

«Потеряла раньше. Решила перепроверить то, что уже увидела».

Красные пометки продолжались дальше. На одной схеме кто-то провел другую линию отхода, возле расчета исправил расстояние. Сания уже знала, чей это почерк, но продолжала листать, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется злостью.

На одной из старых страниц она остановилась.

«Задержала выстрел. Не была уверена».

Под записью красным карандашом стояло:

«Была уверена. Просто испугалась».

Сания несколько секунд смотрела на эти слова.

Технические поправки были наглостью. Эта строчка была уже чем-то другим.

Он решил не только разобрать ее работу, но еще и объяснить ей самой, что она чувствовала.

Сания захлопнула блокнот.

— Где Морозов?

Бекен поднял голову.

— В мужской землянке.

Сания уже шла к выходу.

Николая она нашла у стола, склонившимся над картой. Петр сидел неподалеку и успел только поднять голову, когда Сания вошла и швырнула блокнот через землянку.

Николай поймал блокнот у груди и, посмотрев сначала на обложку, перевел взгляд на Санию.

— Открой.

Он раскрыл блокнот и почти сразу увидел красные пометки.

— Ты совсем обнаглел?

Петр медленно поднялся.

— Я, пожалуй...

— Иди, — бросила Сания.

Он исчез за занавеской без возражений.

Николай положил блокнот на стол.

— Сначала решил, что это записи по участку.

— А когда понял, что нет, решил дочитать?

— Нашел ошибку.

Сания уставилась на него.

— Одну?

— Сначала одну.

— Поэтому исписал мне несколько страниц?

— Не все замечания неправильные.

Сания подошла к столу, открыла блокнот и ткнула пальцем в последнюю красную строчку.

— Ты не имеешь права решать, чего я испугалась.

Николай прочитал собственную запись.

— Здесь я прав.

Сания резко подняла на него глаза.

— Ты не был у меня в голове.

— Я видел, что произошло.

— Ты видел один момент и решил, что теперь знаешь, почему я что-то делаю?

— Не все. Только это.

Его спокойствие злило сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

— Ты четыре месяца только и ждешь, где я ошибусь.

— А ты четыре месяца проверяешь каждое мое решение.

— Потому что ты не умеешь признавать, когда я лучше.

Николай выпрямился.

— Опять начинаешь?

— Это ты начал.

Сания забрала блокнот со стола, но уходить не собиралась.

— Ты просто боишься, Морозов.

— Чего?

— Что девчонка стреляет лучше тебя.

На лице Николая мелькнула усмешка.

— Я боюсь только того, что ты однажды перестанешь со мной спорить.

Фраза вырвалась раньше, чем он успел ее обдумать.

Николай замолчал, впервые услышав собственную фразу уже после того, как она прозвучала. С чего ему вообще этого бояться? Если Сания когда-нибудь перестанет цепляться к каждому замечанию, искать ошибки в его расчетах и превращать любой разговор в соревнование, станет только проще. По крайней мере, тише.

Тогда зачем он сказал именно это?

Сания тоже молчала. Ярость никуда не исчезла, но теперь в ее взгляде появилось еще и недоумение.

Николай первым отвел глаза к блокноту.

— Впрочем, до этого, похоже, далеко.

Сания сразу вернулась к прежнему выражению лица.

— Не надейся.

Она уже повернулась к выходу, потом увидела на столе красный карандаш и забрала его тоже.

Николай посмотрел на ее руку.

— Он не твой.

— Теперь мой.

— Это карандаш Петра.

— Передашь, что конфискован за соучастие.

Сания убрала его рядом с блокнотом.

— И больше не трогай мои вещи.

На этот раз Николай ответил без усмешки:

— Не буду.

Сания задержала на нем взгляд еще на секунду и вышла.

Злость не прошла. Николай нарушил границу, которую не имел права переступать, а хуже всего было то, что несколько его замечаний оказались верными.

Но по дороге обратно Сания почему-то вспоминала не красные строки.

А одну фразу, которую Николай, судя по его лицу, сам не собирался произносить.

Через несколько дней после истории с блокнотом Сания зашла к Розе за бинтом для Майи и застала там Валентину. Та сидела на краю койки, закатав рукав гимнастерки выше локтя, а Роза рассматривала внутреннюю сторону ее предплечья.

