Тварь печальная. Роман

Похожие чувства, скорее всего, испытывали и мои коллеги. Таня Ларина принялась теребить охвостье своей косы, Алка увела взгляд к окну, Твигги хмыкнула и покачала головой.

— Софья Андреевна… — тихо сказал я в трубку. — Просто снимите вопрос. Да, под мою ответственность. Да. Я отвечаю, — положив трубку, я обратился к Алке: — Может быть, есть смысл звякнуть Фро на сотовый? Уж почти двенадцать.

Алка кивнула, набрала номер, спросила у Фро, не случилось ли чего, покивала и подвела итог:

— Она у Захара застряла. С самого утра сидит, разруливает все это дерьмо. Скоро будет. Сказала, начинать без нее.

Оставалось только пожалеть бедняжечку Фро: кончина почты и засада с рассылкой тиража, взлет цен на бумагу и типографские услуги, откат к бартерным схемам, пышный расцвет черного нала, необходимость рассчитываться со всяким встречным-поперечным исключительно в теперешней российской валюте, то есть в долларах — все это была ее головная боль, тем более мучительная, что человек, с которым она была вынуждена грести все это дерьмо, был ее мужем, пусть и бывшим.

Насколько я знаю, Захар в свое время заколотил кучу денег на «горячей линии», выступив в роли одного из пионеров отечественного «секса по телефону»; что уж привело преподавателя географии в этот скользкий бизнес, сказать не берусь, Фро на этот счет предпочитала не распространяться. Я знал только, что они вместе учились на географическом факультете в МГУ, где и сошлись, поженившись сразу после окончания университета. Так или иначе, Захар на финише перестройки уже вовсю греб деньгу лопатой, а когда нагреб ее столько, что уже и некуда было девать, резко сменил, так сказать, ориентацию, основал рекламное агентство и издательство, выпускавшее глянцевые журналы про мебель, недвижимость, автомобили, женскую косметику, дачные сады и огороды, путешествия по свету, — работать лопатой на этой новой ниве приходилось ничуть не меньше, чем прежде. Каким образом в этот холдинг затесался наш журнальчик, никто из нас не знал. Должно быть, Захар ностальгировал по своему прежнему бизнесу, и вот решил облечь сладкие песнопения своих телефонных сирен в глянец журнальных полос. Он был старше Фро года на три — поступил в университет после армии. Что уж за кошка между ними пробежала — кто знает. Алка как-то обмолвилась между делом, что Захар подарил наш журнальчик бывшей жене в качестве отступного приложения к квартире, даче, машине и приличному счету в банке. Алка — а она трудилась пропагандистом основного инстинкта с момент основания нашего издания — говорила, что поначалу Фро пришла в ужас от содержательной стороны этого презента, однако быстро освоилась и повела дело твердой рукой: тиражи наши росли и росли.

— Ну ладно, поехали! — хлопнула в ладоши Алка и посмотрела на меня. — Что там у нас по номеру?

Я начал отчитываться по материалам закрепленных за мной рубрик с мелочевки, представлявшей собой окрошку из разного рода заметок, так или иначе развивавших тему основного инстинкта — это был хитрый ход, потому что в загашнике у меня всегда было нечто, что согрело бы безбожную душу нашего ответственного секретаря.

— Итак, — начал я. — Один католический поп из Испании…

— Так-так-так! — немедленно воодушевилась Алка.

Я усмехнулся. Не знаю уж, чем Алке досадили попы — причем вне зависимости от того, какую доктрину они исповедовали — но что-то в ее голове явно переклинило в отношении служителей культа.

— Этот поп, пастор небольшого прихода на юге страны, был большим поклонником женского пола. Как установили компетентные органы, католический батюшка стоял во главе преступной бригады, наладившей экспорт в Испанию молоденьких девчонок из Африки, в частности из Нигерии.

— Годится!! — кивнула Алка. — Годится! Что еще? — она уставилась в простынку. — Ну, с прозой у нас все ясно. Это новые рассказики Абросимова как раз то, что нужно. Говорят, народ расхватывает «Азазель» как горячие пирожки. Мы тут попадаем в жилу.

