Тварь печальная. Роман

Какими ветрами занесло сюда, почти в самый центр Москвы конца века этот патриархальный чеховский домик, я понять не мог.

Поднявшись по скрипучим ступеням крылечка, я подергал дверь. Она не поддавалась. Возможно, вход находился в тылу дома. Так оно и оказалось. Обогнув дом справа, я увидел глубине сада маленький искусственный пруд, дно которого было выстелено серым бетоном; по центру его возвышались пирамидкой сложенные в форму альпийской горки камни. Этот выплеск фантазий какого-то современного мастера ландшафтного дизайна звучал в патриархальном антураже явным диссонансом, равно как и тяжелая металлическая дверь, темневшая к глухой тыльной стене дома. Дверь была не заперта, я вошел.

Миновав узкие темные сени, я открыл очередную дверь и оказался в тесном чуланчике, интерьер которого составляли типичные для стандартной офисной кухоньки предметы обстановки — задерживаться здесь я не стал и, пройдя глухим узким коридором, замер около распахнутой настежь двери, открывавший доступ к просторному, должно быть, во всю ширину дома помещению, залитому прохладным светом неоновых потолочных ламп.

Потянув носом, я сглотнул слюну, уловив дыхание того пряного, с примесями кислинки и горчинки, аромата, что распространяет приготовляемая для выпивона закусь. Однако в желудке у меня возникло ощущение, напоминающее легкой сквозняк вовсе не потому, что со вчерашнего вечера у меня во рту маковой росинки не было, — тут был магнит попритягательней: монитор стоявшего на столе справа компьютера, в котором висела заставка Windows-98.

Этот софт — официально, с помпезной презентацией русскоязычной версии — появился у нас совсем недавно, месяца полтора назад. Сам я, например, пользовался стареньким девяносто пятым виндом — как и большинство сидевших в Москве за компьютерами людей. Девяносто восьмой винд могла себе позволить только очень продвинутая публика.

«Да, я хочу работать здесь…» — мысленно произнес я, глядя на монитор другого компа.

Мало того, что этот комп был подключен к и-нету, так еще в его мониторе висела страничка чьей-то открытой мэйловой почты.

Портал мail.ru — опять-таки совсем недавно! — объявил о предоставлении восхитительного сервиса, с помощью которого можно было запросто и задарма открыть свою личную электронную почту. Все кто имел дело с техникой, понятное дело, мечтали о том, чтобы обзавестись личным почтовым ящиком и я в том числе. Ну, мечтать невредно. Тем более если мечты эти совершенно беспочвенны — прицепиться к Интернету были в состоянии лишь те небожители, которые работали в крупных корпорациях, способных платить за пользование «паутиной». Простым смертным оставалось только облизываться.

«И я буду работать здесь!» — торжественно поклялся я, увидев предмет, лежавший на самом краешке ближнего к двери стола.

Предметец этот вполне умещался на широкой мужской ладони, на моей, скажем, однако представить себя, что он хоть когда-нибудь в мою ладонь ляжет я — при всем богатстве мой фантазии — не мог.

Это был сотовый телефон. Присмотревшись к нему, я тихонько присвистнул. Это был не просто сотовик. Это была мечта идиота — Simens S 11 E-plus. Мало того, что он поддерживал продвинутый стандарт GSM-1800, так еще и обладал цветным дисплеем. Все прочие доступные гражданину нашей страны модели, даже стильная Motorola Flare Flip с откидывающейся панелью, имели монохромный экран.

Обоняние в заблуждение не вводила — на широком конторском столе, выдвинутым в центр комнаты, были разложены на белых листах бумаги типичные для учрежденческого выпивона явства… Тонкие, жирно лоснящиеся липестки каких-то мясных нарезок в белых пластиковых ванночках, пара паштетов в коричневых пластиковых же гробиках, какие-то унылого вида ширпотребовские салатики в прозрачных круглых розетках, разумеется, тоже пластиковых, пара черных шпротных банок с задранными жестяными чубами, множество маленьких пирожных всех видом, форм и оттенков, и еще что-то, цапнутое, наверное, на скорую руку в ближайших супермаркете и кондитерской. Над живописным и источающим аппетитные запахи этим натюрмортом гордо возвышался букет, заточенный в прозрачный офисный графин, составленный из каких-то самодовольных и вульгарных в их приторной пышности цветов — возможно, это были георгины, а впрочем, я совсем в цветах не разбираюсь.

