Норма потерь. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Решение требовалось немедленно. Подробный прогноз снизил бы скорость исполнения.

— То есть выбрал за нас, что знать.

— Предложение не было обязательным. К-49 подтвердила.

Вера смотрела на руки.

— Я подтвердила без цифр.

— Цифры не изменили бы ближайший оптимальный выбор.

— Для вас.

— Для сохранения максимального числа людей.

— А для писем?

Нестеров не ответил. В его модели письма не влияли на выживаемость.

Я написал под двумя колонками:

РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО БЕЗ ПОЛНОГО ПРОГНОЗА. ПОДТВЕРДИЛА ВЕРА К-49. ПРЕДЛОЖИЛ НЕСТЕРОВ. ВЫПОЛНИЛИ ВСЕ, КТО РУБИЛ СЦЕПКУ.

— Зачем моё имя? — спросила Вера.

— Чтобы не осталось только «плановый сброс».

— А если люди умрут?

— Допишем.

— Это не поможет.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы следующий раз знали, что спросить до топора.

Освобождённый «Клоп» качнулся вперёд. Кочет дал пар. Колёса с трудом поднялись по просевшим рельсам.

Мы прошли мост.

За последней осью средняя опора сложилась. Рельсы провисли и коснулись воды.

Путь назад закрылся.

Люди начали смеяться. Нервно, громко, без общей причины. Один ребёнок заплакал от их смеха. Другой тоже засмеялся.

Тая села возле котла.

Руки у неё дрожали.

— Командир, — сказал Кочет.

— Заткнись.

— Правильный приказ.

Она посмотрела на него.

— Дышишь?

— Уже лучше.

— Тогда заткнись лучше.

— Есть.

Я перевязал обожжённую ладонь. Кожа покрылась пузырями. Вера держала бинт, не касаясь меня пальцами.

— Палец вытолкнула ты? — спросил я.

— Сеть.

— По твоей команде.

— Я согласилась на сброс.

— Быстро.

— Мост падал.

— Поэтому правильно.

— Вы недовольны?

— Я считаю, что потеряли.

— Груз.

— Воду, уголь, еду, инструменты.

— Не людей.

— Пока.

Вера затянула узел сильнее нужного.

— Всегда будет «пока»?

— Пока да.

Она отпустила бинт.

— Нестеров тоже считает после каждого решения.

— Знаю.

— Тогда чем вы отличаетесь?

Я посмотрел на вагон внизу. На расплывающуюся воду. На людей, которые стояли вокруг нас и слушали.

— Я записываю, что именно потеряли.

— Он тоже.

— Тогда ничем.

Ответ не понравился ей. Мне тоже. Поэтому был полезен.

Гаврила подошёл к Тае.

— Куда теперь?

— Вдоль линии до санаторного разъезда. Там должен быть старый водосбор.

— Должен?

— На карте есть.

— Воды нет даже в Сухой Миле.

— Поэтому называется санаторным. Там врали раньше нас.

— А потом?

— Весовая на юге. Заречье восточнее.

— Мы к Заречью.

Надежда сказала:

— Я к Крапивно.

— Мост разрушен, — ответила Тая.

— Есть верхняя дорога.

— За нами корректоры.

— У меня сын.

— Если пойдёшь сейчас, приведёшь их к нему.

— А если с вами?

— Они и так идут за нами.

— Значит, отведёте дальше. Потом вернусь.

— Если сможешь.

Надежда сжала синюю ленту.

— Я уже один раз согласилась ради него. Больше за него не решаю.

Тая кивнула.

— До санаторного разъезда вместе. Там выбираете сами.

— А дети?

— С родителями.

— У двоих родители в составе.

Тая посмотрела на пятерых детей. Самому младшему лет шесть. Он держал за руку старшую девочку, не родственницу.

— Тогда со взрослыми, которых знают.

— А если не знают никого?

— Со мной, — сказала Надежда.