— У нас еще полно в загоне его переводной так сказать прозы! — подал голос я, шаря по каталогу загона. — Пяток замечательных историй из французской, немецкой, шведской и так далее жизни.

— Да, — согласилась Алка. — Выпулим их, а потом уж запустим нашу отечественную старину, — она помолчала, делая пометки в «простынке». — Все, проехали это! Что у нас есть в рубрике «Классика»?

Я понял, что наступил тяжелый момент и покосился на Пушкинскую деву: последний материалец для этой рубрики подкинула мне она, притащив в редакцию один из последних томов большого собрания сочинений и, густо покраснев, назвала нужную страницу.

Насколько я знаю, Таня прежде работала в небольшом издательстве. Кривая дорожка, приведшая Таню в наш журнальчик, выглядела примерно так же как та, которой прошла наш корректор Софья Андреевна. Я всегда испытывал чувство неловкости, когда Алка, Фро и Твигги при ней пускались в обсуждение деталей статейки, место которой было скорее в учебнике по гинекологии, и горячо спорили по поводу, скажем, стимуляции заветной «Точки Жди». Бедная Танюша, становившаяся невольным слушателем этих полемик, густо краснела. Я всерьез подозревал, что в свои тридцать с небольшим лет она оставалась девственницей.

— Так что там по «Классике»? — напомнила о себе Алка.

Не знаю, кому год назад пришло в голову завести в нашем журнальчике эту идиотскую рубрику, которую вела Нина Сабаневич. Изучив годовую подшивку, я понял, что Нина дочиста выскребла всю «Лолиту», просеяла через мелкое сито весь «Тропик Рака», выпотрошила все пригодные к делу внутрености из «Любовника леди Чаттерлей», оскопила своим редакторским скальпелем всего Мопассана, разъяла на молекулы «Мантиссу» Фаулза и перебрала косточки у всех прочих достойных книг, авторы которых укладывали своих героев в постель. Наконец мы пришли к тому, что этот колодец иссяк.

— Это тупик, — подвел я итог. — В мировой литературе не осталось ничего, что могло бы лечь лыком в эту строку… Ну разве что можно покопаться в переписке. Можно, на худой конец, что-нибудь самостоятельно слабать, это не проблема. Страничку текста я запросто слабаю, надо только решить, кого именно мы отдадим на заклание. Может, Фитцджеральда? Или кого-то из латинов — Маркеса? А может быть нам замахнуться на Чарльза нашего, так сказать, Диккенса?

— Ты б еще на священное писание замахнулся… — хохотнула Алка. — Так что там ты говорил про переписку?

Я встал со своего места и положил ей на стол распечатку.

«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской б…ю. Комнатка у японки чистенькая, азиатски-сентиментальная, уставленная мелкими вещичками, ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. Постель широкая, с одной небольшой подушкой. На подушку ложитесь вы, а японка, чтобы не испортить себе прическу, кладет голову на деревянную подставку. Затылок ложится на вогнутую часть.

Стыдливость японка понимает по-своему. Огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцем и даже берет в руки и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все это время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете ее, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит зубами из рукава листок хлопчатой бумаги, ловит вас за «мальчика» и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот. И все это кокетливо, смеясь, напевая, и с «тц»…

— Ну… Нормально! — кивнула Алка, отрываясь от текста. — А кто из наших великих любил употреблять японок?

— Там в конце распечатки… Мелким шрифтом. Ссылка на собрание сочинений.

— Ага, — подслеповато сощурилась Алка, вчитываясь в текст. — Письмо Суворину от 28 июня 1890 года… — рот ее приоткрылся и застыл; наконец Алка медленно моргнув, глянула на меня и утробным каким-то, проглоченным голосом произнесла: — Илья. Ты что — смерти моей хочешь?

Она назвала меня Илья, ничего хорошего это не сулило; по опыту я знал, что такое вот официальное обращение есть преамбула к вспышке гнева, однако в этот грех Алка почему-то не впала, а продолжала смотреть на меня в упор, не мигая; в ее водянистых и лишенных как будто сколько-нибудь внятного выражения глазах я, тем не менее, прочел приговор: да, смерть наша будет долгой и мучительной.

