Норма потерь. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Глиняные, — признал он.

— Охраняй.

Он посмотрел на нас троих.

— Если до полудня не вернётесь?

— Жди до часа, — сказала Тая.

— Потом?

— Уходи на юг.

— Один?

— С «Клопом».

— А вы?

— Мы будем причиной, почему надо уходить.

Кочет не согласился. Тая не спрашивала.

Она сняла серую куртку и вывернула подкладкой наружу. Получилась обычная дорожная одежда без нашивки Затвора. Винтовку завернула в мешковину и привязала к спине. Я спрятал шило в рукав, чёрный ключ — в сапог. Вера оставила серый у Кочета.

— Нет, — сказала она, когда я предложил отдать и карту.

— Сеть видит через неё.

— Я тоже.

— Именно.

— Без карты я слышу больше.

Это был хороший довод оставить карту. И плохой — брать Веру.

Мы завернули её в промасленную ткань и положили под уголь.

— Если загорится? — спросил Кочет.

— Тогда сеть увидит дым.

— Она и так видит.

— Значит, ничего не потеряем.

До станции шли по руслу старой канавы. Земля там потрескалась на крупные пластины. Между ними рос колючий сизый мох — не Цветение, обычный. Я сорвал кусок, растёр между пальцами и понюхал.

— Сейчас не время, — сказала Тая.

— Проверяю направление ветра.

— Можно слюной.

— Слюна содержит бактерии.

— Ветер не жаловался.

Станция просыпалась.

Люди Сухой Мили выходили из домов и шли к площади. На запястьях у каждого белая лента. Не связаны между собой. Номер написан углём. Дети тоже с лентами, даже грудные — у матерей поверх рукава.

Перед зданием станции поставили три стола. За первым записывали имя и возраст. За вторым измеряли рост, вес, температуру. За третьим сидела Лида Сомова.

Живая. Без видимой царапины.

Она брала кровь, осматривала зубы, слушала грудь. Двигалась спокойно, аккуратно и быстро. После каждого человека вытирала руки раствором. На столе лежала деревянная рейка с выемками для пробирок, ампулы Р-6 и листы оценки.

Рядом с ней стоял мужчина в серой форме. Лет пятидесяти, худой, волосы короткие с проседью. Не вооружён. На рукаве круг с четырьмя штрихами, но без номера профиля. Он разговаривал с местным старостой и держал раскрытую папку.

— Нестеров, — прошептала Вера.

— Узнала?

— Помню голос.

— Мы ещё не слышали.

— Поэтому и помню.

Мы вошли в очередь со стороны южной улицы. Никто не проверял, местные ли мы. Корректоры считали общий приход. Лишние люди улучшали отчёт.

У полевой кухни выдавали миски. Каша с мясом. Густая, горячая, без запаха плесени. Люди ели стоя. Некоторые плакали. Не от счастья — от скорости. Организм, привыкший к голоду, получает жир раньше, чем человек успевает придумать достоинство.

— Возьмём? — спросила Тая.

— Пробу.

— Чтобы не выделяться.

— Тем более пробу.

Нам налили три миски. Повар носил серую форму без знака. Лицо молодое, движения старые. На шее круглый шрам от пластины.

Я понюхал кашу.

— Похоже на говядину, крупу, соль и сушёный лук. Постороннего запаха нет. Больше носом не установлю.

— Есть можно? — спросила Тая.

— После проверки.

Она посмотрела на котёл, очередь и людей, которые уже доедали. Потом зачерпнула ложкой.

— Тая.

— Если отравлена, узнаем вместе со всей площадью.

— Очень научно.

— Зато без прибора.

Вера не ела. Смотрела на повара.

— Его зовут Дима.

— Он сказал?

— Нет.

— Ты знаешь всех?

— Только тех, кого обновляли вчера. Они ещё шумят.

— Чем?

— Тем, что забывают.

Повар поднял голову. На секунду встретился с ней взглядом. Ложка в его руке остановилась над котлом.

— Получатель, проходите, — сказал человек из охраны.

Дима снова начал мешать.

Мы отошли.

На стене станции висела большая доска. Мелом:

НАСЕЛЕНИЕ ПО СПИСКУ — 96.

ФАКТИЧЕСКИ ПРИБЫЛО — 103.

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ — 61.

ЛОКАЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ — 35.

МЕДИЦИНСКИЕ ПОТЕРИ — ДО 7.

