Норма потерь. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Нашли тонкую медную пластину под вторым манометром.

Мотя побледнел.

— Не моя.

— Знаю, — сказал я.

— Я бы ровнее сделал.

Пластина была тёплой. На ней проступали четыре белые точки — отметки корректирующей группы. Пятая мигала отдельно.

Мы.

— Маяк, — сказала Вера.

— Снять? — спросила Тая.

— Снимем — узнают, что нашли.

— Оставим — будут знать, куда едем.

— Они уже знают, — сказал Кочет.

Я поддел пластину шилом. Под ней оказался тонкий слой серой массы, похожей на высохший клей. Масса дрогнула и потянулась к металлу шила.

— Живая, — сказала Вера.

— Всё сейчас живое, когда не надо.

Я вернул пластину на место.

— Оставляем.

Тая подняла бровь.

— Хотите вести их?

— Хочу, чтобы они видели маршрут, который мы выберем.

— А поедем другим?

— Если Мотя даст второй «Клоп».

— Не дам, — сказал Мотя.

— Тогда этим.

— Не понимаю, — сказала Вера.

— Маяк знает положение пластины, а не всей машины.

Мотя понял первым. Улыбнулся.

— Второй манометр можно снять.

— И поставить на что-нибудь быстрое, — сказала Тая.

— Или медленное, — ответил я. — Чтобы группа не сразу заметила разницу.

У ворот стояла телега с выдачи. Запряжённый мерин был стар, ленив и за сутки проходил ровно столько, сколько корректирующая группа ожидала бы от перегруженной паровой платформы на плохом пути.

Через двадцать минут манометр с маяком лежал под мешками пустой тары. Возчик получил приказ ехать на юг до мыловарни, там повернуть к Заречью, маяк не трогать и за каждый день получить банку рациона.

— А если меня догонят? — спросил он.

— Скажешь правду, — ответила Рада.

— Какую?

— Что тебе заплатили банкой.

— Поверят?

— В это поверит любой.

Мы снова собрали «Клоп». Второй манометр не работал, зато смотрел убедительно. Мотя нарисовал на стекле стрелку.

— На случай, если забудете давление, — сказал он.

Стрелка показывала два с половиной.

— А если будет три?

— Смотрите на первый.

— Очень полезный прибор.

— Зато их обманул.

Мы выехали через северные ворота в одиннадцать сорок.

Время сопровождения на карте составляло семнадцать часов две минуты.

Северная ветка уходила между белыми холмами. После летней жары Цветение на склонах посерело и стало похоже на грязный снег. Кое-где из него торчали дорожные знаки, крыши машин и чёрные стволы деревьев. Мир лежал под слоем вещества, которое семьдесят лет ело пластик и никак не могло насытиться.

«Клоп» шёл медленнее обычного. Мотина новая защита весила почти как ещё один человек. Искрогаситель звенел на каждой стыковой щели. Красное ведро над топкой было видно издалека.

— Можно снять, — сказала Тая.

— Тогда искры подожгут сухой цвет, — ответил Кочет.

— Можно закрасить.

— Красное быстрее едет.

— Это Мотя сказал?

— Нет. Я.

Тая посмотрела на него и отвернулась к пути.

Вера сидела возле карты. Белые точки корректоров некоторое время двигались к югу, следом за телегой. Обман работал.

— Они слишком легко поверили, — сказала она.

— У машины был их маяк.

— Сеть видела нас утром.

— Сеть видит ключи.

— Я и есть ключ.

— Тогда пригнись.

Она не улыбнулась.

Через час точки остановились.

Потом одна продолжила путь к югу. Три повернули на восток.

К нам.

— Разделились, — сказал Кочет.

— Одного отправили проверить маяк, — ответила Тая. — Остальные режут напрямик.

— Значит, выиграли сколько?

— Часа три.

— Банка за три часа — хорошая цена, — сказал я.

— Возчику так и скажете, если вернётся.

Рельсы за старым карьером заросли полынью. Мы ехали тем же путём, по которому возвращались из НЗ-4, но дорога выглядела другой. Тогда мы торопились к заражённому Затвору. Теперь от него. Направление меняет не пейзаж — только перечень причин умереть.

У первого разъезда семафор показал зелёный.

На этой ветке не было электричества сорок лет.

Кочет закрыл пар. «Клоп» прокатился ещё десять метров и остановился.

Зелёный круг светился ровно. Не лампа — тонкая живая плёнка на стекле.

