Тварь печальная. Роман

Посетителей в ранний час было мало. Внимание Ивана Францевича привлекла странная пара, сидевшая за столиком наискосок от него, у высокого окна: мужчина и молодая женщина.

Мужчине было лет сорок на вид, у него было неестественно бледное, меловое лицо с запавшими воспаленными глазами, размашистый жест уже изрядно подвыпившего кутилы, и оттого не понятно было, что делает в его сомнительном обществе девушка, при взгляде на которую у Зельцера екнуло сердце.

Она была молода, свежа и просто обворожительная в своем простом сером холстинковом платье, его строгий фасон не в состоянии был стушевать изящных форм ее тонкого стана, плавные линии которого вдруг начали странным образом волновать воображение Ивана Францевича…

Настолько волновать, что он сконфузился, густо покраснел, ощутив, как мошонка начинает наливаться теплой тяжестью, — ничего похожего с ним в жизни не случалось, а уж тем более, при всем честном народе, да в публичном месте. Стараясь подавить в себе внезапный прилив этого волнения — казалось, от публики его конфуз не ускользнул! — он переменил позу, расплел ноги, но, прежде чем, отвернуться, украдкою бросил еще один быстрый взгляд на девушку.

В ее красивом, породистом лице стояло выражение муки — она то и дело растерянно оглядывалась по сторонам и неожиданно встретилась с Зельцером взглядом, в котором тот прочел мольбу о помощи.

В этот момент бледнолицый спутник девушки с силой дернул ее за руку, понуждая отвернуться, окатил Зельцера раскаленным обжигающим взглядом, подался вперед, что-то энергично начал втолковывать своей спутнице, а напоследок отослал в сторону Ивана Францевича резкий кистевой жест, напоминавший тот, каким разморенный на солнцепеке дачник отгоняет надоедливую муху.

Ну, это было уж слишком, хамство чистой воды.

Чувствуя, как кровь закипает в жилах, Иван Францевич, не спеша, но с видом крайне решительным, поднялся, едва не опрокинув стул, расправил широкие плечи, выдернул из-за ворота салфетку, скомкал ее, швырнул на стол, развернулся на каблуках и решительной походкой направился в другой конец ресторанной залы.

Эта жестикуляционная перебранка от внимания редких посетителей не ускользнула, тонкое клацанье серебряных приборов притухло, в зале воцарилась напряженная тишина, в которой гулко отзывалось тупое туканье каблуков Ивана Францевича о мрамор пола.

По мере того, как он приближался к странной паре, в поведении бледнолицего господина начали замечаться перемены: он отцепил руку от локтя свой очаровательной спутницы, напряженно выпрямился на стуле и так застыл, покусывая уголок бескровного рта в ожидании того, как будут развиваться события. Потом как-то разом и вдруг сник, ссутулился и увел взгляд в сторону.

Приблизившись к столику, Иван Францевич, поправил узел галстука, сложил руки на груди и, почти не разжимая губ, угрожающе четко отчеканил:

— Милостивый государь! Извольте немедля же прекратить!

Бледнолицый бросил на него угрюмый взгляд изподлобья и принялся теребить в тонких и нервных, мелко подрагивающих пальцах, край салфетки. Зельцер обошел столик, коротко кивнул девушке и, изменив тон, участливо произнес:

— Сударыня, вам неприятно общество этого типа?

Она робко глянула на Зельцера, повела хрупким плечиком и испустила вздох облегчения.

— В таком случае, сударыня, позвольте вас проводить.

В ее темных глазах вспыхнул и тут же потух тусклый огонек, она трогательно потупилась и кивнула утвердительно.

Ее спутник, смерив расшатанным от выпитого взглядом статную фигуру молодого человека, видимо расценил свои шансы в этой ссоре ничтожными и как-то разом поник, опустив плечи и тупо уставился в пустую тарелку.

Зельцер взялся за спинку ее стула, чуть сдвигая его назад и помогая девушке подняться. Секунду она стояла, глядя в пол, потом подняла на Зельцера исполненный искренней благодарности взгляд. Он согнул левую руку в локте, дожидаясь пока ее узкая маленькая ладонь не юркнет в изгиб руку. Помедлив, она не вполне уверенно отозвалась на его приглашение, и он сквозь плотную ткань пиджачного рукава и тонкий батист сорочки почувствовал тепло ее поразительно уютной ладони.

