Норма потерь. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Как зовут?

— Егор.

— Глаз видишь?

— Правым.

— Левым?

— Тоже. Только темно.

— Очень полезное зрение.

Он попытался улыбнуться.

— Бабка сказала, вы сроковщик.

— Бабка быстро решает.

— У вас шило.

Профессия распространялась по инструменту.

Я снял повязку. Над бровью глубокая рассечённая рана, края уже серели. Внутри мелкие частицы ржавчины и древесная щепка.

— Чем ударился?

— Прикладом.

Старуха отвела глаза.

— Сопротивлялся? — спросил я.

— Мать забирали.

— Забрали?

Егор кивнул.

— Сказала сидеть. Вернётся после работы.

Я посмотрел на компенсационный ящик. В нём были антибиотики. Даже два вида. Но никто не решился открыть до повторной проверки.

— Кто должен прийти?

— Женщина-врач, — сказала старуха. — Лида.

— Она задержится.

— Вы её знаете?

— Познакомились.

Я разорвал пакет с физраствором.

Люди зашевелились.

— Это выдано нам, — сказал мужчина без кисти.

— Поэтому использую на вашем мальчике.

— В листе порядок.

— Рана ждать порядок не будет.

— Если нарушим, они не вернутся.

— Они не вернутся в любом случае, — сказала Тая.

Мужчина поднялся внутри круга, но не вышел.

— А если вы врёте?

— Тогда у вас останется живой мальчик, который подтвердит.

Я промыл рану. Егор не кричал, только вцепился в моё колено. Щепка вышла вместе со сгустком. Вера сверила название антибиотика и назначение с листом оценки, проверила отметку об аллергии и только потом приготовила раствор.

— Доза по весу, — сказал я.

— Двадцать восемь килограммов, — ответила старуха.

— Давно взвешивали?

— Вчера. Они всех.

Я нашёл в ящике листы оценки.

У каждого жителя Крапивно был номер, возраст, масса, заболевания, трудовая функция и прогноз выживания. Напротив Егорки:

Е-031. 9 ЛЕТ. ПОСЛЕДСТВИЯ ЧЕРЕПНО-МОЗГОВОЙ ТРАВМЫ. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО. ОСТАТОЧНЫЙ РЕСУРС: 6–14 СУТОК БЕЗ ТЕРАПИИ, 73% ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ ПРИ КОМПЕНСАЦИОННОЙ ТЕРАПИИ.

— Они знали, что лекарство поможет, — сказала Вера.

— Поэтому оставили.

— Тогда почему не обработали рану?

Лист отвечал ниже:

РАСХОД ВРЕМЕНИ МЕДИЦИНСКОГО ПРОФИЛЯ СВЫШЕ НОРМЫ МАРШРУТА. ТЕРАПИЯ ПЕРЕДАНА ЛОКАЛЬНОМУ ПЕРСОНАЛУ.

— Фельдшера забрали, — сказал я.

Старуха услышала.

— Он годный.

— Был.

— Вернут.

— Почему?

— Потому что обещали.

— Кто?

— Мужчина. Нестеров.

— Что именно сказал?

Она нахмурилась, вспоминая.

— «После восстановления регионального контура потребность будет пересмотрена».

— Это не обещание.

— А что?

— Фраза, после которой удобно уйти.

Старуха посмотрела на ряды кругов. Потом впервые поставила ногу за белую черту.

Ничего не произошло.

Она сделала второй шаг.

Люди поднялись не сразу. Мужчина без кисти вышел последним. Долго смотрел на круг, словно тот держал его лучше стены.

Мы перенесли Егорку в дом. Кочета уложили рядом. Получилась лечебница из двух пациентов и врача, которого никто не назначал.

Я обработал рану, Вера ввела антибиотик и жаропонижающее. Старуха назвалась Ниной Лукиничной. Она знала, кому какие лекарства нужны, потому что тридцать лет работала при мельнице и выдавала пайки. В Крапивно это считалось ближе к медицине, чем умение читать латинские надписи.

