Тварь печальная. Роман

Она как видно — не услышав признаков моего дыхания у себя за спиной — обернулась, поджала губы, выдернула тетрадку из моих пальцев, положила ее на место, села к столу, налила в рюмку водки, и, одним махом закинув в себя глоток огненной воды, шумно выдохнула:

— Ну и что?

Я налил себе и выпил.

— Ничего, — тихо выдохнул я. — Честно. Ничего.

— Лиза, хворала… — тихо произнесла Таня, глядя сквозь меня. — Ну а лекарства… Сам понимаешь… — возникла пауза, ее рассеянный, в никуда направленный взгляд понемногу начал теплеть и обретать смысл, уголки ее губ тронул намек на горьковатую улыбку, улыбка разрасталась, и я почувствовал прикосновение к щеке ее прочной — ровно как у Фро! — ладошки. — Ты хороший парень. Тебе не надо ничего объяснять.

— Да, — кивнул я, — не надо.

Я живо представил себе, как эта школьная училка младших классов, заглянув в один не самый прекрасный день в этот самый холодильник, понимает, что остается только положить зубы на узкую деревянную полочку, привинченную к стене над кухонным столиком, и решает обратиться к первой древнейшей профессии, которой и занимается в перерывах между службой в школе и проверкой домашних заданий.

Освоившись за месяц работы в теме, я знал, что существует небольшой, но сплоченный отряд таких вот надомниц, состоявший из вполне добропорядочных домохозяек, врачей районных поликлиник, сотрудниц каких-то нищих бюджетных контор, которые не видят ничего предосудительного в подобных подработках; подавляющее большинство из них, кстати, были замужем.

Слева возник какой-то тонкий, напоминавший жужжание маленькой пчелки звук — Таня накручивала диск черного телефонного аппарата, стоявшего на рабочем столе у входа в комнату; набрав номер, она попросила какую-то тетю Клаву позвать к телефону Лизу — Лиза, иди домой, детка, иди, мама уже освободилась! — и поспешил убраться из этого дома, и спустя пяток минут нашел себя в тенистом дворике дома присевшим на лавку, чтобы перекурить.

Пыхнув пару раз сигареткой, я поднял взгляд к окнам третьего этаже и поперхнулся дымом: в Танином окне стояла икона.

Во дворе-колодце было сумрачно, однако это не помешало мне различить за голубоватой мутью пыльного оконного стекла этот лик — то ли богоматери, то ли еще какой-то святой женщины: мягкий овал вытянутого лица, густой сумрак теней в подглазьях, продлявшийся в сумраке темных мендалевидных глаз, в упор глядевших на меня, высокий чистый лоб, темные, расчесанные на прямой пробор волосы, и даже померещилось мне в неясном предвечернем свете, будто над головой ее парит тусклое, потемневшее в веках золото нимба.

Должно быть, Таня, встретив вернувшуюся от соседки дочку, выглянула в окно, чтобы проводить меня и махнуть на прощание рукой. Я поднял руку, помахал ей, она ответила тем же жестом и испарилась из оклада оконной рамы.

4.

С неделю назад Фро дала мне такое задание подготовить подборку занятных фактов из мира науки, которые можно использовать в нашем журнале. Я честно его отрабатывал несколько дней и вот теперь готов был доложить о результатах. Момент был подходящий. Вернулся я в редакцию позже, чем планировал, около семи вечера — учитывая посиделки на кухне у Тани — и по счастью застал весь наш штатный состав, за исключением Пушкинской девы, на месте: девушки обсуждали тематические перспективы на текущий месяц.

— А есть что-то новенькое из мира науки? — спросила Фро.

Я сверился с записями в блокноте и рассказал про японского доктора наук по имени Мицугу Шига, который сорок лет свой жизни посвятил исследованию взаимосвязи характера женщины с размером ее бюста.

— Тоже мне, бином Ньютона! — саркастически хмыкнула Твигги. — Я без этого твоего япошки знаю, что все бабы с большими сиськами…

Она прикусила язык, глянув на Фро, размер бюста которой, как известно, приближался к нулевому.

— Да, — кивнул я. — Согласно научным данным все женщины с большой грудью оптимистичны, жизнерадостны и сексуальны. А те которые… — я потупился, глянув на Фро.

— Ну! — строгим требовательным произнесла Фро. — Давай! Не тяни кота сам знаешь за что!

Мне ничего другого не оставалось, как только вынести приговор: обладательницы маленького бюста по жизни пессимистичны, стервозны и ревнивы.

— Фро, — покаянным тоном заметил я после паузы. — Ну ты ж понимаешь. Во-первых, все эти япошки — это отдельный народец, что им во благо, то всем остальным — смерть. А во-вторых, к присутствующим это не относится.

Мог бы я, зная Фро, и обойтись без покаяния — она улыбнулась и, обозвав меня садистом, потребовала продолжать. Я перевернул блокнотную страницу и поведал дамам данные, полученные французскими исследователями, которые, наконец, решили сложную научную проблему женского оргазма, точнее, увязали ее с цветом волос; в споре между блондинками, шатенками, брюнетками и огненно рыжими дамами верх одержали брюнетки.