Она жила в доходном доме неподалеку от Никитских ворот, и в конце их неспешной прогулки по бульвару он уже знал ее историю.

Ее звали Нина, она консерваторка, дает уроки музыки детям зажиточных обитателей Замоскворечья, иных средств существования пока нет, и она целиком от своих нанимателей зависит…

— Тот наглец из ресторана — один из них?

Она зябко поежилась, словно окаченная внезапным ознобом и скорбно кивнула: да, причем, самый навязчивый, не дает проходу: встретил случайно на Арбате, потянул с собой в ресторан — иначе, мол, откажу от места. Пришлось пойти.

— Остальное вы видели.

Она опять поежилась, как будто воспоминание о неприятной сцене в ресторане отзывалось в ней накатом судорожной дрожи, плотнее подхватила Крица под руку, и он локтем ощутил плотную округлость ее груди.

Иван Францевич отнес ее порывистый жест на счет того нервного напряжения, в котором она все это время пребывала, еще не вполне оправившись от пережитого, и потому сделал деликатную попытку чуть отстраниться — не слишком впрочем ловкую, локоть еще плотнее вмялся в упругую плоть, покачнув ее и чуть сдвинув в сторону, и что-то в этом прикосновении к тому запретному рельефу, который так волнующе был очерчен тонкой шерстяной тканью ее пальто было такое, что жаркий румянец сызнова, как совсем недавно в ресторане, полыхнул в его щеках.

А она, как будто и не заметила его неловкости, не сбилась с шага, по-прежнему плотно прижимаясь в нему, а он, расслабившись, просто отдался тому восхитительно волнующему ощущению, какое возникало в руке и заставляло кровь быстрей нестись по жилам.

— Да чем же мне вас отблагодарить? — чуть подавшись вперед, Нина заглянула ему в лицо. — Ах, как холодно, Господи… И что за ветер такой сегодня? Прямо ледяной. Похоже, я простыла.

Не мудрено, отметил про себя Зельцер. Ветер и в самом деле плотным ледяным потоком катил в ложе Большой Никитской, без жалости трепал голые кроны старых лип на бульваре, завывал где-то высоко, у самых крестов желтой торжественной церкви — Иван Францевич инстинктивно подставил ему спину, загораживая Нину от свирепых нахлестов этого ледяного вихря.

Она плотнее прижалась к нему, под тканью ее пальто так отчетливо ощущались тугие формы ее вдруг напрягшегося тела, что в глазах у молодого человека слегка помутилось, и лишь немного придя в себя, он догадался, что она, отвернув лицо в сторону, глядит в сторону Большой Никитской, в далеком устье которой тревожно чернели первые пресненские кварталы.

В темном бархате ее глаз обозначился какой-то прохладный стальной блеск, а от шепота вдруг повеяло странным холодом:

— Грядет…

— Что, Нина? — участливо осведомился он.

Она вздрогнула, тряхнула головой, словно прогоняя неведомое наваждение, так вдруг, невзначай накатившее на нее, и с виноватым видом улыбнулась:

— Ах, нет ничего… — грея дыханием зазябшую ладошку, она беспомощно глянула на Крица снизу вверх и шепотом повторила: — Чем же мне вас отблагодарить? Разве горячим чаем? Вот он, мой дом, мы уже пришли.

Не без волнения заходил в квартиру Нины Иван Францевич — он впервые оказался в доме одинокой женщины вот так, невзначай, не ожидая услышать еще из прихожей приглушенный гул голосов, доносящихся из столовой, где рассаживались вкруг стола с самоваром по центру званые на чай гости. С визитами в чужих домах бывать ему, конечно же, приходилось, но не слишком часто — на престольные праздники, или же по тому редкому оржественному случаю, когда кто-то из сотрудников банка отмечал день ангела, или, скажем, звал на крестины детей. И потому теперь он испытывал чувство мучительной неловкости, не зная, куда подевать руки, и с неудовольствием отметил, что мелко подрагивают его пальцы в тот момент, когда он помогал Нине снять пальто.

— Да вы не стесняйтесь, прошу вас, — трогательно улыбнулась хозяйка, расправляя плечи и чуть отводя согнутые в локтях руки назад, отчего крепкие груди ее на мгновение еще рельефнее обрисовались под плотно облегающим юное тело платьем, застегнутом на все пуговки. — Давайте мы с вами — по-простому, без церемоний, а? Проходите, сделайте одолжение.