Её никто не назначал. Поэтому решение имело шанс работать.

Мы ехали ещё час. Скорость — не больше восьми километров. Уголь оставался только в топочном ящике: на четыре, максимум пять часов. Потом «Клоп» превращался в тяжёлую мебель на рельсах.

Солнце поднялось. Камень нагрелся. Люди сняли верхнюю одежду, развесили на бортах. Серые куртки, коричневые рубахи, детское красное пальто.

Лида увидела пальто и перестала дышать.

Не потеряла сознание. Просто задержала вдох. Глаза стали широкими.

— Оля, — сказала она.

Девочка лет семи, которой принадлежало пальто, испугалась.

— Я Наста.

Лида потянулась к ней.

— Красное. Ты не любишь кашу.

— Люблю.

— Манную не любишь.

— Не знаю такую.

Надежда закрыла девочку собой.

— Не трогай.

Лида опустила руку.

— Ошибка идентификации.

— Кто Оля? — спросила Вера.

— Информация удалена.

— Ты помнишь пальто.

— Сенсорная реакция не подтверждает биографическую связь.

— А ненависть к каше?

— Поведенческий шум.

— Очень удобное слово, — сказал я.

Лида посмотрела на меня.

— Вы называете запах основанием брака.

— Иногда.

— Запах тоже сенсорный шум.

— Пока от него люди не умирают.

— От запаха нет.

— От того, что за ним.

— Тогда память о пальто не является дочерью.

— Нет. Но может указывать, где искать.

Она закрыла глаза.

— Искать не требуется.

— Кому?

— Функции.

— А Лиде?

Пластина на виске мигнула. Лицо исказилось от боли.

— Не используйте имя.

— Почему?

— Создаёт конфликт.

— Лида.

Она выгнулась, крюк сдвинулся в ране. Кровь пошла сильнее.

— Хватит, — сказала Вера.

— Хотел проверить.

— Проверили.

Я поправил повязку.

— Кто поставил пластину?

— Центральный медицинский сектор.

— Нестеров?

— Подтвердил.

— Сколько коррекций?

— Информация профиля закрыта.

Я достал пластину Т-104. Показал четыре квадрата.

Лида отвернулась.

— Знаешь, что это?

— Материал принадлежит центральному узлу.

— Был в человеке.

— Человек принадлежал центральному узлу.

Гаврила наклонился.

— А ты?

— Корректор медицинского профиля.

— Не спросил функцию. Принадлежишь?

— Да.

— Тогда зачем тебя спасаем?

Лида ответила:

— Это нецелесообразно.

— Сама говорит.

— Потому и спасаем, — сказала Надежда. — Чтобы потом не говорила.

Гаврила посмотрел на неё.

— Ты десять минут назад хотела к сыну.

— И сейчас хочу.

— Тогда зачем корректор?

— Она знает дорогу. Лекарства. Людей. И моё имя у неё в листе.

— Хочешь отомстить?

— Хочу, чтобы произнесла.

Надежда села рядом с Лидой.

— Как меня зовут?

— Единица 54.

— Имя.

— Не требуется.

— Надежда Лапина.

— Биографические сведения не используются после приёмки.

— Вот пока не используешь, будешь ехать с нами.

Лида открыла глаза.

— Вы угрожаете медицинской помощью?

— Нет. Знакомством.

Кочет засмеялся и снова закашлялся.

Дексаметазон помогал. Хрипы стали слабее, но температура поднялась. Я отмерил ему воду из фляги. Остальным выдавали по два глотка каждый час. Тая записывала мелом на борту: время, количество, остаток.

— Вы теперь сроковщик? — спросил я.

— Командир.

— Кто назначил?

— Мост.

— Надолго?

— До следующего.

Через полчаса уголь закончился.

Не весь сразу. Последние куски всегда притворяются запасом дольше, чем способны гореть. Кочет сгреб их к центру топки, подложил щепу из ящика и даже пустую Мотину записку. Давление продержалось ещё восемь минут.