В чем я разбираюсь совсем неплохо от рождения, так это в напитках, разбираюсь давно, от рождения — в тугих моих жилах течет не жиденькая человеческая кровь, а темный, густо благоухающий, разогретый на жарком солнце Гурзуфа портвейн — и потому подбор жидкостей, сказать по правде, меня немного озадачил, учитывая, что общество, собравшееся в просторном кабинете, было представлено исключительно представительницами прекрасного пола. Причем на всю прекрасную компанию числом в пять прекрасных персон, приходился типичный скорее для мужских посиделок боезапас: шампанское для вида, Мартини, литровый «Абсолют», литровая «Белая Лошадь» и литровый же «Бифиттер» — солидно и очень духоподъемно.

Около стола хлопотала среднего роста, коротко стриженая женщина лет тридцати, стоявшая в пол оборота к входной двери. Она была беременна. Будущая мамаша была настолько увлечена сервировкой стола, что не заметила моего появления в дверях. Равно как и прочие сотрудницы, которые в этот момент сгрудились около высокого, в человеческий рост зеркала, стоявшего по левой стене между парой офисных стеллажей: женщина моей мечты, лица которой разглядеть я толком так и не успел, демонстрировала коллегам только что, как видно, купленные в бутике ажурные черные трусики, откровенный фасон которых так выразительно подчеркивал округлость и выпуклость ее пышных, цвета здорового ногтя, ягодиц.

На меня общество обратило внимание лишь спустя какое-то время и лишь благодаря вялому замечанию крохотной женщины в очках, походившей на дюймовочку. Глянув через плечо, она и оповестила девушек, задумчиво изучавших крохотный треугольник черной ткани, о том, что прибыл посторонний.

«Извините. Я вроде не ко времени… — пробормотал я и вытащил из внутреннего содранный мной с ворот лист бумаги. — Тут сказано, что вам требуется курьер».

Дюймовочка смерила меня долгим взглядом.

«Образование высшее?»

Мистика: этот вопрос мне совсем недавно задавала пепельная блондинка, отказавшая мне в должности надзирателя за писсуарами.

«Да. Диплом университета. Получил в начале лета».

«Поработать, конечно же, не успел»?

«Ну почему… Успел. Последние две недели работал».

«И где же?» — недоуменно прогудела гренадерской комплекции девушка сидевшая за Макинтошем, в большом мониторе которого висели какая-то программа верстки, скорее всего QuarkXPress.

«В банке».

«Ого! — округлила рот дюймовочка. — А что за банк»?

Я поразмыслил, однако более или менее вразумительного определения обретенной мною две недели назад должности так и не нашел, потому решил рубануть правду-матку с плеча.

«Это был банк спермы».

Возникла немая сцена. Дюймовочка сдвинула очки на кончик носа и глянула на меня поверх тонкой золотистой оправы; женщина моей мечты дурашливо прыснула в кулачок и отвела взгляд; гренадерша зычно хохотнула и покачала головой; будущая мамаша с протяжным вздохом опустилась на столу и тупо уставилась на меня — в ее круглом лице возникло смешанной выражение изумления и затаенной муки, какое, наверное, проступает в лицах женщин, у которых нежданно начали отходить воды.

«Еще раз!» — тихо, но твердо произнесла женщина в очках.

Еще раз проходить эту тему у меня, сказать по правде, большой охоты не было, ну да делать нечего, пришлось припомнить тот утренний туман, в котором я, растворяясь без остатка, бродил по городу в поисках работы. К середине дня я совершенно одурел от этой бесполезной маяты, и вот вдруг нашел себя на Селезневке споткнувшимся на ровном месте, потому что боковым зрением отметил лист бумаги, пришпиленный к черной железной двери.

Никакой вывески над дверью не было. Но это меня нисколько не волновало, потому что в мелком тексте, отпечатанном ни листке бумаги, полыхнуло выделенное жирным шрифтом слово «ТРЕБУЕТСЯ».