Насколько мне известно, матушка Фро всю жизнь проработала школьной учительницей литературы, женщиной она была милейшей и глубоко влюбленной в свой предмет — дочка эту влюбленность в себя впитала, наверное, с материнским молоком, однако отчего Фро из всего многообразия столпов родной словесности выбрала в качестве идола именно позднего классика с улыбчивым и ироничным взглядом, оставалось загадкой. В этом ее настолько же стоическом насколько и бездумном идолопоклонничестве крылась какая-то сокровенная, сакральная тайна. Кстати, как оказалось, наш старый добрый домик с мезонином был выбран Фро в качестве офисного пристанища как будто бы неспроста, а с оглядкой на идола. Как стало понятно из рассказов Алки, полтора года назад Фро всерьез озаботилась поисками нового офиса для редакции, которая прежде сидела в здании холдинга, которым командовал Захар; то ли она не хотели лишний раз сталкиваться в коридорах с бывшим мужем и взирать на его амурные похождения (а он не только внешне походил на героев абросимовских творений, и но — по слухам — и ментально, то есть был законченный ходок), то ли была на то какая-то еще причина — не суть важно. Словом, на пару с Алкой они исколесили пол Москвы, подыскивая офис, случайно завернули в наш тихий переулок и вопрос с офисом был закрыт раз и навсегда; должно быть Фро в тот момент, как и мне месяц назад, показалось, что наша избушка вывалилась на московскую улочку прямо из знаменитого рассказа классика.

— Ну знаешь… Можно ведь потолковать с Фро. Ну объяснить ей, что Антон Палыч был, во-первых, доктором, стало быть человеком в меру циничным. А во-вторых, он был нормальный живой человек, которому ничто человеческое — в том числе и употребление японок — не чуждо.

— И думать забудь! — дала, наконец, Алка волю медленно вскипавшему в ней гневу и принялась рвать на мелкие кусочки распечатку с таким азартом, будто хотела разъять лист с письмом Чехова Суворину на молекулы. — Да, кстати. Ты что-нибудь придумал… Как мы представим автора последних историй Абросимова?

— Нет… — я загрузил файл с историей про китайскую вазу и вспомнил, что на дискете был еще один файлик, поименованный как wrez; открыв его тупо уставился в монитор.

3.

Пурпурная тетрадь

букет новелл начала века

предисловие переводчика

Русский путешественник, оказавшись в Париже, никак знаменитый Холм не минует — уже хотя бы потому, что его тянет подышать этим неповторимым воздухом Монмартра, в котором, кажется, еще можно уловить запахи прошлых времен: древесного угля, абсента и дешевой косметики, какой гримируются танцовщицы из знаменитых кабаре… Но время неумолимо, давно нет на Холме святая святых здешней элиты, знаменитого «клоповника» на площади Эмиль-Гудо под названием «Бато-Лавуар», состоящего из одних чердаков и подвалов, нет веселого кабака «Ша-Нуар», однако дух их по-прежнему витает на этих улочках на той же Лепик, или Норвен, или улице Трех Братьев — теперь тут фланируют толпы туристов и покупают на площади Тертр у уличных художников картинки с пейзажами и обнаженной натурой. Тертр — это здешний Арбат. Впрочем, нищих художников осталось тут немного — слишком высоки цены на жилье. Слишком суетно стало, слишком много зевак со всего света, которые, отведав винца в здешних погребках, спускаются по узенькой Жермен Пилон в сердце порока, к Пигаль.

И, кажется, все бродят здесь тени тех, кто составил Холму славу — Тулуза-Лотрека, Винсента Ван-Гога, Поля Гогена, Пабло Пикассо, Амадео Модильяни, Эдит Пиаф, Гийома Аполинера.

На одну из этих теней мне и пришлось наткнуться прошлым летом, когда я по переводческим делам был в Париже, забрел по привычке на Холм и устроился в одной из открытых кафешек по веселенькой расцветки тентом, заказав себе чашку кофе и надумав закурить сигарету. Ан, закурить не пришлось, зажигалка отплюнулась острой искрой, но огня не родила, сдохла.

По счастью мимо брела, вертя головами, группа туристов, в которой я по говору да и внешности опознал наших — окликнул одного из курильщиков, дымивших сигаретой, стрельнул огоньку. Поболтали немного да и разошлись в разные стороны.

