Тварь печальная. Роман

Приподняв его ладонь, она погрузила ее под чашечку корсетного лифа, а он густо и жарко покраснел, почувствовав, как ее левая грудь мягко ложится в его руку. И опять он не нашелся, что предпринять, стоял столбом, наслаждаясь пьянящим кровь ощущением тепла, текущего из этой ее упругой округлости.

— Ну же, господин поручик, смелее! — умоляюще прошептала она. — Или вы желаете, чтоб я задохнулась совсем в этом панцире?

Он толком и не помнил, как освобождал ее от корсета, и пришел в себя лишь увидев прямо перед глазами ее сочные, мерно вздымавшиеся в такт выравнивающемуся дыханию груди. Какая-то сила толкнула его в спину — наклонившись, он коснулся их губами и ощутил упругость ее темных острых сосков.

Она ласково гладила его по голове, а он покрывал жаркими поцелуями ее груди, и в безотчетном порыве коснулся рукой ее мягкого податливого живота, погладил его, двинул ладонь ниже и наткнулся на какую-то гладкую и прохладную, словно лоснящуюся на ощупь преграду.

— М-м-м… — мягко упал сверху ее бархатный шепот, в интонации которого чувствовалась спокойная улыбка. — Это вам не в кавалерийскую атаку ходить, поручик. Это, мальчик мой, целое искусство нашей чисто женской фортификации… Такую крепость наскоком не взять!

Мягко оттолкнув его, она поднялась с дивана и, отступив на шаг, начала медленно и с томной улыбкой сдавать позицию за позицией.

Вот упала на пол юбка верхняя, а за ней последовала нижняя, обнажив голубые штанишки, поверх которых плотно облегал стройные бедра атласный пояс с черными подвязками, тянущимися к краям черных чулок. Вот уже чулки с легким шорохом счистились со стройных, ослепительно белых ножек и на них упал пояс… Она стояла перед поручиком в одних своих голубеньких штанишках, словно приглашая его самостоятельно одолеть это последнее укрепление, и он, опустившись перед ней на колени, потянул их вниз. Теперь он, преодолев первую оторопь и вполне овладев собой, уже не торопился.

Мягкая и тончайшая ткань медленно опускалась, обнажая живот с изящной пуговкой пупка, потом показался ровный край бархатного темного пушка.

Она слега расслабилась, чуть развела ноги, и он, скользнул нетерпеливой рукой по внутренней стороне бедра.

Она с легким смешком подтолкнула его в плечо. Он отшатнулся, поднялся в полный рост и впился губами в ее горячий влажный рот. Он слегка прикусила ему нижнюю губу и опять тихо рассмеялась. И опять он стоял столбом, давая простор ее проворным рукам, быстро освобождавшим его от мундира и потом вообще от всего, что на нем было. Она подалась вперед, плотно прижимаясь к нему, вминаясь бюстом в его крепкую грудь, ее маленькая рука скользнула по его животу, опустилась ниже, он ощутили касание ее тонких пальцев,

У поручика слегка закружилась голова. Он прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как ее губы чертят на его груди влажный прерывистый след, а сомкнутые в тугое кольцо пальцы тем временем снуют ритмичным челночком то вверх, то вниз, а теплая влага ее губ уже потихоньку струилась все ниже, текла по животу и наконец достигла свей цели, губы мягко распахнулись, а поручил, наслаждаясь прохладной влагой ее рта, стоял ни жив ни мертв и тупо смотрел на мерно раскачивающийся маятник своих огромных напольных часов, и чем дальше, тем больше казалось ему, что внутри его раскачивается точно такой же маятник, с той лишь разницей, что мерная поступь сбивается с ритма.

Имея за плечами скабрезную школу кадетского корпуса, где между воспитанниками велись, разумеется, разговоры о женщинах, причем самого откровенного свойства, Сергей Вениаминович был наслышан о так называемой французской любви, но, положа руку на сердце, как-то мало верилось ему в то, что приличная женщина способна на такое. Однако теперь это происходило — и не угаре воспаленных фантазий безусых юнцов, а наяву. А маятник внутри его ходит туда-сюда все быстрее и быстрее, и даже померещилось поручику, что сошедшие с ума часовые стрелки завертелись в золоченом кругу, замельтешили перед глазами, как спицы быстро катящегося колеса, и чем они быстрее вертелись, тем быстрее нарастали в нем сладкие судороги. Зарождаясь в отдаленных уголках его тела, они быстро скатывались в одну точку. Понимая, что он уже не в силах совладать с этим лавинно неудержимым буйством, он попытался было отклониться, но она, крепко ухватив обеими руками его бедра, не отпустила, и он взорвался наконец.