Испустив вздох облегчения — без церемоний, как это славно! — Иван Францевич, скинул свое пальто с бобровым воротником, устроил его на пустой вешалке по соседству со скромным пальтишком Нины, заглянул в высокое зеркало, стоящее по соседству с вешалкой, нашел, что галстучный узел чуть сбился на сторону, а ледяной ветер улицы привел в некоторый беспорядок волосы на висках. Поправив эти огрехи внешности, он двинулся вперед в направлении мутноватого пятна света, проникавшего в сумрак коридора со стороны распахнутой двери, возле которой дожидалась его Нина, пригласительно простирая руку в сторону круглого стола, над которым нависала обширная полусфера зеленого абажура с мягкой бахромой по краю. Свободной от жеста рукой она обмахивала лицо.

— Ах, как душно у меня! — прикрыв глаза, произнесла она. — В другой раз не следует так топить печку перед выходом…

Никакой духоты Иван Францевич, положа руку на сердце, в этой просто и даже бедновато обставленной тесной гостиной не ощутил — угольная печь в пасторальных изразцах, представлявших какие-то европейские, голландские, скорее всего, пейзажи, и в самом деле дышала приглушенным теплом из своего угла, справа от входа, однако бритвенно острый сквозняк, летящий из щелки над неплотно прилегавшей к оконному проему рамы, делал свое коварное дело — в гостиной было скорее прохладно! — однако замечание хозяйки пролетело мимо ушей Зельцера, уголком глаза следящего за тем, как тонкие пальчики девушки расстегивают верхнюю пуговку стоячего воротничка, потом еще одну, и еще.

Она энергично встряхнула рукой ворот, и в распахе его на мгновение проявились: восхитительная белизна ее стройной шеи, тонкие уключины ключиц и так трогательно темнеющая в вершине груди впадинка… Иван Францевич поспешил отвести глаза в сторону, потому что сызнова ощутил предательскую тяжесть в мошонке — этот невольный наплыв возбуждения грозил явственно проявиться под тканью плотно сидящих на чреслах брюк.

— Вы тут устраивайтесь, а я сейчас. Только самовар поставлю.

Коротко кивнув, она удалилась, а Зельцер шумно и с чувством облегчения выдохнул, промокнул платком окатившийся прохладной испариной лоб и присев на стул, обвел взглядом комнату, в обстановке которой — книжный шкаф с парой мутноватых застекленных окошек в дверках, низкий буфет, черный кожаный диван с круглыми валиками по левой стене, стол под простой полотняной скатертью да четыре стула — угадывалось та скромность и незамысловатая опрятность, которой дышит жилище человека, пребывающего в состоянии честной бедности.

И даже он находил в этой скромности нечто умилительное, трогательно уютное — особенно вслед за тем, как на столе возник маленький медный самовар, а пространство комнаты накрыл покойный, быстро затухающий по углам зеленоватый свет от абажура — и до чего же был ароматен и сладок тот чай, что умело заваривала радушная хозяйка бедного дома, все сокрушавшаяся, что поданные к столу баранки успели подсохнуть и сделаться чуть ли не каменными: ах, не обессудьте, больше мне вам попотчевать нечем… А, впрочем, есть еще вишневая наливка, ее тетя прислала из деревни, у нее крохотное именьице в Тверской губернии.

— Да полно вам, Нина! — успокоил ее Зельцер. — Сами же говорили, давайте обойдемся без церемоний.

Наливка отливала в хрустальной рюмке густым рубиновым оттенком — сделав пару глотков, Зельцер отметил, что тетя, как видно, знала толк в настаивании по каким-то стародавним прабабушкиным рецептам такого рода домашних напитков: после второй рюмки Иван Францевич почувствовал, что наливка ударила в голову, отозвавшись приятным теплом в крови, легкой туманной мутью, поплывшей перед глазами, и какой-то общей расслабленностью. Оно и неплохо, потому что скованность куда-то ушла, схлынула, а между ними, сидящими друг напротив друга под зеленым абажуром, возникла то таинство простоты и естественности, какое свойственно мирной беседе двух давно знакомых людей.

Откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, Зельцер наслаждался тем ощущением тепла и покоя, что вселяло в его взгляд изрядную долю смелости — во всяком случае он уже не отвел глаза в ответ на то, что Нина, опять встряхнув распахнутый ворот платья, сославшись на духоту, расстегнула еще одну пуговку, и Иван Францевич теперь уже не украдкой мог рассмотреть, как упруго округляются холмики ее крепких грудей, приподнятые тугим лифом. Однако же усилием воли он все-таки преодолел инстинктивный порыв протянуть руку и коснутся пальцами это восхитительно сочной плоти, особенно же — вот этой темной ложбинки меж плотно сомкнутыми грудями, в которой хоронился простенький нательный ее крестик.

С четвертой рюмкой пьянящей наливки он уже и вовсе перестал прислушиваться к тем намекам здравого смысла, что призывали человека приличного и благовоспитанного держать себя в узде, и чуть ли в открытую любовался крутыми формами ее грудей, наитием угадывая и в хозяйке скромного дома похожее настроение, болтал без умолку, рассказывая о себе, о перипетиях своей банковской карьеры, которая и в самом деле складывалась блестяще, да, в этом шельма Дуганов, конечно, прав.

— Так вы, выходит, банкир? — с не вполне определенной интонацией то ли удивления, то ли сожаления, протянула Нина, и пышные ее ресницы дрогнули, плавно опустились и опять вспорхнули, обнажив восхитительную влажность ее темных глаз.

— Да ну, что вы, Нина, какой банкир! Просто не самый последний человек в банке, — пожал плечами Иван Францевич, не замечая того, что язык его начал слегка заплетаться: тетушкина наливка, смешавшись с выпитой в ресторане шустовской, тупо и мутно ударила в голову.

«Уж не подсыпала ли тетушка в наливку клофелина?» — с тревогой подумал Иван Францевич; о клофелинщицах он был наслышан, читал на днях статью в одной из московских газетенок, кажется, «Московском комсомольце», где репортер подробно описывал, как эти девушки, опоив доверчивых мужиков отравой, обчищают их дочиста, включая всю наличность в портмоне и даже пластиковые банковские карточки Viza; однако бросив взгляд на Нину, тут же о своих тревогах и забыл, потому опрокинул еще одну рюмку, и словно сквозь слой мутноватой речной воды видел Нину, грациозно поднимающуюся со своего места, видел, как она низко наклоняется, потянувшись за стоящим на краю стола графином, однако рука ее виснет отчего-то в воздухе, переворачивается узкой ладошкой вверх, и спелые груди едва не выпадают в распах расстегнутого платья, придержанные тугим краем отороченного простеньким кружевом лифа.

В этой ее исполненной грации позе — казалось, она в своем странном полу жесте на мгновение впала в глубокую задумчивость, не зная, что предпринять — было что-то настолько волнующее, что Иван Францевич уж более не противился тому мощно накатывающему на него вожделению, природу которого он, будучи человеком взрослым, конечно же знал.

Однако знание это было растворено в том взбалмошном времени, когда он, выпущенный с отличием из гимназии, подвязался по первости мелким клерком в одной средней руки кредитной конторе в ожидании приличествующего своим коммерческим талантам места, а потом, получив, наконец, достойное назначение и быстро пойдя в гору с оттенком неловкости и даже брезгливости вспоминал те визиты в сомнительное заведение, располагавшееся в одном из помпезных домов в Костянском переулке, которые он совершал время от времени в компании ровесников и таких же, как он, мелких сошек — там был салон с барышнями не самого последнего разбора и номера на втором этаже в одном из домов, который соседствовал с редакцией «Литературной газеты».

Что ж, с кем из молодых, Господи помилуй и прости, такого не бывало! Кому не приходилось шумной гурьбой вваливаться в салон, и отпуская в меру скабрезные шуточки, рассаживаться по обтянутым вытершимся пурпурным бархатом канапе, расставленным в круглой зале с притененными нишами, громким голосом требовать у грузной, с оплывшим стеариновым лицом mesdamе, распоряжающейся в заведении, дешевого приторного ликеру, пить, курить папиросы, угощая густо напудренных женщин с лицами изможденных сельских кляч, бренчать что-то веселенькое на расстроенном фортепиано, напиваться, быстро дуреть в дымном чаду, а потом на заплетающихся ногах шествовать вслед за барышней в номера… И просыпаться наутро с малиновым звоном в тяжелой голове, на мятых несвежих простынях, в тяжелом густом поту, находить подле себя разметавшуюся на перинах женщину, невыносимо вульгарную, с изношенным рыхлым телом и ужасаться тому, что с вечера, в мутной пьяной одури, ты — возможно, кто знает? — был с этой продажной женщиною близок.