Кто именно требуется — мойщик посуды, ассенизатор, уборщик туалетов или ночной сторож — меня не волновало, я рывком распахнул дверь, взлетел по лесенке на второй этаж и ломанулся в первую же попавшуюся дверь, за которой меня встретила строгим взглядом женщина лет сорока в белом докторском халате, восседавшая в маленьком белостенном кабинете за канцелярском столом около окна. Плюхнувшись на жесткий конторский стул, я выпалил, что согласен.

«На что, простите, вы согласны?» — поморщилась хозяйка кабинета.

Ну как же, горячо принялся объяснять я, на любую работу согласен, ведь на двери вашего офиса висит бумаженция, в которой черным по белому написано, что вашей компании кто-то требуется.

Женщина покачала головой и протянула мне лист бумаги — копию того, что видела на двери — из которого я узнал, что заведению, в самом деле, требуется, однако требуется не кто-то, а что-то.

В бумаге четко было написано, что именно.

Имело, конечно, смысл прочитать текст целиком, а не ломиться напролом в это заведение, которое представляло собой один из филиалов банка спермы.

Так или иначе, мы сговорились. Ознакомившись с условиями труда, заполнив анкету, а так же сдав кровь для экспресс-анализа, я отправился с уютную комнатку, обстановку которой составляли кресло да телек с видеомагнитофоном, и приступил к исполнению обязанностей.

«Ты хочешь сказать… — прогудела огромная женщина. — Что твоя работа состоит в том, чтобы смотреть порнуху и дрочить?»

«А что такого? — отозвался я. — Не самая худшая по теперешним временам работа».

«Варвара! — Дюймовочка едко поморщилась, и гаркнула на гренадершу: — Ну, я тебя умоляю!»

В тот момент я еще не знал, что Варвара родилась и росла в не самом, скажем так, благополучном окраинном районе, она впитала в себя его сумрачную ауру и привычку выражаться без эффемизмов; пару раз по молодости лет она оказывалась в эпицентре дворовых побоищ, и видимо показала себя не последним кулачным бойцом; с тех пор гопники старались обходить ее стороной.

«Ну, все, все, молчу», — примирительно пробормотала Варвара.

Возникла долгая пауза. Дюймовочка задумчиво покусывала уголок рта, пристально разглядывая меня. Затем она перебросилась взглядами с коллегами. Гренадерша — варварское имя Варвара подходило ей вполне! — в ответ повела могучими плечами — в ответ на это легкое движение ее невероятно пышный бюст выразительно колыхнулся. Беременная склонила голову на бок — смысл этого жеста был слишком неопределенен, равно как и реакция гренадерши. Зато женщина моей мечты мелко закивала, и я понял, что судьба моя решена.

«О-кей, — подвела итог безмолвным диалогам женщина в очках. — Ты нам подходишь, — она кивнула на ломящийся от яств стол. — Присоединяйся. Мы вроде как провожаем Нину в декретный отпуск».

Мы расселись, выпили за благополучное разрешение редактора Нины Сабаневич от бремени, потом выпили еще, я выяснил, что контора, в которую меня столь счастливым образом привел основной инстинкт, представляет собой редакцию журнала, что рулит этим изданием дюймовочка Ефросинья Самарина, среди своих Фро, что женщину моей мечты зовут Алла Германовна.

Я уже хотел было произнести какой-нибудь тост, однако меня сбила с толку перемена в сидевшей напротив Фро: в лице ее возникла туманная улыбка, глаза потеплели, она с мимическим упреком — однозначно лукавым, притворным! — наморщила носик и тихо выдохнула:

«Ну, Сережа! Ну, вечно ты опаздываешь»!

Я обернулся. В дверях стоял высокий сухопарый человек лет сорока пяти с жестким серым лицом, черты которого казалось, были грубовато или скорее неряшливо вырубленными не очень трезвым камнетесом из дешевого серого гранита; этому ваятелю следовало бы подрехтовать, смягчить острые грани лица — резкий очерк скул и подбородка, например, однако он этого не сделал; если бы какому-то поклоннику кубизма взбрело в голову создать мужской портрет, то лучшей модели трудно было бы сыскать, поскольку писать это лицо можно было в точном соответствии с оригиналом, нисколько не напрягая фантазию.