— Со вчерашнего дня чешется, — сказала Валентина. — Думала, пройдет.

Роза взяла ее за запястье и осторожно повернула руку к свету. Только тогда Сания увидела мелкую красноватую сыпь, рассыпавшуюся по бледной коже.

Она перестала двигаться. Пальцы еще лежали на свернутом бинте, но на несколько секунд Сания забыла, зачем вообще к нему потянулась. Пятна были не такими яркими, чтобы испугать другого человека, и Роза продолжала осмотр совершенно спокойно, однако ее голос уже начинал отдаляться.

Рука Валентины оставалась повернутой ладонью вверх.

И именно это движение вернуло другое предплечье, другую комнату и женщину в белом халате, которая когда-то так же наклонялась к коже ее матери.

В следующую секунду настоящее окончательно отступило, и Сании снова было девять.

После смерти отца им все-таки удалось добраться до Алма-Аты. Первое время она почти не верила, что дорога действительно закончилась: утром не нужно было вставать и снова идти, мать не делила последнюю лепешку на части, а Марлен перестал спрашивать, будет ли еда завтра. Им дали место при питательном пункте, и через несколько недель мать настолько окрепла, что сама попросила работу.

Сначала ее поставили при медицинском пункте на самые простые дела. Она носила воду, мыла полы между койками, стирала и кипятила белье, меняла простыни под больными и помогала тем, кто уже не мог подняться самостоятельно. Возвращалась поздно, пахла карболкой, влажной тканью и чем-то больничным, чему девятилетняя Сания тогда еще не знала названия, но впервые после смерти отца в ее походке снова появилось ощущение, что она куда-то идет не потому, что вынуждена спасаться.

Мать быстро училась. Сначала ей показывали, как менять повязки, считать пульс, измерять температуру и ухаживать за тяжелыми больными, а через некоторое время стали доверять эту работу уже без постоянного надзора. Она оставалась в отделении все дольше, помогала при перевязках, разносила лекарства и дежурила возле тех, кому требовался постоянный уход.

Когда ее наконец оставили работать медсестрой, она вернулась вечером в слишком большом белом халате с подвернутыми рукавами. Марлен сразу решил, что теперь она стала доктором. Мать рассмеялась, объяснила разницу, но весь тот вечер была непривычно оживленной. Работа означала не только заработок. Впервые после смерти отца у них появлялась возможность перестать жить временно.

Именно тогда мать впервые заговорила о том, что, если работа останется за ней, они смогут перебраться в собственную комнату. Не на койку за занавеской и не во временное место среди других семей, а в комнату, где будет стол, кровать и обязательно окно. Марлен сразу потребовал огромное окно, и мать пообещала поискать именно такое. Сания слушала их и впервые после могилы отца позволила себе представить жизнь дальше следующего дня: она снова пойдет в школу, у Марлена появится своя кровать, а мать перестанет возвращаться каждый вечер с таким усталым лицом.

В те недели Сания особенно внимательно следила за ней. После смерти отца это стало почти привычкой: проверять, поела ли мать, не слишком ли долго сидит неподвижно, не тяжело ли ей подниматься. Мать теперь проводила целые дни среди больных, возвращалась поздно и часто рассказывала, что в отделении снова не хватает рук, поэтому кашель Сания услышала раньше, чем та решила признать, что заболела.

Сначала она отмахивалась. Говорила, что в отделении кашляют все, что там душно, пыльно и за день приходится столько раз выходить из тепла на холод, что ничего удивительного в этом нет. Потом однажды вечером она отказалась от еды, хотя прежде всегда заставляла себя съесть хотя бы несколько ложек ради детей.

На следующий день появился озноб.

Мать сидела под одеялом и все равно мерзла, а когда Сания коснулась ее лба, кожа оказалась такой горячей, что она сразу отдернула руку.

После отца Сания уже знала, как начинается страх, который взрослые пытаются назвать чем-нибудь другим.

Мать сказала, что утром сама покажется Анне Петровне, но Сания настояла, чтобы ее позвали немедленно. Анна Петровна пришла с градусником, долго расспрашивала о головной боли, слабости и ознобе, а потом попросила Санию отвести Марлена в их комнату.