Сто три включали нас.

— Они знают, — сказала Тая.

— Что нас трое лишних — знает человек с мелом.

— Посмотрите ниже.

Под таблицей было дописано:

ОСОБЫЕ ЕДИНИЦЫ — 2.

Тая не считалась.

Нестеров закончил разговор со старостой и поднялся на деревянный настил. Люди продолжали есть. Он не потребовал тишины. Просто ждал, пока его заметят. Один за другим голоса стихли.

— Сухая Миля, — сказал он.

Голос был обычным. Не громкий. Вера вздрогнула.

— Проверка завершена на семьдесят процентов. По текущему расчёту поселение сохраняет статус опорного при условии перемещения шестидесяти одной трудовой единицы. На месте остаются тридцать пять жителей. Им передаётся запас продовольствия на девяносто суток, лекарственный комплект, насос и сменный фильтр для северной скважины.

По толпе прошёл гул.

Фильтр оказался важнее людей. В Сухой Миле вода пахла серой, и половина детей носила жёлтые пятна на зубах.

— Перемещённые будут направлены на западный узел, — продолжил Нестеров. — Семьи сохраняются при совпадении функционального назначения. Дети до двенадцати лет остаются с одним родителем. Подростки учитываются по квалификации.

Женщина возле кухни подняла руку.

— А если муж остаётся, меня забирают?

Лида посмотрела в лист.

— Назовите номер.

— Тридцать восемь.

— Единица 38, швейное производство. Единица 39, повреждение позвоночника, локальное обеспечение.

— Это мой муж.

— Связь учтена.

— Как?

— Вам предложено перемещение. Ему — запас на девяносто суток и место в доме ухода.

— Я не спрашиваю про запас.

Нестеров ответил:

— Если вы останетесь вместе, фильтр не будет передан.

Толпа повернулась к женщине.

Не вся. Достаточно.

Муж сидел на земле у её ног. Одна нога вытянута, другая согнута неправильно. Он взял жену за руку.

— Поезжай, Люсь.

— Заткнись.

— Там шить будешь.

— Я здесь шью.

— Здесь воды нет.

Нестеров не торопил. Правильное давление не нуждается в повышенном голосе.

— Решение принимается до окончания проверки, — сказал он. — Если шестьдесят одна единица не согласится на перемещение, статус пункта будет пересчитан.

— Что значит пересчитан? — спросил староста.

— Фильтр и насос направят в следующий пункт. Продовольственная выдача составит тридцать суток вместо девяноста.

— Почему?

— Ресурс ограничен.

— А люди?

— Тоже.

В этом была сила Нестерова. Он не врал там, где привыкли врать все. Не обещал, что хватит каждому. Не называл дефицит временным. Только складывал людей и вещи в одну таблицу.

— Семнадцать потерь где? — спросил я.

Голос прозвучал громче, чем хотелось.

Нестеров нашёл меня сразу.

— Илья Горин, — сказал он.

Люди расступились. Каша в моей миске остыла.

— В путевом листе Сухой Мили допустимая потеря семнадцать, — продолжил я. — На доске семь. Десять потеряли по дороге?

— Норма уточняется по результатам первичного осмотра.

— Удобно. Сначала объявить семнадцать, потом убить семь и похвалить себя за экономию.

Лида поднялась из-за стола.

— К-17, проследуйте к медицинскому посту.

— Уже был у вашего поста. Кочет до сих пор плохо ходит.

Лица людей повернулись к ней.

— Сопровождающая единица оказала сопротивление, — сказала Лида.

— Сопровождающий человек.

— Термин не меняет состояния.

— Тогда назовите себя единицей.

Она открыла рот.

Закрыла.

В паузе опять было больше Лиды, чем во всех правильных словах.

Нестеров спустился с настила.

— Вы приехали раньше расчёта, — сказал он.

— Мотя подкрутил.

— Кто?

— Человеческий фактор.

— Он снижает предсказуемость.

— Зато повышает давление в котле.

Нестеров остановился в двух шагах. Глаза серые, обычные. На виске шрам, похожий на Лидин, но старый. Под ним угадывался прямоугольник пластины.

— Я предлагаю поговорить без риска для местных, — сказал он.

— Это вы устроили проверку на площади.

— До вашего прибытия риска не было.

— На доске семь медицинских потерь.

— Максимум. Фактических пока ноль.