При всем при этом оно излучало какое-то очень тонкое и невнятное настроение, которое было сродни ощущению глубокой печали — даже при том, что выражение его серых, с рыжеватыми прожилками, широко расставленных глаз с общим настроением не монтировались — взгляд был жесток и колюч, вполне гармонирую с фактурой тяжелого, связанного их грубой и колкой деревенской шерсти свитера, высокий ворот которого подпирал квадратный подбородок.

Несколько рюмок крепкого алкоголя, упавших на дно моего пустого со вчерашнего дня желудка, свое дело сделали, я поплыл, потому, глядя на бутыль, высовывавшуюся красный нос из кармана его вельветовых штанов цвета хаки, развязным тоном изрек:

«О! Пришла пора сугубо литературных напитков»!

Человек на удивление приветливо отреагировал на мою реплику, смысл которой, кажется, ускользал от сгрудившихся за столом прекрасных дам — глаза потеплели. Мы вполне понимали друг друга: российской «Букер» благополучно накрылся, что, в общем, не удивительно в условиях конца света, когда приказывают долго жить такие столпы эпохи, как Микояновский комбинат. Однако как раз вчера пришло сообщение от компании Smirnoff: знаменитая водка не даст обрушиться нашей культуре во прах и отныне будет кормить наших прорабов духа и инженеров человеческих душ, выступая спонсором «Букера». Словом, главная наша литературная премия приобрела отчетливый привкус крепкого алкоголя.

«Познакомься, — сказала мне Фро, наливая в свой стакан изрядную дозу „бабоукладчика“. — Это Абросимов. Сережа…»

«Ну, точнее… — скорчив гримаску, выдохнула Алла Германовна в кулак выхлоп только что опрокинутой рюмки и сделав паузу, добавила: — Сергей Вениаминович».

8.

Сергей Вениаминович Абросимов задремал — мерное раскачивание пролетки на мягком резиновом ходу убаюкивало. Сказывалась дикая усталость последних недель. Картографический отдел генерального штаба, в котором Абросимов служил в чине поручика, работал круглые сутки, готовя множество подробнейших карт местности, захваченной театром военных действий. По столице давно ходили слухи о скором наступлении, и острее всего их небеспочвенность ощущали на себе именно картографы. Полковник Кулагин, начальник отдела, спуску подчиненным не давал — они с ног валились от недосыпа. Потому поручик направлялся домой в блаженном ожидании вожделенного отдыха, полагая провести одну половину отпускных суток в объятиях Морфея, а другую посвятить работе над важными документами, которые прихватил с собой.

Из состояния дремотной одури его выкинул резкий толчок — возница на полном ходу натянул вожжи, пролетка дернулась, пошла юзом, едва не завалилась на бок. И лишь потом в ватное со сна сознания поручика вошел истошный вопль ямщика:

— Куда, ч-ч-черт! Дура еловая!

Приподнявшись с места, Сергей Вениаминович, повертел головой, не улавливая еще причину столь резкой остановки, и только спустя время до него, наконец, дошел смысл происшествия: юная женщина в шерстяном пальто, неловко раскидав ноги, обутые в миниатюрные ботики, лежала на тротуаре и, казалось, не подавала признаков жизни.

Поручик догадался, что произошло. Возница, который, скорее всего, полу спал на своих козлах, попросту не заметил идущую через пустынную улицу женщину.

— Олух царя небесного! — досадливо махнул рукой поручик, выскакивая из коляски и подбегая к несчастной жертве этого прискорбного дорожного происшествия.

Он заглянул в лицо женщины и едва не потерял дыхание:

— Мадемаузель Жаклин?!

Эту обворожительную женщину хорошо знали в столице. В ее салоне по пятницам собиралось светское общество. Был там принят и Сергей Вениаминович — по рекомендации одного из знакомых офицером. Причем, казалось, хозяйка салона выделяла его из множества посещавших салон военных — ему не раз случалось ловить на себе томные, заставляющие сладко ломить сердце, взгляды ее влажных глаз. И даже удостоился он подарка на прошлое рождество: хозяйка салона преподнесла ему изящную китайскую вазу старинного фарфора.