— Простите великодушно… Такой конфуз, — залившись жарким румянцем, выдавил он из себя.

— Ах ты, дурашка! — тихо рассмеялась она, и, распахнув губы опять подалась вперед, и очень скоро Сергей Вениаминович, ощутил, как внутри его начинают бродить уже знакомые ему энергии.

Она поднялась с колен, прижалась к нему, подвигала плечами, и ее мягкие груди заскользили по его груди. Она опустила ладони на его плечи, чуть надавила — он опустился на ковер, лег, вытянувшись в струнку.

Широко расставив ноги, она наступала на него. Он прикрыл глаза, решив питать воображение не зрением, но исключительно осязанием. Он чувствовал, как она опускается на колени, медлит, застыв над ним, а потом начинает опускаться. И скоро поручик совершенно утратил способность что-то соображать — ее тело ходуном ходило над ним, медленно и упорно разгоняя ход того маятника, что ходуном ходил внутри его, и вот когда уже освобождение было совсем близко, он вдруг ощутил вспышку острой боли — и вовсе не там, где ожидал… Боль полыхнула в голове — точно в ней разорвался фугас.

— А черт! Китайская ваза! — на излете сознания прохрипел он и больше уже ничего не видел и не слышал.

Очнулся он только в предрассветных сумерках. Лицо его было залито кровью. На ковре валялись осколки старинного фарфора. Из раны на лбу все еще сочилась кровь.

Он с трудом поднялся, сел на полу и уставился в массивный осколок китайской вазы. Поручик поймал себя на том, что не может оторвать взгляда от изображенного на нем пейзажа, дышащего предельным покоем… Акварельно жидкий голубоватый туман низко стелился над гладью залива, серпом срезанного в поросший курчавой зеленью холмистый берег, одинокая низкорослая сосенка вырастала на холке у каменистого утеса, словно встав на охрану царящего в пейзаже беззвучия.

Сергей Вениаминович перевел взгляд на бюро.

Кожаной папки с секретными документами, которую он оставил там в момент появления в кабинете с мадам Жаклин на руках, на месте не было.

— Так-то оно лучше, — прошептал он. — Однако вазу жалко. Но черт бы меня побрал совсем — что за женщина!

Спустя неделю, проведенную в госпитале, он с забинтованной головой предстал перед начальником картографического отдела полковником Кулагиным.

— Вы, поручик, отдаете себе отчет!. — брызгал слюной разъяренный полковник. — Секретные карты! План наступления! Да я вас — под трибунал!

Нисколько не обращая внимания на буйство Кулагина, Сергей Вениаминович уселся в кресло, достал из портсигара дешевую сигарету без фильтра марки «Прима», закурил — начальник просто потерял рад речи: полковник на дух не переносил запах дыма.

— Прекратите на меня орать, полковник, — устало заметил молодой офицер. — Я лишь формально служу под вашим началом. Да и звание у меня совсем иное. Ремизов, Павел Егорович, к вашим услугам, — коротко кивнул он и добавил: — Штабс-капитан контрразведки. Не удивляйтесь, милейший Иван Евграфович, в нашем департаменте люди быстро продвигаются по службе. А что до секретных карт с планом наступления… Они попали именно туда, куда должны были попасть. В германский генштаб.

— То есть как? — с трудом выдавил из себя Кулагин.

— А так. Эти планы — не более, чем дезинформация. Извините, полковник, но мы вынуждены были ввести вас в заблуждение. Год назад я прибыл под ваше начало в должности мелкой сошки. Это потому, что из вашего отдела мы засекли утечку секретных данных. Происходила она в салоне мадам Жаклин, где вертелось множество офицеров. Я был там принят и пользовался вниманием расположением хозяйки. Настолько, что она и решила выбрать меня для добывания плана наступления…

Ремизов усмехнулся, глубоко затянулся папиросой, выпустил струйку дыма.