— В Крапивно пятнадцать.

— При допуске двадцать два.

— Их семьям легче.

— Их семьям выданы лекарства и пищевой резерв.

— Вы забрали фельдшера.

— Его квалификация нужна в западном узле, где он обслужит восемьсот человек вместо сорока одного.

— А Егорке рану обрабатывать некому.

Нестеров не спросил, кто такой Егорка. Лида посмотрела на свой лист.

— Е-031, — сказала она. — Терапия передана локальному персоналу.

— Локального персонала нет.

— Нина Лапина, навыки дозирования и учёта.

— Мельник.

— Обучаема.

— Вы её не обучили.

Лида замолчала.

— Сколько времени вы провели в Крапивно? — спросил Нестеров.

— Пять часов.

— На одного ребёнка и распределение готового комплекта.

— На сорок одного человека.

— Пять часов медицинского профиля Лиды позволят осмотреть сто двадцать. Вы выбрали одного.

— Я был рядом.

— Именно. Система считает не намерение, а результат.

Тая встала левее. Мешковина на её спине соскользнула, показав конец винтовочного ремня. Один из охранников заметил. Нестеров едва качнул головой, и тот отвернулся.

— Что вам нужно? — спросил я.

— К-17 и К-49. Добровольное сопровождение в НЗ-1. Третья подпись находится там.

— Мария Кречетова?

— К-28.

— Она просила не приезжать.

— Сообщение отправлено в период дезориентации после медицинской процедуры.

— Вы её корректировали?

— Стабилизировали.

— Она согласилась?

— Без процедуры умерла бы.

— Не ответ.

— Её согласие не могло быть получено из-за состояния.

— Значит, нет.

Нестеров посмотрел на Веру.

— Вы понимаете лучше него.

— Что?

— Время. Двадцать один день десять часов. Затем К-17 теряет устойчивость. Ваш прогноз сложнее: либо интеграция, либо распад личности до сохранения функции.

— Какая функция? — спросила Вера.

— Региональный оператор.

— А личность?

— Не обязательна для управления.

Вера побледнела.

Я встал между ними. Жест был глупый: голос проходит сквозь человека. Но телу иногда требуется делать хоть что-то.

— Если мы поедем, Затвор не трогаете, — сказал я.

Тая резко повернула голову.

Нестеров ответил без паузы:

— Затвор получает статус локального производственного пункта. Изъятие персонала откладывается до пересчёта после регионального запуска.

— Не трогаете.

— Гарантируется сохранение не менее ста восьмидесяти жителей и пищевой линии.

— Там больше шестисот.

— Именно.

— Остальные?

— Потребность НЗ-1 — четыреста девяносто три единицы.

— Уже четыреста восемьдесят девять, — сказала Тая. — Нас посчитали.

Нестеров посмотрел на неё впервые.

— Сопровождение не входит в потребность производственного персонала.

— Очень успокоили.

— Ваш профиль пригоден для внешней охраны.

— А если не хочу?

— Функция не требует желания.

Тая улыбнулась.

Люди, которые не знали её, могли принять это за хорошее настроение.

— Илья, — сказала она, — переговоры закончились.

— Ещё нет.

— Закончились.

Нестеров не возражал.

— У вас есть время до завершения проверки, — сказал он. — После неё мы продолжим маршрут.

— К Затвору?

— За недостающим персоналом и ключом.

— Зелёный у Заречья.

— Мы знаем.

Вот почему маяк разделился. Приказы двигались не за нами. Один уже шёл к Круглому.

— Если согласимся, — спросила Вера, — люди Сухой Мили останутся?

Нестеров посмотрел на доску.

— Нет. Их перемещение необходимо для запуска западного участка.

— Тогда зачем мы?

— Чтобы участок не остался единственным.

Честный ответ. Ненавидеть его стало сложнее, отказаться — проще.

Нестеров отошёл к столам. Охрана не задержала нас. По площади снова пошёл гул. Люди смотрели уже не на доску, а на нас.

— Вы правда из Затвора? — спросила женщина-швея.

— Да.

— У вас еда есть?

— Сто двадцать банок в день.

— На сколько человек?

— Больше шестисот.

Она покачала головой.

— Это не еда.

— Поэтому и не обещаю.

Её муж на земле спросил:

— А свобода у вас есть?

— Иногда.

— Сколько выдают?

— По потребности власти.

Он засмеялся. Швея — нет.