— Сеть прокладывает маршрут, — сказала Вера.

— Для нас?

— Для ключей.

Тая сошла на землю. Осмотрела кусты, будку стрелочника, канаву. Вернулась.

— Следы колёс. Свежие.

— Корректоры?

— Узкая тележка. Прошла на запад утром.

— Они были впереди, — сказал Кочет. — А точки сзади.

— Значит, не они.

Я подошёл к семафору. Под зелёной плёнкой шевелились тонкие нити. Такие же росли в Вериной пробирке.

— Не трогайте, — сказала она.

Я уже протянул шило.

— Почему?

— Не знаю.

— Хорошая причина.

— Илья.

Я опустил руку.

Вера приблизилась к столбу. Плёнка стала ярче. Серый ключ в её кармане нагрелся так, что на ткани проступило тёмное пятно.

— Он говорит, — сказала она.

— Кто?

— Маршрут.

— Что говорит маршрут?

— Прибыть в пункт приёмки. Сдать сопровождающих. Сохранить носителей.

Кочет оглянулся на Таю.

— Нас сдают по одному или вместе?

— Вместе дешевле, — сказал я.

Вера резко отступила. Свет погас.

— Там было ещё что-то.

— Что?

— Норма потерь.

— Восемнадцать процентов?

— Нет. Для нас — пятьдесят.

Кочет посчитал.

— Один из двух сопровождающих.

Тая проверила затвор винтовки.

— Удобно.

— На ключе НЗ-4 было то же, — сказал я. — Сопровождающих два, допустимые потери одна.

— Тогда система пыталась закрыть меня в шлюзе, — сказала Тая.

— А меня оставить на операции, — добавила Вера.

— Последовательная организация.

Я вернулся к машине.

Семафор снова загорелся, когда «Клоп» тронулся. Зелёный свет преследовал нас до поворота.

Через десять километров рельсы начали блестеть.

Не от использования. Их очистили от Цветения совсем недавно. По обе стороны лежали соскобленные серые пласты. Работа на много людей или на одну машину, которой не жалко режущих ножей.

— Тележка, — сказала Тая.

Впереди на стыке стояла низкая платформа. Пустая. Четыре маленьких колеса, ручной рычаг и ящик под сиденьем. Следы от неё обрывались здесь.

Мы остановились в двадцати метрах.

Тая и Кочет пошли по сторонам. Я остался у котла. Вера держала ключ обеими руками.

— В ящике тепло, — сказала она.

— Откуда знаешь?

— Чувствую линию.

— Тепло не линия.

— Для неё всё линия.

Тая подняла крышку ящика шестом.

Внутри лежали инструменты: скребок, маслёнка, запасные втулки и моток медной проволоки. Никакой ловушки.

— Служебная, — сказал Кочет. — Автоматика чистила путь.

— А где автоматика?

Ответ лежал за платформой.

Сначала я увидел ботинки. Новые, одинаковые, с узким каблуком и круглой вставкой на носке. Потом штаны серого цвета. Человек лежал между рельсами лицом вниз, вытянув руки вдоль тела, будто старался занимать меньше места.

Тая перевернула его.

Мужчина лет тридцати. Бритый. На виске свежий шов. Глаза открыты. Роговицы равномерно помутнели; было ли это следствием лекарства, болезни или смерти, без осмотра я не знал. На шее след от инъекции. Крови почти не было.

Я присел рядом.

— Не трогайте кожу, — сказала Вера.

— Поздно.

Тело ещё сохраняло тепло. С учётом прохладного воздуха смерть могла наступить несколько часов назад, но точнее я бы только притворялся. Мышцы были расслаблены; следов сильных судорог я не увидел. Ногти чистые. На пальцах рабочие мозоли, но свежие — кожа под ними не успела загрубеть. Человека начали учить работе недавно.

На груди к куртке аккуратно пришили белую матерчатую бирку.

Не прикололи. Не привязали. Пришили четырьмя одинаковыми стежками, пока он был одет.

На бирке машинным шрифтом:

ЕДИНИЦА Т-104. ФУНКЦИЯ: ПУТЕВОЙ РАБОЧИЙ.

ПРИЧИНА СПИСАНИЯ: ОСТРАЯ СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ.

ПОТЕРЯ В ПРЕДЕЛАХ НОРМЫ.

Ниже стояло время.

Два часа сорок минут назад.

И подпись:

КОРРЕКТОР П. НЕСТЕРОВ.

Кочет выругался.

Тая осматривала насыпь.