— Так… — поощрительно протянула Фро, взъерошивая свои света вороньего крыла волосы. — Уже легче! Только я не понимаю, Илюшок, как эти лягушатники замеряли уровень мощности этого дела.

Этот уровень они не замеряли, пояснил я, лягшатники просто доказали, что ярко выраженные брюнетки доходят до оргазма намного быстрее всех прочих.

— Ага! — вдохновилась Фро и шутливо погрозила пальцем светловолосой Твигги. — Съела!? Давай, Илюша! Что там еще есть у тебя в загашнике?

Я поведал о результатах исследования доктора Эбенезера Гайлза из Мельбурнского ракового центра, который убедительно доказал благотворное влияние мастурбации на организм человека.

— Ну, по части ононизма тебе и карты в руки! Раз уж ты этим делом зарабатывал себе на жизнь… — едким тоном заметила Твигги.

— Зато я меньше рискую загнуться от рака! Потому что, согласно выводам доктора Гайлза… Минутку, цитата… — я пролистал блокнот. — Да вот она. «Чем чаще самоудовлетворение, утверждает этот знатный онколог, тем меньше канцерогенов накапливается в железах».

— Минутку! — перебила меня Алка. — А если — просто совокупляться?

Мне осталось лишь развести руки в стороны — на этот счет онколог ничего вразумительного в своем исследовании не написал. В коридоре послышался легкий шум, дверь протяжно охнула, в комнату влетела запыхавшаяся Таня Ларина.

— Извините… — выравнивая сбивающееся дыхание, произнесла она. — Задержалась… Встречалась с автором.

Фро метнула на меня красноречивый взгляд, намекая на то, что со скользкими темами пора завязывать. Я медленно моргнул в ответ.

Фро щадила трепетную душу Пушкинской девы. Собственно, мы все щадили. Потому я не возражал против того, что на меня как редактора навалилось большинство связанных с Основным инстинктом рубрик, тогда как Таня потихоньку тащила все относительно нейтральные; нейтральные — спорт, автомобили, оружие, выпивка.

Формируя в свое время тематическую концепцию журнала, Фро, наверное, исходила из того, что кроме секса, футбола пополам с пивом, хороших машин и оружия современного мужчину больше ничего не интересует.

Возможно, она была от истины неподалеку; так или иначе все пристойные рубрики занимали от силы четверть всего журнального объема, да и квартировали они на задворках стандартного номера, но я не роптал.

— Пирогов чего-нибудь новое подослал? — спросила Фро.

Она хотела еще что-то сказать, но ее отвлек возникший за окном острый истерический визг, переросший в минорное курлыканье, напоминавшее прощальные крики журавлей, улетающих от родных гнезд к теплым краям на зимовку; так печально курлыкал автоаларм принадлежащего Фро «Гольфа», припаркованного в переулке, у ворот домика с мезонином. Сдавленно чертыхнувшись, Фро вылетела из комнаты.

— Пойду кофе сварю… — промолвила Пушкинская дева. — Кто-нибудь будет?

Никто кофе на ночь глядя не хотел. Таня вышла, я покосился на валявшуюся на краю стола верстку полосы, с которой мне лучезарно улыбался доктор Пирогов.

В чью светлую голову пришла мысль обозвать именем великого русского медика придурка, выступавшего у нас в роли доктора-консультанта, отвечающего на письма читателей, мне было неведомо; я подозревал, что этот сексолог вообще — некий мифический персонаж, ничего общего с реальным доктором не имеющий; во всяком случае, портрет, представлявший нашего консультанта, Твигги определенно стибрила из своего немецкого фотобанка — внешне он выглядел как типичный немчик лет тридцати с холеной, насквозь буржуазной розовой физиономией; Алка, впрочем, утверждала, что этот знаток интимных тайн существует в реальности, что зовут его, в самом деле, Пирогов Николай Иванович — единственная же натяжка материалов этой авторской рубрики состояла в том, что никаких писем от читателей не существовало в помине, их выдумывал сам Пирогов.

Всякий раз, просматривая эту рубрику, я живо представлял себе, как великий русский хирург ворочается в гробу, прислушиваясь к тому, какими советами потчует его полный тезки свою аудиторию; тем не менее, я любил изучать эти материалы — в природе не существовало лучшего средства для поправки настроения: в тех случаях, когда на меня невзначай наваливалась дипрессуха, я раскрывал наш журнальчик на нужной полосе, прекрасно зная, что спустя минуту я начну истерически хохотать.

— Ну, Николай Иваныч… — тихо сказал, я, обращаясь к фотографии нашего консультанта. — Чем порадуете на этот раз?

Консультант поведал мне душераздирающую историю молодого человека Кирилла Р., который дико горевал оттого, что у него в процессе роста искривился пенис — из-за этого его бросила любимая девушка.

Другой молодой человек, Максим Н. объяснял свой разрыв с возлюбленной тем, что она заразила его в ходе полового акта глистами.