Усевшись за свой столик, я заметил, что сценка эта не прошла мимо внимания одной из посетительниц кафе. Это была лет пятидесяти женщина, миловидная, ухоженная, сидела она наискосок от меня, попивая минералку и все нерешительно поглядывала в мою сторону. Публика на Монмартре, в общем, не чванливая, простая в общении, потому я осведомился у мадам, могу ли чем-то быть ей полезен, и она, сдержанно улыбнувшись, пожала плечами.

— Вы разговаривали сейчас с туристами… — сказала она. — Я могу ошибаться, конечно, но — не по-русски ли?

Я кивнул — да.

— А отчего это вас, мадам, заинтересовало?

Оказалось вот что. Мадам зовут Изабель Мишо, она здешняя жительница, всю жизнь провела на Холме, родилась тут, росла, теперь владеет небольшой гостиничкой. Заведение ей досталось в наследство от матушки, которая здесь когда-то давно держала что-то вроде скромного пансиона для стесненной в средствах публики. Так вот, один из квартировавших в том пансионе людей был из России. Недавно Изабель разбирала старый материн сундук и наткнулась там на пару тетрадок, которые — это она помнила из рассказов матери — принадлежали русскому. Если месье это интересно, он на них может взглянуть — гостиница тут неподалеку, в пяти минутах ходьбы.

Месье сделалось интересно, мы расплатились и пошли к Изабель в гости.

Так мне в руки попали эти тетради.

Одна из них, в потертом коленкоровом переплете, содержала дневник, в общем, типичный для русского эмигранта. Из не слишком аккуратных, торопливых записей, заносимых в тетрадку крайне нерегулярно, можно было составить весьма поверхностное представление об авторе и его биографии.

Иван Христофорович Харлампиев, из мелкопоместных дворян Орловской губернии, воспитанник кадетского корпуса, офицер, участник первой мировой войны, за доблесть в боях на Юго-Западной фронте удостоен Георгия. Затем — Добровольческая армия, отступление, откат вместе с множеством белых офицеров в Югославию, затем — Париж, безденежье, жизнь впроголодь и, наконец, удача — работа водителем парижского таксомотора. Судьба, в общем, для офицера типичная. Записи в дневнике обрывались 1932-м годом.

Как сложилась жизнь постояльца матушкиного пансионата в дальнейшем, Изабель не знала.

Вторая тетрадка была переплетена в пурпурный сафьян.

Открыв ее и пробежав взглядом пару страниц, я тихо ахнул.

Все тексты, что лежали под пурпурным сафьяновым переплетом, были на французском. Но даже беглого взгляда на пожелтевшие от времени тетрадные листы было достаточно, что бы распознать в них нечто напоминающее русскую беллетристику начала прошлого века. Зачем Ивану Христофоровичу понадобилось наряжать свои типично русские новеллы во французские кринолины — Бог его знает. Хотя… Даже беглого взгляда на них хватило, чтобы предположить, что сподвигло автора на перевод своих литературных опытов.

Перспективы их публикации в русской эмигрантской прессе были весьма призрачны. Тогдашняя среда русских парижан вольностью нравов не отличалась, так что беллетристические опыты Ивана Христофоровича, скорее всего, изначально были обречены на провал: автор обнаруживал себя уж очень внимательным читателем известной своей обнаженной откровенностью «Бани» Алексея Толстого и других произведений такого пикантного свойства. По всей видимости, автор имел намерение попытать счастья в каком-либо либеральном французском издательстве, однако, судя по библиографическим справочникам той поры, — без особого успеха.

К несчастью, русских оригиналов этих новелл мне обнаружить так и не удалось. Так что мы предлагаем их вам в переводе с французского».

Вполне себе бредовый ход с переводом русских новелл на французский и обратно меня разве что позабавил, но никак не удивил. Я было приготовлся скинуть вторую часть текста в «помойку», но руку, потянувшйюся к мышке, попридержал: пусть Фро с этим разбирается.

Она оказалось легкой на помине. Вошла, с мрачным видом молча прошествовав к своему столу, уселась на его край и, поболтав ногами, кивнула Алке:

— Ну как тут у вас? Есть проблемы по номеру?