— Они оставили на тридцать суток, — сказала она. — А потом?

— Потом либо повторная выдача, либо нет.

— На листе написано, что контур восстановят за двадцать два дня.

Наш срок.

Я нашёл строку:

УСЛОВИЕ ВОССТАНОВЛЕНИЯ: ПРИЁМ НОСИТЕЛЕЙ К-17, К-49, К-28.

Ниже:

ПРИ НЕВЫПОЛНЕНИИ — ПЕРЕХОД К АВТОНОМНОМУ ОБЕСПЕЧЕНИЮ. ПРИОРИТЕТНЫЕ ПУНКТЫ: 2 ИЗ 10.

— Крапивно не входит, — сказала Вера.

— Откуда знаешь?

— Чёрная отметка.

Нина Лукинична поняла без объяснений.

— Значит, на месяц дали, чтобы спокойно умерли?

— Чтобы не мешали перемещению, — сказала Тая от двери.

— А молодые?

— Будут работать на двух зелёных пунктах.

— На каких?

— Пока не знаем.

— Узнайте.

Она сказала это мне, как будто я отвечал за маршрут.

Возможно, уже отвечал. К-17 стояло в условии восстановления.

Кочет застонал. Чувствительность возвращалась болезненно. Пальцы свело, мышцы ног дрожали.

— Говно в голове стало горячим, — сообщил он.

— Улучшение.

— А это кто?

Он увидел Егорку.

— Пациент.

— А я?

— Учебное пособие.

Егорка открыл здоровый глаз.

— Вас тоже прикладом?

— Нет. Меня культурно.

— Это как?

— Сначала предупредили.

Мальчик подумал.

— Тогда сами виноваты.

Кочет закрыл глаза.

— Уже лучше. Начинаю хотеть, чтобы он замолчал.

Мы задержались в Крапивно на пять часов.

Тая напоминала о времени каждые полчаса. Я отвечал пульсом Кочета и температурой Егорки. Оба показателя снижались. Один хорошо, другой тоже хорошо. Редкое совпадение.

За это время жители разобрали круги ногами, открыли компенсационный ящик и впервые прочли листы не как приговор, а как сведения. Мы распределили лекарства. Вера составила таблицу дозировок. Нина Лукинична запомнила быстрее, чем я ожидал.

— Сухие флаконы держите в холоде и не замораживайте, — сказал я. — Разведённый помечайте датой и временем. Срок — только по листу из набора, не по памяти.

— А потом?

— Потом препарат может потерять активность. Насколько — без анализа не скажу.

— Вы же сроковщик.

— Именно поэтому.

— На коробке дата пятьдесят лет назад.

— Это лиофилизированный препарат из НЗ, не обычный аптечный раствор. Его годность держалась на холодовой цепи и герметичности. Нарушите любую — дата на бумаге уже не поможет.

— Значит, всё-таки можно есть просроченное?

— Инсулин не ешьте.

Она впервые улыбнулась.

Тая нашла у площади следы колонны. Сто двадцать семь человек шли на запад, связанные не верёвкой, а белыми лентами за запястья. Ленты легко рвались. Люди не рвали.

— Их вели шестеро, — сказала она. — Четыре корректора и двое местных.

— Какие местные?

Нина Лукинична назвала двух братьев, охотников. Они согласились помогать за место в снабжаемом пункте.

— Предатели, — сказал мужчина без кисти.

— Годные, — ответила Нина Лукинична. — По их бумаге.

В бывшей конторе мельницы мы нашли путевой лист группы. Не забытый — оставленный. На толстой белой бумаге были маршрут, пункты остановок, план пополнения и графа потерь.