На следующий день мать не вышла на работу.

Еще через день ее положили в отделение.

Сания приходила туда каждый день и сидела у двери, пока кто-нибудь не разрешал ей войти на несколько минут. Она знала только, что мать заразилась там же, где работала, среди людей, за которыми ухаживала, и что температура почти не спадает. Мать уже понимала больше, чем рассказывала детям, потому что за последние недели успела выучить достаточно, чтобы узнавать симптомы собственной болезни.

Однажды Сания вошла и увидела ее сидящей на койке.

Анна Петровна была рядом.

Мать откинула рукав рубахи почти до локтя и смотрела на внутреннюю сторону предплечья. На коже появились мелкие красноватые пятна, которых Сания раньше не видела.

Анна Петровна наклонилась ближе. Она не коснулась сыпи, только провела пальцем возле нее и некоторое время молчала.

— Похоже? — спросила мать.

Сания тогда не знала, на что именно должно быть похоже.

Она знала только лицо матери.

До этого мать еще старалась улыбаться, спрашивала, ел ли Марлен, обещала, что скоро вернется, и даже сердилась, когда Сания слишком долго сидела возле койки вместо того, чтобы идти к брату. Теперь она смотрела на Анну Петровну и ждала ответа совсем иначе.

В ее глазах был страх.

Сания увидела его впервые после того утра в степи, когда отец уже не открыл глаза.

Анна Петровна тихо сказала что-то, чего Сания не разобрала, и осторожно опустила материнский рукав.

Но красные пятна уже остались в памяти.

В последующие дни мать становилась слабее. Жар почти не отпускал, вечером она начинала путаться в словах, а однажды, когда Сания вошла в палату, посмотрела прямо на нее и спросила:

— Где дети?

Сания подошла ближе и взяла ее за руку.

— Я здесь. Марлен с Анной Петровной.

Мать продолжала всматриваться в ее лицо, словно ответ ничего не объяснил.

— А Сания?

Тогда девятилетняя Сания впервые поняла, что человек может смотреть прямо на тебя и уже не видеть.

— Это я, мама.

Она произнесла это несколько раз, пока взгляд матери наконец не изменился и та не сжала ее пальцы.

— Сания...

Мать узнала ее.

Но облегчение длилось недолго, потому что через несколько часов она снова спросила, где дети.

Красные пятна на предплечье никуда не исчезали.

Чужое предплечье дрогнуло перед глазами.

Сания моргнула, но палата не исчезла сразу. За спиной Розы ей все еще мерещился белый халат Анны Петровны, а вместо Валентины на койке сидела мать, державшая поднятый рукав.

Сания попыталась вдохнуть и неожиданно обнаружила, что воздух останавливается где-то высоко в груди.

Роза что-то спросила, однако голос дошел до нее глухо, словно между ними была толстая стена. Сания сильнее сжала край полки, пытаясь удержаться за настоящее, но пальцы начали неметь, а сердце ударило так быстро, что каждый следующий толчок отдавался в горле.

Перед глазами снова возникло лицо матери, которая смотрела прямо на нее и спрашивала, где Сания.

Она знала, что находится на фронте, в марте 1942 года, рядом стоят Роза и Валентина, а мать умерла много лет назад. Эта мысль существовала где-то отдельно и ничего не меняла. Тело уже оказалось там, в больничной палате, рядом с койкой, возле которой девятилетняя Сания пыталась заставить мать узнать ее.

Кто-то коснулся ее руки.

Сания резко дернулась и только сильнее вцепилась в край полки.

— Сания.

Голос прозвучал совсем рядом, но она не сразу поняла, кому он принадлежит.

Перед ней по-прежнему было лицо матери.

— Сания, посмотри на меня.

На этот раз голос пробился глубже.

Сания моргнула еще раз, и белый халат на мгновение исчез.

Перед ней стоял Николай.

Сания смотрела на него, но еще несколько секунд не могла отделить его лицо от того, которое только что видела перед собой. В висках стучало, пальцы оставались холодными и непослушными, а каждый вдох получался слишком коротким, будто грудь не позволяла набрать достаточно воздуха.