— Актриса, истинная актриса! Как все разыграла! Сначала это мнимое попадание под лошадь. Потом амуры в моей гостиной… Отменно исполнено. Кстати, ее настоящее имя — Вероника фон Оксенбах. Да-да, один из лучших германских агентов, начиная с десятого года… Но тут она прокололась.

Он взглядом указал на карту военных действий.

— Немцы, благодаря похищенным у меня фальшивым картам, стянули свои дивизии гораздо южнее того участка фронта, где наши войска, как вы знаете, в этот момент уже прорвали жидкую оборону и крушат тылы противника.

Молодой штабс-капитан поморщился и дотронулся до забинтованного виска.

— Конечно, я рисковал головой… Но не жалею об этом, — он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и, слабо улыбаясь, тихо пробормотал: — Ах, что за женщина, доложу я вам, что за женщина!

9.

Я ткнул пальцев в клавишу Esc, текст растворился в сером поле монитора и на его месте развернулись панели Norton Kommander с перечнем файлов. Уже и на том спасибо, что поименовал их писака грамотно — text 02 и так далее. В конце списка висел какой-то небольшой по объему файлик vrez.

Конвертировав досовский текст из файла «02» в удобоваримый для Winword формат, я открыл файлик врезки.

По крыше нашей избушки шелестел дождь. Снизу доносились голоса — девушки от души выпивали и закусывали. Выщелкнув дискету из дисковода, я уставился на черный квадрат гибкого пластика с логотипом Verbatim.

— И что бы это все могло означать, а, Сергей Вениаминович?

Диск промолчал.

— И с кем это ты тут общаешься?

Фро возникла за моей спиной как всегда неожиданно — равно как и тот, кто огрел меня китайской вазой по затылку, она ступала бесшумно и мягко, как кошка, крадущаяся за мышью или зазевавшимся воробьем. Фро присела на стульчик справа от компьютерного стола, закинула ногу на ногу и склонила голову к плечу. Взгляд у нее был ясный, несмотря на приличную дозу выпитого «Амаретто».

— Илюшок, ты был у Абросимова? — Я кивнул, Фро подалась вперед, заглядывая мне в глаза. — Ну?

— Да все нормально, успокойся, — я кивком указал на дискету. — Вот. Оставил новые тексты на столе. Здесь пять штук. На двух других дисках еще десять. То есть наш писака наваял целый циклцикл новелл в духе беллетристики прошлых эпох. Ну, ты ж понимаешь. Такое творческое напряжение… Устал. Сидит, наверное, где-нибудь на даче, отходит.

— У него нет дачи, — покачала головой Фро.

— Ну, у друзей на даче.

— У него нет друзей.

— Ну, значит, просто куда-нибудь свалил. Куда глаза глядят. Отдохнет, явится. Никуда не денется. Не переживай.

— Тексты как всегда? Стоящие?

— О, да. Я успел посмотреть только один из новых. Он про Первую мировую войну. В нем есть, правда, легкое ощущение вторичности. Некий перепев все того же Алексея Толстого.

— «Элеонора»? — со знанием дела осведомилась Фро и вставила в рот сигарету. — Это которая занималась любовью с конем?

— Элеонора — та вроде бы с медведем. Нет, тут другое. Был у советского графа такой рассказик про перепих в поезде. Там одна барышня-шпионка довела мужика до белого каления, а потом сунула его дымящийся от напряжения причиндал в одеколон. Он и вырубился. А она притырила у него какие-то важные документы.

Фро кивнула, прикурила, отошла к окну. Коротко затягиваясь, она выдыхала дым в щель приоткрытого окна и смотрела на дождь. Ее хрупкие детские лопатки рельефно очерчивались под тонким черным свитером — что-то в их рисунке было настолько же трогательное, насколько и беспомощное. Я едва удержался от того, чтобы встать, подойти, нежно обнять эту походящую на горюющего ребенка женщину, ласково погладить по головке, обогреть и пожалеть.

И правильно сделал, что удержался. Потому что в таком случае я бы и сам размяк, и выложил бы все, чему был свидетелем в доме писаки.

— Что? — спросила, не оборачиваясь Фро. — Ты что-то сказал?

— Нет.