Словом, кое какой опыт такого свойства Иван Францевич имел, однако теперь он ничего путного ему не подсказывал, и потому он просто сидел, опираясь локтем на край стола, наблюдая за хозяйкой, которая, преодолев свое секундное замешательство, выпрямилась, плавно покачивая бедрами, обошла стол, встала у него за спиной и опустила руки ему на плечи.

Он успел услышать ее теплое дыхание, а в следующее мгновение висок его тронуло ощущение мягкого ожога — она прикоснулась к нему губами… Он опустил руку на ее упругую талию, погладил бедро, притянул ее к себе — она поддались его намеку, опустилась ему на колени, и Ивану Францевичу почудилось, что он ненароком ввалился в дымную банную парную, едва не задохнувшись от вдруг накатившего жара.

Этот жар окатывал его со всех сторон, им, казалось, густо дышали ее мягкое округлые ягодицы, спелую плотность которых он чувствовал коленями, ее тугие груди, по которым блуждала одна его рука, тогда как другая, соскользнув с бедра, поглаживала ее плоский живот, так восхитительно припухавший внизу мягким податливым бугорком. Этот жар испаряли и ее нежные губы, мягко касающиеся полыхающего лица молодого человека, и ее руки, ослабляющие галстук, а потом проникающие под сорочку.

— Хм-м-м, какой же вы, однако… — прожурчал над его ухом ее колокольчиковый голос, и последние отблески ясного сознания потухли в его воспаленной голове, потому что вслед за каким-то ее легким движением он ощутил коленями упругое давление ее сильных грудей, а там где рвалась вверх его крепкая мужская сила, уже мягко блуждали ее ласковые руки, освобождавшие ее от узды тесных брюк — она соскользнула с него и теперь стояла на коленях, помогая ему избавиться от одежды.

— Ой! — испуганно придавила она ладошкой возглас изумления, оседая себе на пятки и хлопая пышными ресницами так, будто старалась сморгнуть впечатление от взгляда, направленного к низу его живота.

Опустив голову, он тоже увидел то, что открывалось ее взгляду, и сделал робкую попытку прикрыться, но она ласковым жестом отвела его руку, и теплое касание ее тонкой ладошки окончательно помутило его рассудок.

Уже весь во власти какого-то необузданного инстинкта, он ринулся к Нине, придавливая ее к полу, его дрожащие пальцы путались в каких-то потайных застежках, пуговках, петельках и крючочках, все никак не находя пути к вожделенной цели, и когда он начал изнемогать в борьбе с этими секретами ее одежды и белья, она вдруг тихо рассмеялась:

— Ах, какой же ты неловкий… Женщина это ведь что ваш банк, ее сокровища под охраной, и хранятся они за надежными замками, их вот так с налету не возьмешь…

Она проворно выскользнула из-под него, и в ее глазах вдруг замерцал какой-то лукавый озорной блеск.

— А что, это мысль! А ну как, мой милый друг, нам с тобой сейчас сыграть в эту игру — ну будто в фанты! — она порывисто вскочила на ноги и сахарно рассмеялась. — Возьми мои сокровища! Хотя — предупреждаю — это не проще, чем проникнуть в сейфы твоего банка… Что там у вас? — задумчиво наморщила она носик. — Сигнализация… Охрана… Еще что-то…

Ее азарт мгновенно передался и ему. Вскочив на ноги, он притянул Нину к себе, горячо зашептал ей на ухо:

— Ага, попалась… Сейчас. Сигнализация, говоришь? Да, швейцарская система Шлиренцауэра. Штука мудреная, но мы ее обойдем!

— Как? — томно прошептала она, упираясь руками в его грудь.

— А вот так… — он нашептал ей на ухо первое, что вдруг на ум пришло, а пришло именно то, что он, неплохо разбираясь в сигнализационных системах, знал.

— Есть! — улыбнулась она.