КРАПИВНОЕ: ПОЛУЧЕНИЕ 127 ЕДИНИЦ. ФАКТИЧЕСКАЯ ПОТЕРЯ ПРИ ПРИЁМКЕ — 15. ДОПУСК — 22. ОТКЛОНЕНИЕ: МИНУС 7.

Пятнадцать умерших считались не трагедией и даже не расходом.

Экономией.

Следующий пункт — Сухая Миля.

ПЛАНОВОЕ ПОЛУЧЕНИЕ: 96. ДОПУСТИМАЯ ПОТЕРЯ: 17.

Расчётное время прибытия — завтра в девять утра.

Ниже была отдельная строка:

ПЕРЕХВАТ К-17 И К-49: ПРИОРИТЕТ ВЫШЕ МАРШРУТНОГО. СОПРОВОЖДЕНИЕ НЕ СОХРАНЯТЬ СВЫШЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ ПОТРЕБНОСТИ.

— Они хотят, чтобы мы это прочли, — сказала Тая.

— Да.

— Зачем показывать следующий пункт?

— Чтобы мы туда приехали.

— Значит, не едем.

Я посмотрел на число девяносто шесть.

— Едем.

— Это ловушка.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что они тоже знают, что мы прочли.

— Не ответ.

— Другого нет.

Тая взяла лист и смяла. Потом расправила.

— Если потратим время, они догонят до Сухой Мили.

— Если не потратим, заберут девяносто шесть.

— Они уже забрали сто двадцать семь.

— Тем более плохо получается делать вид, что это не наша дорога.

— Наша дорога к НЗ-1.

— Через людей.

— Всегда через людей, — сказала Тая. — Поэтому до цели никто не доезжает.

Она вышла.

Вера осталась у стола.

— Она права.

— Знаю.

— Тогда почему спорите?

— Потому что я тоже прав.

— Удобно.

— Очень. Только ехать всё равно нам.

Мы решили оставить мёртвого Т-104 в Крапивно до возвращения. Не из уважения. Из-за угля. Нина Лукинична пообещала положить тело в ледник и никому не отдавать.

— Если придут за ним? — спросила.

— Скажите, исчерпал функцию.

— Поверят?

— Они сами написали.

Перед тем как перенести тело, я снял куртку и осмотрел спину. Под левой лопаткой обнаружился старый шрам в форме полукруга. Не медицинский. Клеймо или ожог.

Нина Лукинична увидела и ахнула.

— Серёжка.

— Знаете?

— Петров Сергей. Из Рудного. Привозил соль лет пять назад. У него жена хромая была.

— Уверены?

— Он в бане рубаху снимал. Шрам от котла. Сам рассказывал.

На бирке значилось Т-104. Ни имени, ни Рудного, ни жены.

— Когда видели последний раз?

— Три года. Караван пропал у западного моста.

— Может, похожий.

— Может. Только Серёжка букву «р» не выговаривал и всё шутил, что соль не портится.

Мёртвый ничего не выговаривал.

Я разрезал нитки бирки. Под ней на внутренней стороне куртки сохранилась вышитая буква «С». Кто-то пытался выдрать, но одна нитка осталась.

— Это он, — сказала Нина Лукинична.

— Был.

— Что они с ним сделали?

— Дали новую функцию.

— А старую?

Я посмотрел на лицо. Спокойное, чужое, слишком ухоженное для пропавшего караванщика.

— Списали раньше тела.

Мы накрыли Сергея Петрова чистой простынёй. Бирку я забрал.

До ледника тело донесли четверо. Двое держали простыню за углы, мужчина без кисти подставил плечо, я нёс ноги. Тая наблюдала за западной дорогой и делала вид, что не считает минуты. У неё плохо получалось: после каждой сотни шагов она касалась большого пальца. Пятый раз означал, что мы задержались ещё на десять минут.

Ледник оказался старым погребом под мельницей. В марте туда набивали речной лёд, пересыпали опилками и хранили молоко. Молока давно не было. Лёд остался узкой серой плитой у стены. Влажный холод сохранял продукты лучше молитвы, но хуже электричества.