На самом деле сказать мне хотелось. Хотя бы о том, что писака, конечно, волен поселять в своих идиотских, растворенных в реалиях прошлых эпох, текстах самого себя и даже называться собственными именем. Кстати, автопортрет свой он прописал в истории про штабс-капитана разведки очень толково и достаточно жестко: на его месте я бы не стал упоминать про нелепую чаплинскую походку и сутулость. Равно как он волен в точности воссоздавать интерьер своего кабинета, расставляя строго по своим местам и купеческий диван, и напольные часы, и старорежимное бюро, и китайскую вазу и все прочие предметы, и заострять внимание на занятном подборе книжиц, разбредающихся по полкам стеллажа… В то, что штабс-капитан любил почитывать на досуге Мережковского и Марка Алданова, я еще готов поверить, но что касается Трифонова и Шукшина на книжной полке царского офицера, то тут, нашего Остапа, как говорится, понесло. Равно как и увлажнение обморочно холодных висков мадам Жаклин минералкой «Аква Минерале».

Абросимов, конечно, имел полное право населять свои рассказики знакомыми предметами и лицами, вроде своего собственного, но эти растворенные в сумраке прошлых времен текстики как-то странно отливались в дне сегодняшнем — китайской вазой я получил по кумполу не понарошку, а вполне реально.

Глава третья. Пурпурная тетрадь

1.

Взгляд шел снизу вверх очень медленно — вслед за движением налитых тяжестью верхних век — и потому я не сразу сообразил, что, собственно, я вижу на стене, напротив которой располагалась обширная Алкина койка. Покинув вчера редакцию после выпивона в честь моей зарплаты, мы в точности повторили маршрут, проделанный нами месяц назад после пьянки по случаю проводов Нины Сабаневич в декретный отпуск. Выпивали мы тогда, помнится, долго, упорно и мужественно, и к тому моменту, когда сквозь окна дома с мезонином потек рыжеватый свет медленно густевших сумерек, перешли ту пограничную черту, за которой благоразумию делать нечего. Потому я нисколько не удивился, что и на финише той душевной попойки Алка попросила меня проводить ее до дома. В этом был смысл — на ногах она держалась нетвердо. Впрочем, я тоже и плохо помнил наш путь — расшатанный вагон полночного метро, Лефортово, холодные голубые змеи трамвайных путей, какой-то типично прусской наружности и выправки дом, серый, долговязый, с высокими стрельчатыми окнами лестничной клетки, стершимися мраморными ступенями и коваными перилами, третий этаж, квартира направо.

Словом, то сентябрьское утро было почти точной копией утра нынешнего, октябрьского, с той лишь разницей, что тогда стена напротив койки была пустой, теперь же в ней темнел некий плоский предмет, помещенный в узкую темную раму — по нему-то и восходил снизу вверх мой тяжелый с похмелья взгляд.

— Господи… Что это? — тихо спросил я и покосился на Алку, которая была распластана рядом поверх смятого одеяла и признаков жизни не подавала.

Я перевел взгляд на стену, приказав ему еще раз проделать путь снизу вверх.

В поле зрения возникла рыжеватая каменистая насыпь, из которой вырастал темный смолистый деревянный столб; двигаясь вверх, взгляд уперся в скрещенные ступни, кровоточащие в том месте, где их пробивал здоровенный гвоздь; некоторое время я пристально рассматривал худые изможденные лодыжки и колени, на которые ниспадал рваный край опоясывающего чресла рубища, потом двинул взгляд выше, к впалому животу, по которому вяло струилась из ран темная кровь, к щуплой груди, к раскинутым крестом рукам с вывернутыми наизнанку ладонями — шатким с похмелья умом я понимал, что в этому сумрачный утренний час взгляд мой погружен в хрестоматийный сюжет распятия Создателя, однако, вся штука в том, что у Иисуса отсутствовала голова.

Вместо Создателя на меня в упор взирал диснеевский Микки Маус. Месяц назад этого кощунственного постера в алкиной опочивальне еще не было. Я опять покосился направо. Алка по-прежнему лежала на животе, вывернув бледное лицо в мою сторону; уголок ее бледного, чуть распущенного рта и край подбородка был стянут глянцевым штрихом слюны.

К болтовне яйцеголовой публики о кошмарной упадке нравов на рубеже тысячелетий я относился с известной долей юмора, однако патологическое какое-то — если не сказать клиническое — безбожие Алки меня частенько ставило в тупик; глядя на кощунственный постер, размещенный, конечно же, с умыслом прямо напротив ложа греховной любви, я признавался себе, что это как раз тот случай.