Эдакое внимание к скромному молодому офицеру со стороны обворожительной женщины выглядело по меньшей мере странным. Назвать поручика красавцем язык бы не повернулся. Он был высок и худ, грудь имел впалую, потому мундир сидел на нем не очень ладно, оттого, должно быть, что Сергей Вениаминович имел привычку горбиться. Недуг сутулости был, скорее всего, врожденным — скверная привычка гнуть плечи по наследству досталась ему от отца, капитан артиллерии в отставке, человека нервического нрава, если не сказать вздорного. Дня не проходило, чтобы отец не пенял маленькому Сереже на его обыкновение в минуты расслабленности опускать плечи и частенько, выходя из себя и вооружившись тяжелой лакированной тростью, больно бил мальчика по лопаткам. Злоязычные товарищи по кадетскому корпусу звали его за глаза Горбуном. Словом, фигурой поручик Абросимов явно не вышел, да и лицо имел весьма от совершенства далекое, напрочь лишенное гармонического начала и казавшееся неряшливо слепленным из грубоватых и резких черт. Скорее даже не слепленным, а вырубленным из куска серого камня, причем трудившийся над ним создатель, казалось, бросил свои труда в разгар творения, да и позабыл закончить, обтесав и сгладив резкие грани. Взгляд его серых его, с желтоватыми прожилками глаз был сух, холоден и колюч. Не добавляла поручику шарма и комическая походка — шагал Сергей Вениаминович мелко, да к тому ногу ставил плоско, сильно выворачивая носки, потому строевая подготовка давалась ему с большим трудом; сколько не муштровали его в кадетском училище на строевом плацу, все было без толку. Оттого-то гостям светского салона мадемуазель Жаклин казалось странным, что обворожительная хозяйка благоволит поручику и оказывает знаки внимания.

Сергей Вениаминович растерянно огляделся по сторонам. Улица лежала перед ним пустынная и словно бездыханная. Подхватив легкое тело женщины, он осторожно уложил ее в повозку, приказал гнать — благо до его дома было близко.

— Потерпите, мадемуазель, потерпите! — умолял Сергей Вениаминович, обращаясь к бездыханной женщине. — Сейчас мы, сейчас… В тепло… В уют… — подняв голову, он и найдя, что возница правит вовсе не туда, куда следует, он резко выкрикнул: — Да что б тебя! Левее забирай! Вон туда, под арку!

Ямщик успел в последний момент удержать верное направление, свернул под арку и остановился возле трехэтажного дома, построенного после второй мировой войны пленными немцами, в котором Сергей Вениаминович квартировал.

Подхватив мадемуазель Жаклин на руки, поручик взбежал по лесенке на второй этаж, к своему меблированному апартаменту за номером «пять». Отворив дверь, он быстро миновал прихожую, коридор, и ногой толкнул дверь кабинета.

Кабинет Абросимова представлял собой сгусток сонной, отчетливо пахший пылью материи света, оттенком напоминавшего слегка разбавленный кофе. Из него-то предметы обстановки и вылепливались, обретая четкость форм. По левой стене выпрямился по стойке «смирно» высокий, затылком подпиравший потолок стеллаж, проемы которого были наглухо замурованы шеренгами книг, выстроенных без какой-либо внятной системы — тут томик Трифонова соседствовал с потертым кафтаном Мережковского, Перес-Реверте клонился в поисках опоры на Алданова, а одноглазый Юрий Анненков с сигарой в вялых губах косился черным глазом на опрокинувшегося навзничь Шукшина.

Свет проникал сюда сквозь тяжелую гардину, косой волной накатывавшей из-под потолка на маленькое окно, и тускло бликовал в стеклянной дверке напольных часов с мерно чавкающим маятником и глуповатым золоченым кругом, в котором была заточена пузатая часовая стрелка — она лениво щекотала кончиком острого носа пятки вычурной, застывшей в вечном хороводе римской цифири.

Казалось, что легкий сумрак испаряли все предметы здешней обстановки — массивное совершенно неподъемное бюро темного дерева, намертво вросшее в квадратные плиты паркета и, казалось, свой тяжестью прогибавшее их. И купеческого фасона диван — столь же неподъемный — с широким чернокожим ложем и чуть отклоненной к стене спинкой, заточенной в изящную гнутую раму темного дерева, верхняя планка которой была перевита причудливой резьбой и венчалась по бокам парой башенок в форме шахматной туры. Стилистически извивы деревянного узора продлялись в основательных боковинах с низкими подлокотниками, зачехленными в пухлые, черной же кожи, нарукавники. Компанию дивану составляло кресло, представлявшееся дивану — габаритами, осанкой и физиономией — ближайшим родственником. Тем изящней смотрелся стоявший справа от кресла цветочный столик на тонкой, свитой из трех деревянных жил ножке, увенчанной плоской круглой панелью, на которой стояла та самая китайская ваза, что была подарена поручику хозяйкой салона.