— Ушли пешком. Трое или четверо. На запад.

— Почему точки на востоке? — спросил Кочет.

Вера смотрела на мёртвого.

— Потому что точки показывают не людей.

— А что?

— Приказы.

Серый ключ у неё в руке ожил.

На металле появилась одна строка:

СОПРОВОЖДЕНИЕ ПРИБЫЛО.

Из будки стрелочника донёсся щелчок.

Потом ещё один.

Не выстрел.

Замки.

На окнах изнутри опустились стальные ставни. Дверь открылась сама.

В тёмном проёме стояла женщина в серой форме. Руки пустые, на рукаве тот же круг с четырьмя штрихами.

— К-17 и К-49, — сказала она. — Центральный узел подтверждает приём.

Тая подняла винтовку.

Женщина даже не посмотрела на ствол.

— Сопровождающих двое, — продолжила она. — Допустимая потеря — одна единица.

— У нас четыре человека, — сказал Кочет.

— Носители не входят в расчёт потерь.

Я поднялся.

— А мёртвый входит?

Она перевела взгляд на тело.

Лицо осталось спокойным.

— Т-104 исчерпал функцию.

— Сердце остановилось.

— Поэтому исчерпал.

— Вы врач?

— Корректор медицинского профиля Лида Сомова.

— Тогда должны знать: «острая сердечная недостаточность» не объясняет, почему сердце остановилось. Это запись результата вместо причины.

На секунду что-то изменилось. Не в лице — в паузе. Лида посмотрела на собственную ладонь, будто там был записан ответ.

— Причина учтена центральным узлом, — сказала она.

— Значит, узел хреновый врач.

Тая держала её на прицеле. Кочет сместился к будке. Вера не двигалась.

Лида сделала шаг из дверного проёма.

— Проследуйте в пункт приёмки. Сопротивление увеличивает норму потерь.

— До скольких? — спросил я.

— До фактических.

За её спиной в будке включился свет.

На стене висела карта. По ней двигалась белая линия, идущая прямо к Затвору.

Под линией менялись цифры:

ПЛАНОВАЯ ПОТРЕБНОСТЬ: 640.

ПОЛУЧЕНО: 147.

НЕДОСТАЧА: 493.

Лида протянула руку.

— Ключи.

Я посмотрел на мёртвого путевого рабочего. На аккуратные стежки. На его новые мозоли.

Потом на женщину, которая называла смерть учётом.

До Затвора было меньше дня пути.

До НЗ-1 — почти три недели.

До первого выстрела оставалось примерно столько, сколько Тае требовалось, чтобы выбрать место.

Она выбрала.

Глава 2. Путевой лист

Тая выстрелила не в женщину.

Это выяснилось по звуку.

Человеческое тело принимает пулю глухо. Стекло — честнее.

Зелёная лампа над дверью разлетелась. Будка погасла. Лида Сомова шагнула назад, и Кочет бросился к ней. Он успел пересечь один рельс.

Из дверного проёма вылетела белая струя.

Кочет рухнул.

Не красиво. Колени подломились, лицо встретилось со шпалой. Нож Шила выскочил из ножен и зазвенел по камню.

Тая перевела ствол на Лиду.

— Ещё шаг — пристрелю.

— Выстрел увеличил норму, — ответила та из темноты.

— Ещё слово — тоже.

Лида замолчала.

Я натянул ворот свитера на нос, задержал дыхание и добрался до Кочета. От белой струи пахло мокрой землёй и сладким спиртом. Зрачки у него были узкие, дыхание частое. Пульс сохранялся. Это не говорило почти ни о чём, кроме одного: пока он был жив. Везение — плохая лабораторная категория: результат есть, причины нет.

Я зацепил Кочета за ворот и потащил назад.

— Не вдыхайте, — сказала Лида.

— Спасибо, — ответил я. — Очень своевременно.

— Аэрозоль действует через слизистые.

— Тая, глаза закрой.

— Уже поздно.

Она стояла с подветренной стороны. Белое облако ползло к насыпи, не к ней. Вера была у «Клопа», прижав к груди серый ключ.

Я оттащил Кочета за платформу. На его губах появилась пена. Не бурая, как у Бугаевых консервов, а прозрачная. Я повернул его на бок, очистил рот краем ткани и проверил, свободно ли он дышит. В зубы ничего не совал: если начнутся судороги, ремень спасёт только ремень.

На шее и открытых участках кожи следов укола не было.

— Что распылили? — крикнул я.