— Здесь фильтр дадут, — сказала она.

— Дадут.

— И мясо.

— Сегодня.

— А вы что дадите?

— Ничего.

Она посмотрела на миску в моих руках.

— Тогда зачем приехали?

Я мог сказать: спасать. Это было бы неправдой и оскорблением одновременно. Люди Сухой Мили не просили нас до того, как мы привезли выбор без фильтра.

— Посмотреть, что они называют согласием, — ответил я.

— Посмотрели?

— Да.

— И?

— Оно похоже на голод, которому дали ручку для подписи.

Швея взяла мужа под руку.

— А ваш отказ похож на что?

— На голод без ручки.

— Вот и идите.

Она повела его к столу Лиды. Он опирался на костыль и волочил ногу. В списке он оставался. Она уезжала.

Тая стояла рядом.

— Уходим, — сказала она.

— Кочет ждёт до часу.

— До часа нас закроют.

— Надо узнать, где колонна из Крапивно.

— В составе.

Она показала на товарные вагоны. У крайнего виднелись лица за решётчатой дверью. Белые ленты, десятки рук. Людей посадили не тесно. Внутри стояли бочки воды, ведро и лежали тюфяки. Перевозка соответствовала норме.

— Егоркина мать там, — сказал я.

— Там сто двадцать семь человек.

— У меня лента.

— Поэтому её надо найти?

— Поэтому обещал.

— Обещали вернуть ленту. Не мать.

— Очень точное прочтение.

— Учусь у вас.

Вера взяла меня за рукав.

— Не надо идти к вагону.

— Почему?

— Сеть ждёт.

— Чего?

— Решения.

Над станцией ударил колокол. Один раз.

Люди у столов замерли. Охрана закрыла проходы. Нестеров поднял папку.

— Проверка завершена, — сказал он. — Медицинские потери: три. Перемещение: шестьдесят одна единица. Отклонение по прибывшим особым единицам требует отдельного решения.

На доске цифра 103 сменилась на 100.

Нас вычли.

— К-17, К-49, — продолжил Нестеров. — Подтвердите добровольное сопровождение.

Вера дрожала. Не от страха. Под кожей двигалась зелёная сетка, поднимаясь от кистей к шее.

— Не отвечай, — сказал я.

— Если промолчу, сеть посчитает отказ.

— Пусть.

— Тогда Затвор станет чёрным.

— Он и так станет.

— Не сразу.

— Нам не нужно сразу.

— Именно, — сказала Тая. — Нам нужен час.

Она сорвала мешковину с винтовки.

Охрана подняла оружие. Не винтовки — короткие металлические трубки Р-6. Двенадцать стволов. Тая одна.

— Отказ зафиксирован, — сказал Нестеров.

— Я не отказалась, — сказала Вера.

Я повернулся к ней.

— Что?

— Прошу отсрочку до медицинской стабилизации К-17.

На площади стало так тихо, что слышно было кипение кухни.

Нестеров задумался. Или система за него.

— Срок?

— Двадцать четыре часа.

— Обоснование?

Вера посмотрела на меня как врач.

— Острая активация К-линии после контакта с Т-104. Риск утраты носителя при немедленном перемещении — двадцать семь процентов.

Я не чувствовал никакой активации.

Сеть — возможно.

Нестеров подошёл ближе. Вынул из кармана маленький металлический диск и направил на меня. Шрам возле локтя загорелся. Боль прошла до плеча.

Я согнулся.

Вера поддержала.

— Пульс? — спросил Нестеров.

Вера прижала два пальца к моему запястью всего на несколько ударов.

— Около ста тридцати. Ритм неровный.

— Сосудистая реакция?

— Нарастает.

Под моей кожей действительно проступили тёмные линии.

Вера их вызвала. Я понял по тому, как третий палец лёг на шрам: пульс она проверила, но одновременно дала культуре команду.

— Двенадцать часов, — сказал Нестеров.

— Двадцать.

— Шестнадцать.

— И не менять маршрут на Затвор до окончания.

— Маршрут определяется потребностью.

— Тогда риск носителю тридцать пять процентов.

Нестеров посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение.

— Восемнадцать часов. Маршрут группы приостановлен. Медицинское наблюдение Лиды.

— Снаружи.

— Визуальный контакт каждые два часа.

— Согласна.

Белая паста на столбе возле станции вспыхнула зелёным.