В расхожую средневековую догму, согласно которой женщина является вместилищем греха, Алка в принципе не вписывалась; ну разве что ей случалось впадать в худший из грехов — уныние; случалось с ней такое не часто, но случалось; я во всяком случае всего раз был свидетелем того мутного тяжелого транса, в который она погрузилась недели две назад, когда не вышла на работу, и Фро попросила меня навестить ее: Илюшок, ты только поделикатней с ней, просто спокойно поговори о чем-нибудь постороннем, а еще лучше просто побудь с ней и помолчи.

Напутствуя меня, Фро напоследок прояснила ситуацию: эти Алкины провалы в состояние полнейшей физической и настроенческой анемии связаны с младшим ее братцем Васечкой; родители их погибли уже сравнительно давно в автомобильной катастрофе, Алка стала младшему братишке кем-то вроде матери, впрочем, как видно, мать из нее была не самая лучшая, потому что этот тинейджер с глуповатым лицом, с вечно перекошенным в вульгарной ухмылке ртом и злым блеском в пустых глупых глазах уже лет в двенадцать ухитрился загреметь в ментовскую по пьянке. Закидоны братишки, которому теперь уже сравнялось 16 лет, Алка переживала тяжело — последний транс длился дня три. Фро к ее чести, смотрела на Алкины прогулы сквозь пальцы.

— Ты был у Абросимова? — пробормотала Алка, еще пребывая, как мне показалось, в путах какого-то сновидения.

— Был…

К числу талантов этой безбожницы я бы отнес удивительную способность почти не мучиться от похмелья — она вскочила, и встала на колени меж моих широким циркулем раскиданных ног.

Врать Алке я смысла не видел, потому рассказал ей все.

Про незапертую дверь квартиры.

Про разбитую машину писаки.

Про выстрел, проделавший аккуратную дырочку в кухонном стекле.

Про явление мордоворота на «Гелендвагене».

Про окровавленные тряпки в тазу для грязного белья.

Про покушение на мою жизнь.

Финал моего рассказа застал ее на краю кровати. Сидя спиной ко мне, она тянулась за валявшимися на полу трусиками. Трусики выскользнули из ее пальцев в том момент, когда я завершил свой короткий отчет.

— Господи… — тихо выдохнула Алка. — Значит, Фро была права.

— В чем?

— Ну, в предчувствиях… Мы с ней говорили. Ей позавчера примерещилось, что Абросимова убили. — она помолчала. — А пулю на кухне ты нашел?

Я встал на колени, подполз к Алке, сел рядом и обнял ее.

— Ал, Ал… Ну какая пуля? Начать с того, что я ее не искал. У меня, знаешь ли, после удара по кумполу было не то настроение, чтобы производить в его доме обыск. И потом… Как ты себе это представляешь?

— Что?

— Ну что… Кто-то стреляет в Абросимова из окна противоположного дома, предположим… — я сделал пауза, Алка медленно кивнула. — Стреляет и вышибает ему мозги… — Рукой я уловил, как плечико ее дернулось. — Потом этот снайпер приходит к Абросимову домой… Тщательно моет кухню, отскребая пол от мозгов…

— Кончай, — спазматически икнула Алка. — А то меня сейчас вывернет.

— Хорошо. Этот киллер, значит, взваливает бездыханное тело писаки себе на плечо, выходит во двор, доходит до метро, едет с этой кровоточащей поклажей на плече до Щукино, а потом выкидывает труп в Москву-реку… Так что ли?

— М-да… — неопределенно отозвалась Алка.

— Да, — кивнул я и поцеловал ее в висок. — Это сомнительная версия. Но есть и другие.

Алка резким движением сбросила с плеча мою руку, встала, подобрала трусики, и, исполнив знакомое уже мне змеиное телодвижение, быстро натянула их. Резко повернувшись, она уперла руки в боки и деловым тоном поинтересовалась:

— А конкретней?

— Итак, первая версия, — начал я.