Справа от входа в кабинет стояло массивное бюро, рабочее пространство которого была зачехлено покатой, собранной из тонких плоских реек крышкой, запираемой на замок, в скважине которого торчал медный ключик с головой в форме трилистника. Торопясь нынче утром на службу, Сергей Вениаминович забыл опустить крышку. На узкой столешнице бюро темнел чернильный прибор на массивном малахитовом основание, из которого выросла миниатюрная, с острыми ребрами, гранитная скала, оседланная серебряным орлом, расправившись потускневшие от времени крыла — гордая птица, чуть склонив голову, взирала на уютную лунку для ручки у подножия игрушечной горы и, может быть, угловым зрением отмечала пару усевшихся по бокам лунки чернильниц с откидывающимися сферическими крышками. С прибором соседствовал малахитовый челнок пресс-папье с медной ручкой и ветхим днищем, выстеленным потрепанной промокашкой зеленоватого оттенка, слева же покоился старинный блокнот для заметок с откидной крышкой, обтянутый истершимся красным бархатом.

Диссонансом с общим минорным настроением этого сумрачного кабинета звучала выполненная в ярких веселых тонах картина, висевшая на стене слева от бюро, изображавшей морской берег — она излучала удивительно тонкое ощущение прозрачности и свежести; казалось, легкий морской ветерок мягко ложился на лицо зрителя, донося солоноватые запахи моря и росших за перилом ограды роз, распускавшихся справа от шаткой, составленной из долговязых зеленоватых реек беседки; ветерок уходил на простор, и подпихивал парус маленького парусника, отчаливавшего от крохотной пристани.

Войдя сюда с бездыханной женщиной на руках, Сергей Вениаминович беспомощно огляделся, не зная толком что предпринять. Затем бережно опустил тело мадемуазель Жаклин на диван, выпрямился и опять огляделся.

Взгляд его упал на стоявшую возле чернильного прибора пластиковую бутылочку Akva Minerale.

Смочив минералкой носовой платок, поручик вернулся к дивану и мягко потер платком виски женщины. Ресницы ее дрогнули и приоткрылись. Она уперлась в Сергея Вениаминовича мутным взглядом, приоткрыла рот, словно в попытке глотнуть воздуха — и не смогла.

— Сейчас, мадемуазель, минуту!

Поручик расстегнул тугой ворот ее пальто, однако это не помогло: она по-прежнему была бледна и судорожно пыталась хватать ртом воздух. Пришлось снять с нее пальто, расстегнуть пару верхних пуговок ее платья — и это, кажется, решительного облегчения бедняжке не принесло.

— Корсет… — едва слышно произнесла она.

Поручик впал в крайнее замешательство. В свои достаточно еще молодые годы он, конечно, имел некоторый опыт общения с женщинами, однако впервые ему своими руками раздевать светскую даму… Путаясь дрожащими пальцами в каких-то петельках, крючочках и неподатливых пуговках, он вдруг с замиранием сердца ощутил под своей неумелой рукой ее тугую грудь, округло вздымающуюся над жестким лифом корсета, и невольно задержал ладонь на этих манящих полушариях.

Она будто бы сквозь сон слабо улыбнулась, оперлась на его плечо, приподнялась, помогая ему покончить с оставшимися пуговками и крючочками. Стыдливо уведя взгляд в бок, он опустил верх ее платья и занялся корсетом. Расслабил тугую шнуровку на спине и спросил:

— Так легче, мадам?

— Да… — тихо ответила она, впервые вздохнув в полную силу, и он увидел как призывно розовеют под тонкой прозрачной кружевной сорочкой ее вольно приподнявшиеся на вздохе груди. — Однако… — с трудом произнесла она, наморщив носик. — Нет, придется его снять. Мне все еще трудно дышать. Помоги мне.