Мы положили Сергея Петрова на деревянный стол.

— Вскрывать будете? — спросила Нина Лукинична.

— Нет условий.

— А если условия дать?

— Всё равно нет.

— Почему?

— Я не патологоанатом.

— Сроковщик же.

— Обычно товар не возражает против пробы.

Она посмотрела на мёртвого.

— Этот тоже не станет.

— Именно это и беспокоит.

Я ограничился наружным осмотром и полевой пробой крови. После смерти прошло не меньше семи часов, однако из локтевой вены удалось набрать тёмную жидкую кровь почти без видимых сгустков. Для обычного тела это было бы странно; для носителя неизвестной культуры — только наблюдением. От пробирки пахло не железом, а уксусом.

Вера поднесла пробирку к лампе.

— Внутри сеть.

— Везде внутри сеть.

— Нет. Такая же, как у меня. Только ровная.

В её образце зелёные нити росли беспорядочно, сворачивались, тянулись к теплу. В крови Сергея они лежали параллельно, как шпалы. Между ними двигались мелкие светлые точки.

— Транспорт, — сказала Вера.

— Клетки.

— Я чувствую назначение.

— У назначения нет запаха.

— Теперь есть.

Я разнёс образец на два часовых стекла. На первое добавил каплю лабораторного окислителя: окраска собралась возле нитей и быстро исчезла. На втором щелочной буфер из пищевого набора обесцветил их, но через минуту цвет вернулся. Это не было анализом — только двумя странными реакциями без контрольного образца.

— Устойчивая, — сказал я.

— Управляемая.

— Чем?

Вера коснулась стекла.

Все светлые точки остановились.

Я отдёрнул её руку.

— Мы договаривались не трогать живое.

— Он мёртв.

— Культура не в курсе.

Точки снова пошли. Не сразу. Сначала две, затем остальные.

— Я приказала остановиться, — сказала Вера.

— Подумала?

— Нет. Вспомнила приказ.

— Чей?

— Нестерова.

Она закрыла глаза. Лицо напряглось.

— Не ищи.

— Уже слышу.

— Что?

— «Функцию закрепить. Биографические реакции убрать. Двигательный профиль сохранить». Потом ещё: «Речь мешает синхронизации».

Нина Лукинична стояла у двери.

— Серёжка не выговаривал «р», — сказала она.

— Возможно, поэтому убрали речь, — ответила Вера.

Старуха подошла к столу и провела пальцем по простыне над его плечом.

— Он песни пел. Плохо. Про железную дорогу одну знал, всё повторял. Жена просила замолчать, а он нарочно громче.

В крови светлые точки продолжали беззвучно двигаться между зелёными линиями.

— Это вернуть можно? — спросила Нина Лукинична.

— Он умер, — сказал я.

— Я не про него. Про тех, кого забрали.

Вера ответила раньше меня:

— Не знаю.

Старуха кивнула. Егорка уже объяснил ей, что это честное слово.

Я осмотрел шов на виске. Очень ровный, сделан не полевым инструментом. Под кожей прощупывался край маленькой пластины. Я обработал кожу, срезал два поверхностных стежка и раздвинул уже сведённые края — не глубже, чем требовалось, чтобы вынуть пластину.

Пластина оказалась тонкой, почти прозрачной. На ней номер Т-104 и три даты.

Первая — три года назад. День, когда караван Сергея пропал у западного моста.

Вторая — через девять суток: ПЕРВИЧНАЯ КОРРЕКЦИЯ.

Третья — вчера: ОБНОВЛЕНИЕ ФУНКЦИИ.

— Три года он был жив, — сказала Нина Лукинична.

— Физиологически.

— А иначе?

Я перевернул пластину. На обратной стороне имелись четыре маленьких квадрата. Один зелёный, три серых.

Вера отступила.

— Что?

— Квадраты — не функции. Коррекции памяти.