Потом стрелка поползла вниз.

«Клоп» замедлился у сигнальной будки. До санаторного разъезда оставалось одиннадцать километров. Вокруг — камень, сухая трава и телеграфные столбы. Деревянные, но пропитанные чем-то таким, от чего даже Цветение обходило их стороной.

— Столбы, — сказал Гаврила.

— Нельзя, — ответила Вера.

— Почему?

— Сеть потеряет линию связи.

— Она за нами гонится по этой линии.

— Тем более нельзя, — сказал Кочет. — Без неё не узнаем, где они.

— С углём мы тоже узнаем, — ответил Гаврила. — Когда догонят.

Тая осмотрела будку. Крыша железная, стены кирпичные, внутри деревянные полки, стол, два стула и шкаф.

— Мебель, — сказала она.

— Хватит на четыре километра, — ответил Кочет.

— Дверь.

— Ещё на два.

— Пол.

— На три, если сухой.

— Остальное руками.

— Машину?

— Нас.

Она разделила людей. Десять взрослых пошли к будке разбирать дерево, четверо остались с детьми, двое смотрели путь, Надежда и Вера занимались ранеными. Гаврила возглавил разборку без назначения. Кузнечный профиль наконец совпал с человеком.

Стол он расколол одним ударом обуха.

— Хорошая мебель, — сказал я.

— Была.

— Можно было снять ножки.

— Долго.

— Теперь занозы.

— Горят одинаково.

— Сроковщик бы не согласился.

— Поэтому сроковщик таскает.

Мне дали охапку досок. Обожжённая ладонь не держала, пришлось прижимать локтем. Полезность человека зависит не от профиля, а от того, кто рядом успел заметить его бесполезность.

В будке я обнаружил шкаф с путевыми журналами. Бумага сухая, страницы плотно исписаны. Отличное топливо.

Я взял первый журнал.

Последняя запись — 17 июля 2016 года.

11:40. ПРОХОЖДЕНИЕ СОСТАВА 419. ДВИЖЕНИЕ ПО ГЛАВНОМУ.

11:53. СВЯЗЬ С СУХОЙ МИЛЕЙ ПОТЕРЯНА.

12:06. НА ПУТИ БЕЛАЯ МАССА. РАСТЁТ.

12:14. ДИСПЕТЧЕР ПРИКАЗАЛ НЕ ПОКИДАТЬ ПОСТ.

Ниже другим почерком:

12:31. ТОЛЯ УШЁЛ. Я ОСТАЛСЯ.

И последняя строка:

12:48. ЕСЛИ КТО ПРОЧТЁТ, В ШКАФУ КЛЮЧ ОТ НАСОСА В САНАТОРИИ. НАТАША, Я НЕ ТРУС.

Я открыл нижний ящик. Там лежал латунный ключ на деревянной бирке «НАСОС-2».

— Нашёл воду, — сказал я.

Гаврила перестал ломать полку.

— Где?

— В одиннадцати километрах.

— Очень близко.

— Если стол хорошо горит.

Я положил ключ в карман, журнал — отдельно.

— Это тоже сжечь? — спросил Гаврила.

— Нет.

— Почему?

— Человек оставил сообщение.

— Наташе?

— Нам.

— Нам он ничего не писал.

— Ключ написал.

Гаврила вздохнул.

— Очень тяжело с вами мебель разбирать.

Остальные журналы ушли в топку. Я проверил каждый. Полезных записей не нашлось. Тридцать лет движения поездов превратились в тепло на девять минут. История хорошо горит, если не читать слишком внимательно.

Кочет разжёг полки. Лакированное дерево коптило. Искрогасителя не было, над «Клопом» пошли чёрные хлопья.

— Сухой цвет подожжём, — сказал я.

— Тут камень.

— Дальше трава.

— Дальше потушим.