— Стандартное средство ограничения двигательной активности.

— Название.

— Р-6.

— Состав.

Пауза.

— Не требуется сопровождаемому персоналу.

— Тогда состав узнаем после вскрытия корректора.

Тая не повернула головы.

— Хорошая формулировка.

— Плохая. Я не знаю, как вскрывать живых.

— Научитесь.

Лида закрыла дверь.

Замок щёлкнул. В стенах будки зашипело. Из-под крыши выдвинулась короткая труба.

— Ложись! — крикнула Тая.

Мы легли.

Труба выплюнула не пулю. Красный огонёк взлетел над насыпью, описал дугу и лопнул высоко в небе. В воздухе развернулось облако мелкой блестящей пыли.

Вера вскрикнула.

Серый ключ вырвался из её рук и прилип к стенке котла. Пыль над нами собралась в четыре линии. Три потянулись на восток, одна — к «Клопу».

Сигнал.

Наш обман с манометром закончился.

— Уходите, — сказала Лида из-за двери. Голос доносился через переговорную решётку. — Медицинская помощь сопровождающему будет оказана после приёмки.

— Он не доживёт до приёмки, — ответил я.

— Вероятность сохранения функции — восемьдесят семь процентов.

— А остальные тринадцать?

— В пределах нормы.

Тая выстрелила второй раз.

Пуля ударила в решётку. Железо вогнулось. Лида больше не отвечала.

— Два винтовочных из восемнадцати, — сказал я. — Осталось шестнадцать.

— Считаю.

— Хорошо, что хоть кто-то.

Я снял с Кочета куртку, смочил рукав водой и протёр лицо. Кожа холодела. Пульс замедлился до пятидесяти, потом до сорока восьми. На языке появились мелкие белые точки.

Сначала я принял точки за споры. Под лупой они оказались сухими кристаллами, уже растворявшимися в слюне. Я соскоблил один в пустую гильзу. Запах земли усилился. Этого было мало, чтобы определить состав, и достаточно, чтобы не колоть первое попавшееся лекарство. В НЗ-4 был К-антагонист, но остаток мы отдали на линию. В аптечке «Клопа» имелись уголь, соль, старый кофеин и две ампулы атропина, происхождение которых Мотя описал словом «нашёл».

Без состава Р-6 атропин мог оказаться и помощью, и второй причиной остановки сердца. У аптечной рулетки всегда два сектора, и оба подписаны врачебным почерком.

— Вера, ко мне.

Она не ответила.

Стояла у котла и смотрела на ключ. Тот держался на металле без крепления. По серой поверхности проходили буквы:

СОПРОВОЖДАЮЩАЯ ЕДИНИЦА 2. СОСТОЯНИЕ ОБРАТИМОЕ. ВМЕШАТЕЛЬСТВО НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

— Вера.

Она моргнула.

— Слышу.

— Нужна аптечка.

— Атропин не вводите.

— Почему?

— Не вводите. Сеть называет Р-6 блокатором нервно-мышечной передачи. Атропин здесь может только увеличить нагрузку на сердце.

— Откуда знаешь?

— Слова пришли из сети. Откуда у неё данные, не знаю.

— Замечательно.

Она оторвала ключ от котла и подошла. Присела возле Кочета, положила пальцы ему на висок. Три секунды ничего не происходило. Потом остатки кристаллов на языке потемнели и начали растворяться.

Кочет вдохнул глубже. Совпадение или действие культуры — различить было нечем.

— Что делаешь? — спросил я.

— Не я.

— Убери руку.

Вера убрала.

Пульс поднялся до пятидесяти двух. Кожа потеплела.

— Культура расщепляет препарат, — сказала она.

— В твоём теле?

— На границе контакта. Возможно.

— У него нет К-линии.

— Я не передала линию. Только реакцию. Наверное.

Я посмотрел на её пальцы. Зелёный квадрат на руке стал бледнее. На коже Кочета следа не осталось.

— Ты что-то оставила в нём?

— Не знаю.

— Очень полезный ответ.

— Другого у меня нет.

— Тогда не трогай больше ничего живого.

Она поднялась.

— Вас тоже?

— Особенно меня.

Тая отступала к нам, не выпуская будку из прицела.

— Уходим. С востока будут через час, если идут налегке.

— Кочет не идёт.

— Повезём.

— Лида останется за спиной.

— Она уже там.

В будке загудел механизм. Под полом что-то открылось. Тая бросилась к двери и ударила прикладом в замок. Раз. Второй. На третий решётка выпала внутрь.