Эта гипотеза была привязана к старенькому Жигулю Абросимова с разбитой мордой. Он попал в аварию, это ясно. Если он протаранил на своих дряхлых «Жигулях» такого же качества рыдван — это еще ничего. Но если это была солидная машина, у писаки могли возникнуть серьезные проблемы. Причем прямо на дороге. Публика за рулем лимузинов у нас ездит чисто конкретная, потому возит в багажниках бейсбольные биты.

— Это первый вариант, — закончил я. — Теперь второй.

— Да, — мрачно кивнула Алка, надевая лифчик, и завела руки за спину, чтобы застегнуть его. — Выстрел по кухонному окну.

Я кивнул. Да. Эта версия, впрочем, выглядела не слишком определенно. Либо писака в самом деле попал в перекрестие прицела неведомого снайпера, но тот почему-то промахнулся. Либо аккуратная дырочка в кухонном стекле была результатом акции устрашения, более чем красноречивым намеком… Однако намеком — на что?

— Третье. Амбал на «Гелендвагене». Когда мы пересеклись с ним во дворе, настроен он был очень решительно. И шел он в квартиру Абросимова. Учитывая выдающиеся физические кондиции этого циклопа, свернуть Абросимову шею он мог одним легким кистевым движением.

Алка натянула свою вторую кожу — на этот раз в ее роли выступили черные кожаные брюки, сидевшие, как всегда плотно, как влитые и, выгнув спину, обратила взгляд через плечо к зеркалу туалетного трельяжа, проверяя, насколько эффектно тонкая кожа подчеркивает формы ее выдающегося зада.

— Квартирная кража? — спросила она, обращаясь к своей попе.

— Не думаю.

В самом деле, из дома как будто ничего не пропало. Конверт с гонораром валялся в верхнем ящике стола, сверху, на самом виду. Да ни один домушник — если он конечно не был слеп на оба глаза — это конверт без внимания не оставил был.

— Хотя… — с сомнением протянул я.

— Вот-вот, — согласилась Алка. — Кто-то тебя все-таки огрел вазой по темечку… — Она натянула на себя сиреневый свитерок в пышным растянутым воротом и поморщилась. — Илюшок… Придется все рассказать Фро.

2.

«Деньги сами по себе счастья не приносят. Но очень успокаивают!»

Что верно, то верно — я сразу, еще в момент первого появления в редакции обратил внимание на этот плакат, выполненный Твигги на глянцевом листе фотопробы: белое поле, в котором кровоточит не слишком крупный красный шрифт, скромно и со вкусом. Общением с этой народной мудростью я привык начинать рабочий день, поскольку вставленный в рамку плакат висел на стене слева от моего рабочего стола.

— А где Фро? — зевнул я. — У нас вроде на одиннадцать планерка назначена.

От обсуждения этой проблемы меня отвлек телефонный звонок. Я выслушал собеседника и, прикрыв трубку ладонью, громко произнес:

— Девушки! Тут спрашивают… Что такое куннилингус?

Алка оторвалась от работы над простынкой и тупо глянула на меня.

— Илюшок… Ты чего?

Недоумение ее объяснялось тем, что я как редактор уже сотню раз сталкивался с толкованием этого термина в наших текстах, причем, во всех его живописных подробностях.

— Это, Илюшок, такая мулька… — отечески тоном пояснила Твигги и принялась в типичных для нее грубоватых выражениях описывать мехинику процесса.

Я со вздохом облегчения кивнул и передал Твигги трубку.

— Ну, раз ты так все хорошо знаешь про это дело… Вот и объясни это Софье Андреевне. Она завопросила это словцо в корректуре.

Возникла напряженная пауза.

Софья Андреевна была нашим новым корректором. Милейшая женщина лет семидесяти, всю свою жизнь проработавшая в крупном издательстве, выпускавшем современную прозу. Ее имя стояло в выходных данных книг Астафьева, Абрамова, Трифонова, Юрия Козакова, Анатолия Кима, Шукшина, Битова, Искандера, Юрия Лихоносова, Василия Белова, Нагибина, Тендрякова и многих других почтенных авторов. Этой осенью ее — как глубокую пенсионерку — сократили, точнее, просто выкинули на улицу, и она нашла работу у нас. Всякий раз, слыша в трубке ее тихий голос, я испытывал муки совести, потому что очень живо себе представлял, как эта интеллигентейшая бабулька сидит за рабочим столом с кипой корректорских распечаток и ломает слезящиеся от горя и тоски глаза о наши тексты.