— Чем?

Он посмотрел на пустое место, где раньше стояла бочка.

— Ногами.

Мотя нашёл бы в этом профессиональный рост.

Пока набиралось давление, я вернулся к Лиде. Она дрожала. Температура поднялась, лицо покрылось потом. Повязка пропиталась кровью, но медленнее. Крюк надо было извлекать.

— Санаторий далеко? — спросила Вера.

— Час, если мебель качественная.

— Она не выдержит час.

— Выдержу, — сказала Лида.

— Почему?

— Функция требуется.

— Организм не знает, — ответил я.

— Организм обучен.

— Кровь не обучена оставаться внутри при дырке.

Я осмотрел вход крюка. Стержень уходил под левую лопатку; по направлению он мог выйти ближе к плечу, но где лежал зубец и что находилось на пути, мы не знали. В нормальных условиях такое железо фиксируют на месте и везут к хирургу. Хирурга, транспорта и безопасного ожидания у нас не было, а каждый толчок вагона двигал крюк в ране. Простое вытягивание назад почти наверняка расширило бы её. Оставался плохой полевой вариант: осторожно провести острие по кратчайшему доступному пути наружу, убрать зубец и извлечь гладкий стержень обратно. Для этого требовались инструмент, непрерывное давление на рану и готовность остановиться при пульсирующем кровотечении или ухудшении дыхания.

Гаврила принёс кузнечные клещи и короткий напильник из кармана.

— Инструменты сбросили, — сказал я.

— Свои не сбрасываю.

— Правильный кузнец.

— Был бы правильный, остался бы с фильтром.

— Почему ушёл?

Он посмотрел на Лиду.

— Жена в вагоне из Крапивно. Я думал, если соглашусь, нас соединят. Нестеров сказал: профиль совпадает. Потом оказалось, она числится пищевым работником, а я ремонтным. Разные участки.

— Поэтому стрелял?

— Поэтому попал плохо.

— Очень ответственная причина.

— Не говорю, что хорошая.

Он подал напильник.

— Держать будете?

— Она не согласилась.

Лида открыла глаза.

— На что?

— Извлечь крюк.

— Подтверждаю медицинское вмешательство.

— Риск кровотечения высокий.

— Функция снижается быстрее.

— Это не ответ человека.

— Другого нет.

Надежда сидела рядом.

— Есть. Больно будет. Хочешь?

Лида посмотрела на неё.

— Обезболивание отсутствует.

— Знаем. Хочешь жить?

Пластина мигнула. Лида стиснула зубы.

— Да.

Одно слово. Без профиля.

— Теперь можно, — сказала Надежда.

Мы уложили Лиду на живот, под грудь и плечо подложили сложенную одежду, чтобы она могла дышать. Гаврила удерживал корпус, не давя на шею. Вера подготовила бинты и чистую ткань. Тая дала Лиде кожаный ремень сжать в руке. Я обработал кожу вокруг обеих предполагаемых точек раны остатком спирта; внутрь спирт не лил.

— Толкаю на счёт три.

— Зачем считать? — спросила Тая.

— Чтобы приготовились.

— Она приготовится на два и дёрнется.

— Тогда без счёта.

Я надавил.

Лида закричала в ремень. Крюк прошёл ещё два сантиметра, натянул кожу и показался возле плеча. Кровь пошла тёмная. Не фонтаном. Хорошо.

Гаврила ухватил острие клещами. Я пилил напильником. Железо было старое, ржавое и твёрдое. Каждый толчок отдавался в ране. Лида перестала кричать на середине. Я проверил — сознание сохранила.

— Имя, — сказал я.

— Лида.

— Полностью.

— Лида Сергеевна Сомова.

— Где мы?

— У путевой будки.

— Кто держит плечи?

— Гаврила.

Сознание сохранялось. Дочь я не упоминал: память не обезболивает, а чужую биографию не используют как нашатырь.