Сделка записалась.

Боль исчезла. Я выпрямился.

— Ты что сделала? — прошептал я.

— Купила время.

— Моим сердцем.

— Оно было под рукой.

— Очень смешно.

— Я не шутила.

Нестеров вернулся к настилу.

— Перемещение начинается через тридцать минут. Остающиеся получат комплект после отправления состава.

По площади побежали люди. Кто-то обнимался, кто-то собирал вещи, кто-то менялся лентами. Охрана проверяла номера. Швея стояла с мужем у вагона. Он держал её за пальцы, пока позволяла длина руки.

Тая наклонилась ко мне.

— У нас восемнадцать часов и Лида на хвосте.

— Было хуже.

— Когда?

— Пока не вспомнил.

— Значит, не было.

— Надо к вагону.

Она выругалась без украшений.

Мы обошли площадь через кухню. Повар Дима наливал вторую порцию детям, которых оставляли. Увидев Веру, он снова остановился.

— Дима, — сказала она.

Повар побледнел.

— Единица питания П-12.

— Тебя зовут Дима.

— Не подтверждено.

— Ты обжёг левую ладонь в семь лет. Мать мазала сметаной. Остался шрам.

Он уронил половник.

На ладони действительно был шрам.

Охранник повернулся на звук.

— П-12, восстановить функцию.

Дима поднял половник.

— Единица питания П-12. Функция восстановлена.

Но глаза смотрели на ладонь.

— Зачем? — спросил я, когда мы отошли.

— Чтобы услышал имя.

— Теперь ему хуже.

— Да.

— Тогда зачем?

Вера не ответила.

Возле вагона стояли два охранника. Людей заводили по шесть. Каждому выдавали воду и серый пакет еды. Я показал лист оценки Егорки, который забрал в Крапивно.

— Медицинская передача, — сказал я.

Охранник протянул руку.

— Получатель?

— Мать Е-031.

Он нашёл номер в списке.

— Единица 54. Надежда Лапина. Вагон два, место семнадцать.

— Нужна подпись.

— Для чего?

— Ребёнку назначен антибиотик. Родственник должен подтвердить аллергию.

Слово «подтвердить» действовало на систему лучше ключа.

Охранник вызвал Надежду.

Она была моложе, чем я ожидал. Тридцать с небольшим, короткие волосы, разбитая губа. На руке белая лента с номером 54. Увидев лист, она схватила меня за куртку.

— Егор жив?

— Жив. Температура снижается. Рану обработали.

— Глаз?

— Уже различает свет. Больше обещать не буду.

Она закрыла рот рукой.

Я достал синюю ленту.

— Передал.

Надежда прижала её к лицу.

— Он сказал ждать меня?

— Нет. Спросил, найду ли.

— Что вы сказали?

— Не знаю.

Она кивнула, как Егорка.

— Хорошо.

Охранник ждал.

— Были реакции на лекарства? Особенно на антибиотики? — спросил я.

— Не помню. На мёд была сыпь, когда маленький.

Я отметил: «лекарственная аллергия со слов матери не известна».

— Подпишите.

Я протянул путевой лист обратной стороной и карандаш. Надежда взяла. Вместо подписи написала крупно:

НЕ СОГЛАСНА НА ПЕРЕМЕЩЕНИЕ. ВЕРНИТЕ МЕНЯ К СЫНУ.

Охранник прочёл.

— Отказ после приёмки не предусмотрен.

— Я не соглашалась.

— Белая лента подтверждает.

— Вы привязали.

— Не повреждена. Можно снять.

Надежда сорвала ленту и бросила ему под ноги.

— Сняла.

Люди в вагоне зашевелились. Кто-то спросил, можно ли отказаться. Охранник поднял трубку Р-6.

— Восстановить порядок.

Тая ударила его прикладом в локоть.

Трубка выстрелила в землю.

Белое облако накрыло второго охранника. Тот успел сделать шаг, потом сел, как человек, которому предложили стул.

— Пошло, — сказала Тая.

Это был точный диагноз.

Надежда рванула дверь вагона. Изнутри навалились люди. Защёлка вылетела. Первые шестеро спрыгнули на землю.

Нестеров крикнул:

— Стоять! Компенсационная выдача прекращается при нарушении маршрута!

Половина остановилась.

Не охрана. Фильтр.

Староста Сухой Мили встал перед вагоном.