— Сколько?

— Четыре. Первая сохранила личность частично. Последняя убрала почти всё.

— Откуда знаешь?

— У меня такой же знак под кожей.

Она показала зелёную метку на руке.

Сходство было не точным. У Веры квадрат жил в ткани, у Сергея — на пластине. Но цвет совпадал.

— Тебя не корректировали, — сказал я.

— Меня записали как пустую.

— Когда?

— В НЗ-12. Когда линия вошла.

— Записали куда?

— В резерв функций.

Нина Лукинична перекрестилась. До этого она ни разу не вспоминала Бога. Технический термин оказался убедительнее смерти.

— Пустая — значит без памяти? — спросила она.

— Значит, память можно заполнить, — ответила Вера.

— Чужой?

— Любой доступной.

Я завернул пластину в вощёную бумагу и положил рядом с биркой.

— Пока это две догадки и кусок материала.

— Вы всегда так говорите? — спросила Нина Лукинична.

— Когда боюсь, что догадка правильная.

Мы закрыли шов чистой тканью. Бессмысленная медицинская аккуратность. Мёртвому не становилось лучше, зато живым было легче смотреть.

У двери Вера остановилась.

— Он здесь, — сказала она.

— Сергей?

— Т-104. Остался в линии. Последнее задание — очистить путь до Сухой Мили. Он всё ещё повторяет его.

— Тело лежит на столе.

— Для сети задание не закончилось.

— Значит, сеть ошибается.

— Или тело для неё не главное.

Я погасил лампу.

В темноте зелёные нити внутри пробирки светились ещё несколько секунд. Затем одна за другой остановились.

Умерли или закончили смену — приборов различить не было.

Снаружи Тая сказала:

— Двадцать минут.

— Пятнадцать.

— Вы всегда торгуетесь временем, которого нет.

— Оно единственное, что у нас осталось для торговли.

— У нас ещё уголь.

— Уже меньше.

Она посмотрела на свёрток с пластиной.

— Нашли полезное?

— Человека меняли четыре раза.

— Нашли, что с этим делать?

— Нет.

— Тогда пока бесполезное.

— Ты когда-нибудь устаёшь быть практичной?

— Когда сплю.

— Не замечал.

— Потому что тоже не спите.

Она пошла к площади, отсчитывая шаги. На этот раз большой палец не двигался.

Двадцать минут она нам всё-таки дала.

Егорка проснулся к вечеру. Температура упала на полградуса. Левый глаз начал различать свет.

— Мать найдёте? — спросил он.

Я проверил повязку.

— Постараемся.

— Это да или нет?

— Это слово, после которого удобно уйти.

Он нахмурился.

— Тогда не говорите.

— Хорошо.

— Найдёте?

— Не знаю.

Егор подумал и кивнул.

— Так лучше.

Нина Лукинична дала нам два мешка угля с мельничного склада. Компенсация за лекарства, которые и так принадлежали ей. В новом мире торговля быстро вернулась к древней форме: человек платил за то, чтобы ему разрешили использовать собственное.

Кочет уже мог стоять, держась за поручень. Ноги подрагивали.

— Поеду у топки, — сказал он.

— Будешь лежать.

— Там тело лежало.

— Теперь не лежит.

— Поэтому место свободно.

— Логично.

Мы вышли из Крапивно в сумерках.

Сорок один человек стоял у площади. Белых кругов больше не было. Нина Лукинична держала компенсационный лист, свёрнутый трубкой.

— Куда нам? — спросила она.

— Здесь оставаться нельзя, — сказала Тая. — Группа вернётся.

— Куда?

— На юг есть Заречье. Три дня пешком.

— Старики не дойдут.

— Найдём телеги, — сказал мужчина без кисти.

— У нас одна лошадь.

— Сделаем смены.

Люди начали обсуждать. Не стройно, не разумно и сразу втрое громче нужного. Но решали сами. Уже изменение.