Третий сетовал на то, что он любит предаваться любовным утехам с первыми лучами солнца, однако его подружка в таких случаях всякий раз гонит его в ванную почистить зубы; и все бы ничего, но процедура освежения ротовой полости почему-то всякий раз оборачивается приступом импотенции.

Дочитав полосу до конца, я от всей души, в полный голос, расхохотался — как раз в тот момент, когда Таня вернулась с чашкой, парящей ароматным дымком и сказала, что Фро просит меня составить ей компанию по перекуру. Я взял сигареты и поднялся в мезонин.

Глава пятая. Обнаженная с яблоком

1.

Она стояла лицом к приоткрытому окну, и смотрела на улицу. Дождь косо штриховал матовый шар, паривший в темноте над сонным ложем переулка — глядя на уличный фонарь, она как будто и не замечала, что из ее руку, упиравшейся в оконный откос вырастал бледный росток сигаретного дымка; должно быть, она впала в тот род легкого забытья, который накатывает на человека, молча созерцающего текущую воду или ленивое колыхание голубовато-рыжих косм пламени в закопченной нише камина и не слышала, как я поднялся в мезонин. Я негромко кашлянул в кулак, приблизившись сзади.

— Илюша? — тихо спросила Фро, не оборачиваясь.

Я присел на низкий подоконник, ступая на который мы выбирались на балкончик.

— Фро, присядь, — попросил я. — Давай обсудим ситуацию.

Она кивнула, щелчком отправила окурок в полет, закрыла окно и села рядом. Я обнял ее за хрупкое плечико, она ответила на этот жест, подавшись ко мне. С минуту мы молчали. Я толком не знал, с чего начать. Ничего нового мне в доме с бордюром на уровне третьего этажа, описанном Абросимовым в одном из последних рассказиков, узнать, как известно, не удалось.

— Фро, ты же сама видела. На ментов надежды мало. Придется нам самим… — я помолчал. — Ну, искать Абросимова. Завтра я загляну к нему. Поговорю с соседями. Мало ли… Кто-то что-то видел. Или слышал.

— Спасибо, Илюша. Если у тебя что-то накопилось по редактуре, я это возьму на себя. Да и Алка поможет. Так что не волнуйся. Займись этим, займись, я тебя прошу.

Еще чуть-чуть и она заплачет, подумал я.

— Фро. Я понимаю, тебе это может быть не с руки… Но. Мне нужно знать про Абросимова как можно больше. Ты ж понимаешь. В конце концов, вы… — я умолк, не зная как сформулировать мысль.

— Время от времени просыпаемся в одной постели, ты хотел сказать? — с горькой усмешкой пришла мне Фро на помощ. — Да. Но он, знаешь ли, молчун.

Ничего нового из рассказа Фро узнать, в сущности, не удалось. За исключением того, что писака, как оказалось, был в свое время женат на какой-то критикессе. Но та уже лет восемь как укатила в Германию. Отправившись туда на какой-то литературный семинар, жена Абросимова толком не смогла поучаствовать в утонченных дискуссиях, потому что у нее дико разболелся зуб. Зато он обрела мужа — в лице того стоматолога, к которому коллеги силком сволокли ее. Скорее всего, этот парень выглядит ровно так же, как изображающий из себя консультанта Пирогова на фотке в журнале фриц — все эти холеные европейские медики, гребущие деньги лопатой, на одно лицо. Вернулась она в Москву только затем, чтобы подать на развод и укатить в неметчину. С тех пор о ней ни слуху, ни духу.

Абросимов, по словам Фро, нисколько этот разрыв не переживал.

Я его понимаю. Жить бок о бок с глубокомысленной критикессой может разве что какой-нибудь античный герой, высеченный из мрамора.

— Фро, мало ли как фишка ляжет. Мне может понадобиться машина.

Без проблем. Фро предложила мне взять ее уже походивший на своем веку «Гольф». Она завтра же оформит доверенность.

— А ты на чем тогда?

— Захар подкатил мне новые колеса… «Ниссан Примера». Новая модель. Только что у нас появилась.

— Ниссан — это круто. Кстати, а почем нынче овес для железных коней? А то я как-то оторвался от жизни.

С ума сойти! Оказывается, литр девяносто пятого стоит теперь четыре с полтиной. Воображение тут же подкинула мне живописную картину той трубы, в которую я вылечу, если буду раскатывать по городу на машине. Выражение моего лица от внимания Фро не ускознуло — она пообещала оплачивать расходы на топливо. И на прощанье пожелала не засиживаться у компьютера.

— Я и не собирался. Сегодня я ночую дома.

2.

Посторонний запах я уловил сразу, едва шагнул в кромешный мрак своего парадного (кто-то, разумеется, выкрутил лампочку) и поймал себя на том, что в последнее время отчего-то взял привычку чутко прислушиваться к тому, что подсказывает мне обоняние и слух — наподобие то ли слепца, то ли какого-то осторожного таежного зверя, за много верст чующего приближение охотника.