Напильник перерезал последний слой. Гаврила снял наконечник.

Я вытянул стержень назад.

Лида потеряла сознание.

Вера прижала к обеим ранам чистые тампоны и наложила плотную фиксирующую повязку, не стягивая грудную клетку. Я проверил дыхание и пульс: дыхание сохранялось, пульс был частым и слабым.

— Она нас слышала? — спросила Надежда.

— До последнего ответа — да. Дальше не знаю.

Надежда взяла окровавленный крюк и бросила на землю.

— Если умрёт?

— Будет наша потеря.

— Вы её запишете?

— Да.

— Это поможет?

— Нет.

— Тогда зачем всё записывать?

Я посмотрел на путевой журнал из будки. Дежурный семьдесят лет назад написал Наташе, что не трус. Мы не знали ни его имени, ни дошла ли Наташа. Но ключ лежал в кармане.

— Иногда запись приходит позже пользы, — сказал я.

— Через сколько?

— Семьдесят лет тоже бывает.

«Клоп» был готов. Полки и стол превратились в пар. Дверь Кочет привязал к борту как запас.

Тая пересчитала людей.

Тридцать три: двадцать девять со станции, четверо наших. Лиду она назвала тридцать четвёртой после короткой паузы.

— Почему отдельно? — спросила Надежда.

— Не отдельно. Последней.

— Разница?

— В следующий раз начну с неё.

Мы распределили остаток еды. В карманах нашлось семь серых пакетов со станции, три куска сухаря, горсть жареного зерна, половина луковицы и одна конфета в бумаге. Конфету держал мальчик, который кашлял после газа. Никто не предложил делить.

Пакеты открыли. В каждом — прессованная каша, сухое мясо и две солевые таблетки.

— Годное? — спросил Гаврила.

Я понюхал.

— Пахнет нормально.

— Вы же говорили, нос — паршивый прибор.

— Учишься.

— Так есть?

— Тая уже ела утром.

— И?

— Пока жива.

— Очень успокоили.

Мы разделили семь пакетов на тридцать четыре части. Получилось по три ложки. Кочет от своей отказался. Я заставил съесть две. Лиде, пока она не пришла в сознание и не могла безопасно глотать, еды и воды в рот не давали; Вера только увлажняла губы чистой тканью.

— Теперь воды ещё меньше, — сказал Гаврила.

— Теперь врач ещё жив, — ответила Надежда.

— Корректор.

— Пока не решила.

Гаврила посмотрел на неё и отдал свою флягу.

Перед отправлением Тая собрала взрослых.

— Состав обходит мост с юга. Если не остановится, у нас три часа. Если высадят погоню — меньше. До санатория едем вместе. Там вода и, возможно, укрытие. После каждый решает маршрут.

— Мы уже решили к Заречью, — сказал мужчина с вывихнутым плечом.

— Тогда после санатория к Заречью.

— Вы поведёте?

— Нет.

— Почему?

— Мы идём к НЗ-1.

— Там они.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы их стало меньше здесь.

— Очень понятно.

— Другого объяснения пока нет.

Женщина с двумя детьми спросила:

— А если с вами?

— Нет.

— Вы нас вытащили.

— Из станции. Не из мира.

— Здесь они догонят.

— С нами тоже.

— Зато у вас машина.

Тая посмотрела на «Клоп». Котёл коптил мебелью, вагон утонул, вода кончалась, запас топлива составлял одну дверь.

— Временно, — сказала она.

Люди заговорили одновременно. Кто-то требовал оружие, кто-то проводника, кто-то обещал работать. Тая слушала минуту.

— Решение не меняется.

— Ты кто такая? — спросила женщина.

— Та, кто сейчас ведёт машину.

— Мы тоже её толкали.

— Поэтому до санатория едете.

— А дальше?

— Дальше машина идёт туда, куда вам нельзя.

— Нестеров тоже решает, куда нам нельзя.