Рядом с Ниной Лукиничной стоял Егорка. Она не смогла удержать в постели.

— Вы долго, — сказал он.

— До чего?

— До мамы.

— Не знаю.

— Я помню.

Он протянул мне синюю ленту с кладбища машин.

— Её.

— Зачем?

— Чтобы узнала, что от меня.

— Она тебя знает.

— После них может не знать.

Девятилетний мальчик понял устройство НЗ-1 по одному мёртвому рабочему лучше, чем мы по журналам.

Я взял ленту.

— Верну ей.

— Это опять обещание?

— Да.

— Вы говорили, нельзя.

— Я говорил, неудобно.

— Тогда хорошо.

Мы уехали.

За Крапивно путь поднимался к старому элеватору. Луна освещала рельсы. Свежие следы колонны шли рядом по насыпи: сотни отпечатков, белые клочья лент на кустах, один детский башмак.

Тая подняла его и положила на платформу.

— Для чего? — спросил Кочет.

— Для понимания.

Он не спорил.

Серый ключ показывал Сухую Милю. До расчётного прибытия группы оставалось четырнадцать часов. Мы могли доехать за девять, если котёл выдержит, рельсы не разберут и Мотин прибор не окажется прав.

Первый свисток прозвучал через час.

Кочет посмотрел на нарисованную стрелку второго манометра.

— Два с половиной, — сказал он.

— Всегда.

— Удобно.

— До третьего.

Вера сидела у края платформы. Её губы двигались.

— С кем говоришь? — спросил я.

— С диспетчером.

— Где он?

— Умер.

— Тогда разговор должен быть коротким.

— Он не знает.

Я сел напротив.

— Что именно?

— Что умер.

Карта лежала между нами. На линии к Сухой Миле зажигались старые станции. В каждой на секунду появлялось имя дежурного, дата последней смены и статус.

Все даты — лето 2016 года.

Все статусы — НА ПОСТУ.

— Это записи, — сказал я.

— Для сети нет разницы.

— Для тебя должна быть.

Вера подняла глаза.

Зрачки были окружены тонким зелёным кольцом.

— Я помню их дежурства, — сказала она. — Чай в жестяном стакане. Жену одного зовут Валя. Другой боится грозы. Третий украл со склада две пары сапог и умер через час, потому что началось Цветение.

— Это не твои воспоминания.

— Когда вспоминаю, мои.

— Перестань.

— Как?

Я не знал.

Сроковщик умеет отделить плесень от продукта, если между ними есть граница. У Веры границы не было. Сеть входила не как чужое. Она вспоминалась.

Я забрал карту.

Вера дёрнулась следом, но остановилась.

— Не отдавайте до утра, — сказала она.

— Хорошо.

— Даже если попрошу.

— Особенно если попросишь.

Она легла под одеяло. Через минуту её пальцы начали повторять движение стрелочного рычага.

Кочет спал. Тая вела машину. Я держал карту и смотрел на линию.

Точки корректоров исчезли окончательно.

Вместо них на полях путевого листа проступила новая запись. Чернила появились из бумаги, будто всегда лежали внутри:

ИЗМЕНЕНИЕ МАРШРУТА. СУХАЯ МИЛЯ — ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРИЁМКА.

ПЛАНОВОЕ ПОЛУЧЕНИЕ: 96.

Цифра зачеркнулась.

Ниже возникла другая:

ПЛАНОВОЕ ПОЛУЧЕНИЕ: 100.

Я посчитал нас.

Четверо.

В графе допустимых потерь семнадцать сменилось на девятнадцать.

Округление шло не в нашу пользу.

Второй свисток прозвучал до полуночи.

Котёл держал давление. Кочет дышал. Вера спала чужими дежурствами. Тая гнала «Клопа» на запад, к ловушке, о которой мы знали достаточно, чтобы всё равно в неё ехать.

На горизонте загорелся зелёный семафор.