Алка метнула в мою сторону косой вопросительный взгляд, я в ответ красноречиво вздохнул и пожал плечами: чему быть, того не миновать.

— Фро… — деликатным тоном произнесла Алка. — Есть проблема. На два слова.

Они вышли. Судя по доносившемуся до нас бульканью воды в быстро разогревающемся электрочайнике, устроились они на кухоньке. Спустя какое-то время раздался печальный звон разлетающейся от удара о пол чашки — должно быть чашка выскользнула из онемевшей руки Фро — и в следующий момент, как мне померещилось, в комнату впорхнула черная галка. В стремительном вихревом пролете между столами Фро — в этом ее коротеньком пальтеце из тонкой черной шерсти, фасоном напоминавшим индейское пончо, в тесных черных джинсиках и черных же кроссовках — и в самом деле походила на черную галку на взлете. Покружив по комнате, она остановилась у моего стола и тоном не терпящим возражений, произнесла:

— Илюша. Ты пойдешь со мной.

— Как скажешь… Я сейчас. Всего минутка. Только зубы почищу.

Зубную щетку я хранил в редакции, точнее, в маленькой комнатушке, соседствовавшей с кухней и располагавшей всем необходимым, чтобы мирно провести остаток ночи. Прежде это узкий, пеналом вытянутый чуланчик без окон использовался по назначению, то есть как склад всякой офисной всячины; с какой целью новые обитатели дома с мезонином в лице моих коллег устроили там нечто спальный апартамент, мне неведомо, но и на том спасибо, что в чуланчик вполне уютно вписывался средних размеров диванчик, возле которого на приземистой прикроватной тумбочке стояла ночная лампа; отдельная дверь из кухни вела в ванно-туалетную комнату, располагавшую помимо унитаза еще и тесной душевой кабинкой. Собственно это и все, что мне было надо, потому что весь последний месяц я почти не ночевал дома на Полянке.

Ночи я проводил у компьютера, шаря по всемирной паутине.

Мои коллеги, кажется, не вполне отдавали себе отчет в том, каким сокровищем — подключенный к Интернету комп! — они располагали; ни Фро, ни Алка, ни тем более Пушкинская дева в сеть не лазали, я сомневаюсь даже, что они имели хоть какое-то представление о таких понятиях, как портал или сайт; изредка ширила в И-нете разве что Твигги, но она рыскала исключительно по ресурсам, располагавшим картинками. Что до меня, то я просто не мог отлипнуть от компьютера, возле которого коротал почти все ночи и ложился вздремнуть лишь в предрассветных сумерках; ничего достойного внимания в российском секторе всемирной паутины, этом унылым пространстве пустоты (если не брать в расчет газету.ру и яндекс) не было, зато на продвинутых западных англоязычных сайтах можно было много чего интересного отыскать — там, кстати, я черпал львиную долю всякой забавной информации, из которой и приготовлял пикантные блюда для нашего читателя.

Фро знала про мои ночные бдения, и ничего против не имела. Тем более что, толк из из этих бдений был: быстро освоив тематическу политру нашего журнала, я стал сам сочинять тексты, и через пару недель вплоне заменил ушедшую в декрет редакторшу.

6.

Околоток, к которому мы держали путь, располагался в десяти минутах ходьбы от дома Абросимова. Квартировал он в старом, переживавшем летнюю линьку, трехэтажном доме, отпрянувшем от прямой линии проезжей части в плавный изгиб крохотного дворика, некогда представлявшего собой, как видно, пространство аккуратной городской усадьбы с ее неизбежной кованой оградой, опиравшейся на пару массивных каменных воротных тумб, основательным, баскетбольного роста забором, за которым штормила густая сирень, накатывая душистыми волнами на ведущую к парадному подъезду дорожку. Теперь эта лакуна в жерле переулка, сонно и неторопливо отползавшего вглубь квартала, была придавлена обширными серым пятном влажного асфальта — с самого утра зарядил мелкий дождь, если конечно за дождь можно было принять висевшую в туманном сыром воздухе водяную пыль.