— Назад! — закричал он. — Вы нас без воды оставите!

Надежда толкнула его.

— Моего сына без матери оставили!

— Тебя одну! А нас тридцать пять!

— Тогда отдайте своих!

— Отдаём!

К площади бежали охранники. Тая сорвала с вешалки возле вагона запасную влажную тряпку и закрыла нос и рот. Я сделал то же. От Р-6 это не защищало надёжно, только уменьшало прямое попадание капель на слизистые. Вера осталась без повязки.

— К кухне! — крикнула Тая. — Ветер оттуда, от нас к площади!

Люди побежали в разные стороны. Кто-то к вагонам, кто-то к домам, кто-то обратно в белые круги, которых здесь не рисовали, но место для них уже было внутри.

Первая струя Р-6 ударила над головами. Вторая попала в толпу.

Люди падали. Не кричали — мышцы выключались раньше страха.

Нестеров стоял на настиле и отдавал короткие команды:

— Охрана, сектор два. Медицинский профиль, к детям. Путевые, закрыть южный выход. Летальное оружие не применять.

Он действительно не хотел убивать.

Пока цифра позволяла.

Из толпы хлопнул выстрел.

Не Таин. Старый обрез у мужчины в кожаном фартуке. Дробь ударила по настилу. Нестеров отшатнулся. Охранник перед ним принял большую часть в грудь и упал.

На доске медицинские потери сменились с трёх на четыре.

Система считала быстрее крови.

Лида бросилась к раненому. В этот момент из вагона вылетел железный крюк на верёвке. Кто-то метил в охранника, но крюк ударил её под лопатку. Серый мундир порвался. Лида упала на колени.

— Медик! — крикнул Нестеров.

Никто не пришёл. Она была медиком.

Охранник поднял настоящую винтовку.

Нестеров схватил ствол и отвёл вверх. Пуля ушла в крышу станции.

— Летальное не применять!

— Угроза оператору!

— Приказ подтвердить!

Охранник замер.

Этой секунды хватило Тае. Она выбила винтовку, ударила коленом, подхватила выпавшее оружие за ремень и повела нас к кухне.

— Лиду, — сказал я.

— Нет.

— Она ранена.

— Она стреляла в Кочета.

— Поэтому знает препарат.

— Илья!

— Нам нужен врач.

— У нас есть Вера.

— Именно поэтому.

Вера уже бежала к Лиде.

Тая выругалась второй раз за день. Значит, обстановка вышла из рабочего диапазона.

Мы добрались до корректора. Крюк вошёл ниже левой лопатки и застрял. Кровь шла сильно, но не пульсировала; что именно повреждено внутри, на площади определить было нельзя. Лида пыталась подняться и повторяла:

— Функцию восстановить. Функцию восстановить.

— Лежи, — сказал я.

— Медицинский профиль требуется сектору два.

— Сектор два подождёт.

— Потери увеличиваются.

— Ты одна из них.

Она посмотрела на кровь на ладони. Будто увидела впервые.

— Не учтено.

— Исправим.

Мы подняли её. Тая прикрывала. Надежда шла рядом, всё ещё с синей лентой в кулаке.

— Южный выход закрывают, — сказала она.

— Где другой?

— Через сухой резервуар. Там труба к карьеру.

— Проходимая?

— Для детей.

— Мы не дети.

— Корректор тоже не лёгкая.

Лида услышала.

— Масса шестьдесят два килограмма.

— Очень вовремя, — сказала Тая.

За кухней стояли мешки с продовольствием. Люди рвали их, набивали карманы, дрались. Повар Дима продолжал мешать котёл. Вокруг падали, кричали и бежали, а он выполнял функцию.

Вера остановилась.

— Дима!

Он повернулся.

— Выключи огонь!

— Единица питания поддерживает выдачу до завершения приёмки.

— Приёмка сорвана.

— Не подтверждено.

Вера подняла руку с зелёным квадратом.

— Подтверждаю. К-49.

Повар замер.

Потом закрыл заслонку.

Пар из кухни перестал идти. По станции один за другим погасли зелёные сигналы.

Нестеров увидел.

— К-49! Отменить команду!

Вера пошатнулась, но ответила:

— Не подтверждаю.

В белой пасте на столбах побежали тёмные трещины.

Охрана остановилась на несколько секунд. Не вся. Двое продолжили стрелять Р-6. Остальные ждали сетевого приказа.