Потом следующий.

И ещё один.

Сеть открывала нам путь.

За каждый открытый сигнал в путевом листе уже была отведена строка потерь.

Пустая.

Пока.

Глава 3. Контрольная группа

Сухая Миля получила название в год, когда вода ушла из колодцев.

До этого она называлась Мокрой.

Люди всегда стараются давать местам точные имена. Обычно опаздывают.

Мы увидели станцию на рассвете. Кирпичное здание, две водонапорные башни и длинный ряд товарных вагонов, вросших в землю. Между путями стояли палатки. Над площадью поднимался дым. Не костровой — ровный, белый, из трубы полевой кухни.

Пахло мясом.

Кочет проснулся сразу.

— Настоящее? — спросил он.

— Запах настоящий.

— Я про мясо.

— Подъедем — узнаем.

— Поэтому и спросил.

Он уже двигал ногами. Р-6 оставил слабость и покалывание в пальцах, но дыхание выровнялось. Вера проверяла его каждый час, не касаясь кожи. Я следил, чтобы она действительно не касалась. После Крапивно зелёный квадрат на её руке почти исчез, зато вокруг зрачков кольцо стало ярче.

Тая остановила «Клопа» за два километра до станции, в старом песчаном карьере. Оттуда путь шёл по открытой насыпи. Красное ведро над топкой мог не заметить только человек без глаз и привычки к пожарам.

— Дальше пешком, — сказала она.

— Кочет не пройдёт два километра, — ответил я.

— Пройду.

— Ты пятнадцать минут назад просил перевернуть тебя на другой бок.

— Залежался.

— С обеих сторон?

— Симметрично.

Тая разложила на брезенте схему станции. Её срисовали с путевого листа и старой карты. С севера подходила основная линия НЗ-1, с востока — наша ветка, на юг уходил путь к Весовой. Вокруг станции имелись три сухих резервуара, давшие новое название. Один превратили в огород. Второй — в кладбище. Третий был пуст на карте и слишком удобен для засады.

— Корректоры должны прибыть в девять, — сказала Тая.

— Сейчас шесть двадцать, — ответил я.

— Должны были, — поправила Вера.

Она смотрела на дым.

— Они уже там.

— Откуда?

— Полевая кухня относится к составу снабжения. Сеть запустила её в четыре двенадцать.

— Ты спала в четыре двенадцать.

— Диспетчер в Белом Яру зафиксировал расход пара.

— Он умер семьдесят лет назад.

— Да.

Вера произносила такие вещи спокойнее. Я — нет.

— Сколько людей у группы? — спросила Тая.

— Четыре корректора. Двенадцать единиц охраны. Две медицинские. Шесть путевых. Пятеро обслуживают кухню и состав.

— Двадцать девять.

— Двадцать девять функций.

— Людей?

Вера закрыла глаза.

— Двадцать семь.

— Куда делись два?

— Один на пути. Второй списан ночью.

— Причина?

— Несовместимость обновления.

Кочет сел.

— Это болезнь?

— Это когда человек вспомнил лишнее, — сказала Вера.

Никто не спросил, откуда она знает.

Мы замаскировали «Клоп» сухими ветками и серым полотном. Искрогаситель пришлось снять. Ведро Кочет поставил рядом с котлом вверх дном.

— Если не вернёмся, Мотя всё равно найдёт способ обидеться, — сказал он.

Тая оставила ему два винтовочных патрона из общего пояса и приказала охранять машину. Шестнадцать оставшихся теперь разделились: два у Кочета, четырнадцать при винтовке и у нас. Обрез с двумя своими патронами лежал под сиденьем.

— Я могу идти.

— Можешь. Медленно и заметно.

— Там будет бой.

— Поэтому останешься с транспортом.

— У вас одна винтовка.

— У тебя ноги ватные.

— Уже не ватные.

Кочет встал, сделал три шага и сел на мешок.