О цели нашего путешествия я узнал сразу, едва мы с Фро погрузились в ее «Фольксваген Гольф» и погнали в сторону района, в котором обитал писака: Илюша, надо срочно подавать заявления в милицию, человек пропал, ну как же ты не понимаешь!

Я, конечно, все понимал, но толку в этой затее большого не видел — наши менты заняты крышеванием ночных бабочек или, на крайний случай, обиранием бабушек, торгующий сигаретами около станций метро.

Я потянул на себя тяжелую дверь, вошел, и поморщился, вдохнув кисловатый воздух казенного дома. Мы оказались в сером коридоре, придавленном низким сводчатым потолком; за прорубленном в правой стене окошком, забранном в намордник стальной решетки, открывался вид на столько же сумрачное помещение, в стестенности которого, в покатом своде низкого, давящего потолка угадывалось смутное сходство с дореволюционным околоточным казематом; не исключено, что в этом доме когда-то располагалась вовсе не жилище какого-то коммерсанта, а именно околоток, куда краснорожие жандармы, бренча своими полицейскими «селедками», крепко ставя в каменный пол ноги в бутылях галифе, сволакивала за шиворот слободских злодеев. В те времена, наверное, самым страшным злодеянием, заставлявшим округу неделями тревожно гудеть, представлялось хищение пропившимся мещанином штуки добротного сукна из местной галантерейной лавки.

Дежурил на входе вполне вписывавшийся в антураж майор, по виду форменный жандарм и сатрап, коренастый, большеголовый, не имевший шеи малый с угрюмым выражением на скучном лице. Он поднял на нас водянистые бесцветные глаза и спросил:

— Куда? По какому вопросу?

Мы объяснили: человек пропал.

— Ну и что? — сонно спросил он.

Я не нашелся, что ответить и, покачав головой, отступил в сторону, прислонился к стене и с интересом наблюдал за тем, как Фро тонким и удивительно чистым, напоминающим слабый звон серебряного колокольчика, голосом поет свою зазывную песнь совратительницы — в смысл произносимых в сторону слухового окошка слов я не вникал, потому что целиком отдался наслаждению мелодией ее голоса, способной растопить даже самую заскорузлую, стоеросовую мужскую душу, и душу этого держиморды с розовым, «от и до» вылепленным из сальной китайской баночной ветчины лицом в том числе.

— Да вы не волнуйтесь, гражданочка, не волнуйтесь, пятый кабинет. Там вас капитан Краснов примет. Вас проводить?

Нет-нет, спасибо, не хотим отрывать вас от дел, мы сами найдем — свернув направо, мы прошли длинным коридором, нашли нужную дверь, и против ожидания оказались не в очередном каземате, а довольно просторном кабинете, шагнув в который, я споткнулся на ровном месте и затем, тупо глядя на сидевшего за канцелярским столом у окна человек лет около тридцати, опрятного, со свежим, гладко выбритым лицом, захваченный визитом посторонних в момент интимного священнодействия: напрягши и слегка опустив рот, он резким движением двух сведенных в колечко пальцев выдергивал волосок из носа.

Человек вздрогнул, испытав короткий булавочный укол боли в напряженной ноздре, повертел кистью, исследуя черную иглу щетинки, коротким и плотным выдохом сдул ее из пальцев и только после этого глянул на нас с Фро.

— Мы попали, — шепнул я Фро на ухо.

Это был тот мент, что присматривал за народным бунтом возле банка на Селезневке, капитан, если я верно помнил. Теперь он был в штатском.

— Что у вас? — спросил Краснов, пристально глядя на меня, и я испустил вздох облегчения: похоже, он меня не узнавал.

Фро защебетала. Она скороговоркой, с напором щебетала добрых минут пять, мент, то и дело вздыхал, открывал было рот, чтобы вставить словечко, но Фро всякий раз умело гасила эти попытки — нет-нет, вы дослушайте, пожалуйста, до конца! — и продолжала убеждать мента в том, что необходимо вот прямо сейчас, немедленно мобилизовать московскую милицию на поиски Абросимова.

— Все? — утомленным тоном поинтересовался Краснов, когда стихли последние аккорды с блеском исполненной Фро арии. — Теперь послушайте меня.