Тая замолчала.

Попали точно.

— Да, — сказала она. — Сейчас решаю я.

— И чем отличаешься?

— Можете отказаться и уйти прямо сейчас. Еду не заберу. Воду поделим. Никого не свяжу. Фильтр за вами не уедет, потому что его у меня нет.

Женщина крепче прижала детей.

— Выбор дерьмовый.

— Да.

— Тогда не называй его выбором.

— Хорошо. Возможность отказаться.

Это устроило не всех. Достаточно.

Никто не ушёл.

Мы снова тронулись. В топке горели журналы. Телеграфные столбы остались стоять. За нами они передавали Нестерову путь, впереди — показывали воду.

Плановый отход всегда красиво выглядит на карте. Стрелка от опасности, пунктир до следующего рубежа, время прибытия.

На земле это люди, которые спорят, кому достанется три ложки каши, и дверь, которую берегут на последние километры.

Санаторный разъезд появился после полудня.

Когда-то здесь останавливались электрички. От платформы шла аллея к лечебному посёлку в соснах. Сосен не осталось. Их съело не Цветение — люди. Пни торчали ровными рядами. Между ними стояли белые корпуса без крыш.

Над станцией сохранилась надпись:

«ЗДОРОВЬЕ — ОБЩИЙ РЕСУРС».

Кто-то позже дописал углём:

«ПОЭТОМУ ТЕБЕ НЕ ДОСТАЛОСЬ».

— Здесь вода? — спросил Гаврила.

Вера прислушалась.

— Под землёй работает насос.

— Сеть?

— Нет. Механический.

— Кто качает?

— Кто-то живой.

Тая подняла руку.

«Клоп» остановился.

На платформе лежала свежая ветка можжевельника. Не упала — положили поперёк рельса. Под ней белой краской номер:

28.

Вера спрыгнула раньше, чем я успел остановить.

— Мария.

Она пошла к аллее.

— Стой, — сказала Тая.

Вера не услышала. Или услышала другой приказ.

Тая догнала и схватила за плечо. Вера развернулась, ударила её в запястье точным коротким движением. Тая отпустила от неожиданности.

— Не мешай, — сказала Вера чужим голосом.

Не Нестерова. Женским, хриплым.

— Кто говорит? — спросил я.

Вера посмотрела на меня. Зелёные кольца заняли почти всю радужку.

— К-28 ждёт приёмку, — ответила она.

Лида на платформе села, несмотря на рану.

— Носитель обнаружен. Корректирующая группа должна быть уведомлена.

Тая ударила её рукоятью ножа по пластине.

Лида потеряла сознание.

— Это медицинский метод? — спросил Кочет.

— Теперь да.

Вера продолжала идти.

Я встал перед ней.

— Имя.

— К-49.

— Нет. Твоё.

— Региональный оператор.

— Ты принесла мне кипяток утром.

— Медицинская функция.

— Перетянула бинт на руке.

— Остановка кровотечения.

— Назвала мою культуру разумной.

Вера моргнула.

— Она и есть разумнее вас.

— Имя.

— Вера.

— Полностью.

— Вера Андреевна Белова.

Зелёные кольца сузились.

Она пошатнулась. Я поймал локтем, не касаясь ладонями.

— Что было?

— Мария позвала.

— Голосом?

— Памятью дороги.

— Очень невежливо.

— Она не умеет иначе.

Из белого корпуса впереди донёсся стук.

Три удара. Пауза. Два.

Снова три. Два.

Код НЗ: сопровождающих двое, допустимая потеря одна — наоборот. Отказ от нормы.

Тая подняла винтовку.

— Все остаются у машины. Кочет — охрана. Гаврила, если она очнётся, держите руки.

— Она врач, — сказал Гаврила.

— Поэтому обе.

— А вы?

— Проверим насос.

— Втроём?

— Втроём.

— Кто решил?

Тая посмотрела на надпись над платформой.