Иван Францевич почувствовал, как его шепоты отзываются в ней той призывной расслабленностью, которая, наконец, позволила ему обнажить ее восхитительно белое тело и наконец, увидеть его: высокие груди с напряженными розовыми вздутиями вокруг острых сосков, крепкие бедра, красивые сильные ноги, бугорок сумрака внизу живота, к которому вдруг непроизвольно потянулась рука и недоуменно отпрянула, ощутив жесткость этого ворса, казавшегося на взгляд таким мягким и бархатистым.

— Х-м, так вы уже и на попятный? — томно выдохнула она ему в лицо, ловя его руку и удерживая ее там, куда она слепо направилась.

Нина чуть расставила ноги, открывая его пальцам путь, но в тот момент, когда они коснулись ее бедра, она вдруг напряглась, плотно свела ноги, поймав его руку в жаркий капкан.

— Вы разве забыли про сокровища? Но путь к ним лежит через мудреный шифр…

Из глубин помутившегося сознания выплыли комбинации цифр, давно затвержденные в памяти, — в ответ на его шепоты она начала оседать на пол, а он нависал над ней, плавно раздвигал в стороны ее красивые ноги, меж которыми зиял теплый и манящий сумрак, она задышала часто-часто, опустила ресницы и прошептала:

— Ну вот, ты отворил все запоры, теперь — бери…

И он толком не понял, что произошло: она резко подалась ему навстречу, ее ноги взлетели вверх, и согнувшись в коленях, сплелись ступнями за спиной — все случилось настолько быстро, что он, толком не уловив момент их соприкосновения, разом ухнул в ее горячие недра этой поразительной женщины, шаг за шагом уступавшей ему в их шутливых играх и вот, наконец, сдавшейся окончательно и отворившей последнюю дверь своего сокровенного сейфа.

Проникновение в эти запретные пределы было настолько сладостным, что он более не в силах был бороться с собой, и вслед за сотрясшим все его тело толчком, хлынул в нее. Но когда исчерпал себя, казалось, до самого дна и влекомый каменной усталостью начал клониться на бок, она его не отпустила.

— Не уходи… Эти богатства ты за один раз не унесешь…

И он почувствовал — той частью своего существа, что по-прежнему утопала в ней — как недра ее пришли в движение, в чем-то напоминавшее челночные скольжения ее так возбудившей его руки, и возможно именно отсутствие видимого источника этого движения опять отлилось сладкой ломотой во всем теле — он брал и брал ее потайные богатства до самого тех пор, пока в первом предрассветном сумеречном свете не изнемог под их тяжкой ношей и не уснул каменным сном.

Проснулся он с ощущением ноющей пустоты в душе, отдалено знакомой — откуда? — он толком разобрать не мог. Поерзал на упругом ложе дивана, с трудом приподнялся на локте, сел, свесил ноги к полу, мутным раскаченным взглядом обвел пространство гостиной, поначалу не понимая, как и зачем здесь оказался, и вдруг, прислушавшись к себе, он с ужасом осознал, что природа той ноющей пустоты, что заполняла все его существо, приобретает все более определенные формы. Его разом окатил холодный пот — да быть того не может! — ведь ровно так же, с гулким буханьем в висках, отвратительной сухостью во рту, с ощущением кисловатой несвежести дыхания ему не раз случалось пробуждаться в молодые ветреные годы, когда он с бесшабашной компанией сверстников совершал набеги в салон в Костянском…

Он зажмурился, тряхнул головой — неловкое движение отозвалось взрывом острой боли в висках, а вслед за этим мучительным ощущением каменная тяжести в затылке — сдавив виски ладонями он посидел с минуту унимая боль и слабо постанывая, отдышался и тихо позвал:

— Нина?

Никто не отозвался.

Он откашлялся, настраивая показавшийся ржавым голос, и опять, уже громче позвал:

— Нина?

Ответом ему был острый посвист ветра за окном, от нахлестов которого мелко дребезжало оконное стекло, сквозь которое лился в комнату грязно серый свет сумрачного утра.

Иван Францевич нашел, наконец, в себе силы подняться с дивана, встать в полный рост — покачнувшись, он пошире расставил ноги, удерживая равновесие, и только теперь обнаружил весь ужас своего положения: он был совершенно гол в чужом доме. Одежда его — смутно помнилась — была Ниной, уже распаленной страстью, в беспорядке разметана по полу, однако теперь ее на месте не было, вот разве один галстук вяло свисал со спинки стула.