Она просунула винтовку и отодвинула засов.

Будка была пустой.

В полу зиял квадратный люк. Из него тянуло холодом и всё тем же сладким спиртом. Лестница уходила в бетонную трубу под путями.

— Не лезем, — сказала Тая.

— Наконец разумный приказ.

Она закрыла люк и заклинила ножом из ящика. Нож был хороший, путевой. Хозяин лежал между рельсами и больше в нём не нуждался.

Мы погрузили Кочета на вагон. Мёртвого Т-104 я оставлять не хотел.

— Он весит килограммов семьдесят, — сказала Тая.

— Шестьдесят пять.

— Уголь важнее.

— Для движения.

— А он?

— Для понимания.

— Понимать можно на месте.

Я показал на бирку.

— Его кто-то изготовил, использовал и списал. Хочу знать, кем он был до номера.

— За нами идут.

— Поэтому быстро.

Мы уложили тело рядом с бочками и накрыли брезентом. Тая молча выбросила два мешка угля. Я запомнил. В Затворе из-за двух банок спорили полчаса. Здесь за мёртвого отдали день пути без единого голосования.

Потери начинались не с людей.

Сначала с того, что позволяло их везти.

«Клоп» набрал ход. Будка осталась позади. В окне за погнутой решёткой на секунду появилось лицо Лиды.

Потом исчезло.

Подземный ход имел второй выход.

Кочет пришёл в себя через сорок минут.

Сначала попытался сесть. Потом передумал и выругался. Это была хорошая последовательность диагностики.

— Пальцы? — спросил я.

Он пошевелил.

— Есть.

— Ноги?

— Две.

— В голове?

— Говно.

— Значит, без изменений.

Он открыл глаза.

— Попала?

— В лампу.

— Я про корректора.

— Ушла.

— Плохо.

— Для неё хорошо.

— Я теперь переживаю за её удобство.

Он попробовал поднять руку. Не смог.

— Чем?

— Р-6. Грибная дрянь.

— Противоядие?

Я посмотрел на Веру. Она сидела спиной к нам.

— Частично.

— Что значит частично?

— Значит, если через сутки не помрёшь, можно будет обрадоваться полностью.

— А если помру?

— Не торопись. У нас тело уже есть.

Кочет повернул голову к брезенту.

— Забрали?

— Да.

— Зачем?

— Тот же вопрос.

Он снова закрыл глаза.

— Тая зря стреляла в лампу.

— Скажи ей.

— Потом.

— Разумно.

Вера держала серый ключ на коленях. Карта больше не показывала четыре точки. Теперь от НЗ-1 расходились тонкие пунктирные линии. Одна шла к Крапивно, другая к Весовой, третья к Сухой Миле. Наша двигалась между ними, но метки на ней не было.

— Потеряли нас? — спросил я.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Я вижу себя.

— На карте нет точки.

— Она внутри.

— Очень удобно для карты.

Вера провела пальцем по линии. Стрелка впереди повернулась сама. Мы услышали лязг, хотя до развилки оставалось километра три.

— Что ты сделала?

— Ничего.

— Стрелка перевелась.

— Я подумала о западной ветке.

— Не думай о котле.

— Почему?

— Мотя тоже с этого начинал.

Она убрала руку.

— Сеть предлагает путь через Крапивно.

— Чёрную точку.

— Самый короткий.

— И самый проверенный.

Тая услышала.

— Едем туда.

— Почему?

— Корректоры не ждут, что мы выберем списанный пункт.

— Система ждёт.

— Система не стреляет.

— Пока.

Она проверила восточный склон.

— Через Крапивно можно уйти на старую почтовую ветку. Следы потеряются в карьере.

— Там сто сорок два отсутствующих человека, — сказал я.

— Поэтому посмотрим.

Кочет поднял руку на сантиметр.

— Я за.

— Тебя не спрашивали.

— Поэтому честно.

На развилке стрелка действительно стояла на Крапивно. Механизм был очищен и смазан. Возле рычага блестела та же белая паста. Корректирующая группа готовила маршрут не только себе.

Тая нашла под сигнальным ящиком тягу контрольного контакта. Мы отсоединили её, вручную перевели остряки на запад и заклинили путевым костылём. Потом вернули рычаг в восточное положение, не двигая рельсов. Работа заняла двадцать минут и остаток уважения к паровой тяге. Сигнальная сеть получила отметку восточной ветки, а «Клоп» ушёл на запад. До следующего контрольного поста обман мог продержаться.