— Общий ресурс.

Мы пошли по аллее.

Стук прекратился.

В дверях санатория висела растяжка из жестяных банок. Тая заметила, переступила и показала мне. Я переступил. Вера задела одну носком.

Банки загремели.

Из окна второго этажа вылетела стрела и вошла в землю между моими ногами.

К древку была привязана бумажная полоска:

«ЛИДУ НЕ ВЕЗИТЕ К СЕТИ. ОНА ПРИВЕДЁТ ОСТАЛЬНЫХ».

Ниже:

«ЕСЛИ ВЫ УЖЕ ПРИВЕЗЛИ — У ВАС ДЕСЯТЬ МИНУТ».

На станции за нашими спинами включился семафор.

Красный.

Потом зелёный.

Из-под повязки Лиды поднялась тонкая белая нить и потянулась вдоль рельса на восток.

К Нестерову.

Глава 5. К-28

Десять минут — достаточный срок.

Можно вскипятить кружку воды. Можно остановить небольшое кровотечение. Можно проститься, если заранее составил список.

Спрятать тридцать четыре человека, паровую машину и одну живую радиостанцию — нельзя.

Мария Кречетова дала нам восемь.

Она появилась в дверях санатория, когда Тая вытащила стрелу из земли. Женщина лет сорока пяти, высокая, очень худая. Волосы обрезаны ножом у подбородка. На ней ватная куртка, армейские брюки и тапочки из серого войлока. В руках — короткий лук из двух пружинных полос.

— Вы опоздали, — сказала она.

Голос совпал с тем, которым Вера говорила у разъезда.

— На две минуты? — спросил я.

— На несколько месяцев.

Мария посмотрела на Веру. Потом на зелёные линии у неё на шее.

— К-49 уже открыта.

— У неё есть имя, — сказал я.

— Пока.

Тая подняла винтовку.

— Где насос?

— В подвале третьего корпуса.

— Где укрытие?

— Под вторым.

— Сколько входов?

— Три. Два завалены.

— Сеть видит?

— Не видела до вашей корректора.

— Как выключить?

— Вырезать пластину или убить носителя.

Мария говорила быстро, без пауз. Не угрожала. Перечисляла варианты.

— Есть третий? — спросил я.

— Есть. Врать ей.

— Лиде?

— Сети.

Она спустилась с крыльца.

— Уводите людей во второй корпус. Машину к водосбору. Топку погасить. Следы на платформе не заметайте — сделайте больше. Пусть решат, что группа ушла пешком на юг.

Тая не двигалась.

— Почему верить?

— Не верьте. Делайте.

За восточным холмом протрубил далёкий гудок.

Мария добавила:

— Теперь семь минут.

Тая повернулась к станции.

— Кочет, люди во второй корпус. Надежда — дети. Гаврила, с ним. Илья — к насосу. Вера остаётся у меня.

— Нет, — сказала Вера.

Тая посмотрела.

— Что?

— Я иду с Ильёй.

— Почему?

— Насос знает меня.

Мария усмехнулась.

— Уже говорит как узел.

Вера шагнула к ней.

— Вы позвали меня.

— Чтобы проверить, насколько далеко слышишь.

— Проверили?

— Слишком далеко.

— Тогда не говорите обо мне в третьем лице.

— Я говорю о К-49.

— Это я.

— В этом и проблема.

— Шесть минут, — сказала Тая. — Ненавидеть друг друга будете под землёй.

Мы побежали.

Тридцать четыре человека не бегут как группа. Они рассыпаются по возможностям: дети быстро, старики упрямо, раненые с чужими руками вместо ног. Надежда собрала детей в середине. Гаврила с Кочетом несли Лиду. Красное пальто мелькало между серыми стенами.

Мария открыла второй корпус ключом, которого у неё не было. Прижала ладонь к ржавой двери. Под кожей запястья вспыхнул номер 28. Замок щёлкнул.