— Надолго? — спросил Кочет с платформы.

— До следующего семафора, — сказала Вера.

— Можно его сломать?

— Можно сломать все.

— Хороший план.

— Тогда мы тоже не узнаем, куда идёт группа.

Кочет подумал.

— Плохой план.

Крапивно начиналось с кладбища машин.

Два автобуса лежали в канаве, съеденные Цветением до каркасов. Между ними стояла детская коляска. Металлическая рама сохранилась, пластмассовые колёса исчезли. На ручке висела свежая синяя лента.

Тая подняла кулак.

Мы остановились.

За автобусами — ни дыма, ни голосов. Дома дальше по дороге были целы. На крышах сохранилась черепица, в окнах — ставни. Колодезный журавль торчал над площадью. Рядом с ним лежало ведро.

— Слишком тихо, — сказал Кочет.

Он уже сидел. Руки слушались, ноги пока нет.

— Сто сорок два человека стараются не шуметь, — ответил я.

— Или сорок один.

Тая пошла первой. Мы с Верой остались у машины. Через пять минут Тая появилась у крайнего дома и махнула.

На площади стояли сорок один человек.

Точно.

Они сидели рядами на земле. Старики, маленькие дети, трое мужчин с заметными увечьями, женщины разного возраста. Перед каждым на пыли был нарисован белый круг. Выходить за него никто не пытался.

— Можно встать, — сказала Тая.

Люди не пошевелились.

— Они ушли, — добавила она.

Старуха в первом ряду покачала головой.

— Сказали ждать проверки.

— Проверка закончилась, — сказал я.

— Откуда знаете?

— На карте чёрная отметка.

— Тогда тем более.

У старухи была прямая спина и руки мельника — белая пыль въелась в трещины кожи. Рядом сидел мальчик лет девяти. Голова перевязана, один глаз закрыт опухолью.

— Кто ранен? — спросил я.

Никто не ответил.

— Кто врач?

— Забрали, — сказала старуха.

— Фельдшера?

— И дочь его. И тех, кто мог идти.

— Сколько?

— Сто двадцать семь.

— На карте сто сорок два.

— Пятнадцать умерли.

Она произнесла это так же, как я записывал недовес. Факт уже произошёл, осталось не перепутать цифру.

— От чего?

— Трое сопротивлялись. Остальные от укола. Им сказали, чтобы дорогу легче перенесли.

— Куда повели?

— На запад.

— Сколько времени назад?

— Вчера утром.

Тая опустилась перед ней на корточки.

— Почему сидите в кругах?

— Сказали, кто выйдет до повторной проверки, того не примут в снабжение.

— Вас уже не приняли.

— Откуда вы знаете их порядок?

— Видела карту.

— А мы видели лекарства.

Старуха показала на ящик возле колодца. В нём лежали стеклянные флаконы, бинты, порошки в запаянных пакетах. Настоящие. Чистые. Годные.

На крышке лист:

КОМПЕНСАЦИОННАЯ ВЫДАЧА. ПОЛУЧАТЕЛЕЙ: 41. СРОК ОБЕСПЕЧЕНИЯ: 30 СУТОК.

— Они оставили лекарства, — сказала Вера.

— Тем, кого не взяли, — ответила старуха. — Мой инсулин. У Егорки воспаление. У Семёна нога гниёт третий месяц. Всё дали.

— А остальных забрали.

— Молодые. Здоровые. Им там работа будет.

— Они согласились?

Старуха посмотрела на мальчика.

— Сначала нет.

— Потом?

— Потом показали расчёт. Если не отдать сто двадцать семь, к зиме останется двадцать три. Если отдать — сорок один доживёт до весны.

— Расчёт чей?

— Машины.

— Машина не знает вашу зиму.

— А вы знаете?

Я не ответил.

В Затворе было мало еды, но стены, линия и люди. В Крапивно — мельница без зерна, колодец и фельдшерский ящик. Корректоры не обязательно солгали в цифрах. Только сделали из вывода приказ.

Мальчик рядом со старухой пошатнулся.

Я вышел в его круг.

Люди ахнули.

— Что? — спросил я.

— Нельзя, — сказала старуха.

— Мне можно. Я не претендую на снабжение.

Присел возле мальчика. Повязка пропиталась желтоватой жидкостью. От раны пахло сладко. Не Цветение — гной. Температура высокая, дыхание поверхностное.