Тварь печальная. Роман

— Ну и чё? — опять спросил циклоп. — У тебя проблемы?

Я помотал головой.

— Слышь, братан. Квартира пять. Это какой этаж?

— Второй, — машинально отозвался я и не узнал собственный голос.

Именно в пятой квартире на втором этаже обитал Абросимов.

Я поспешил прочь, то и дело оглядываясь. Амбал рывком огромной лапы распахнул дверь и исчез в подъезде. Я со всех ног пустился наутек и разрешил себе перевести дух только возле метро, где обратил внимание на стоящую на углу улицы палатку, в широкой витрине которой, забранной мощными стальными решетками, красовались бытылки всех цветов и оттенков. Слава богу, нужная бутыль попалась мне на глаза — к тем двум бутылкам «Смирновской», что покрывались изморозью в редакционном холодильнике, нужно было добавить что-нибудь легкое, потому что Фро водку не пила.

Я постучал в крохотное оконце ларька, оконце открылось.

— Бабоукладчик по чём? — спросил я.

В последний раз я покупал этот напиток, которому народ уже давно присвоил характерное прозвище, недели две назад, собираясь повидаться с мамой на Никитском бульваре, в старой квартире Саймона, куда стекались на «сейшн» осколки некогда процветавшего в центре Москвы братства хиппи. Однако традиционный для таких посиделок портвейн мне на глаза не попался, поэтому я прихватил приторный «бабоукладчик», который — пусть и с большой натяжкой — можно было расценить как отдаленный аналог той винной классики, что была в большом почете у людей маминого поколения.

Низкий женский голос, донесшийся до меня из ларьковой утробы, объявил цену.

Вывходит, «бабоукладчик» за две недели подорожал чуть ли не вдвое.

Я сунул в окошко деньги, толстопалая рука с аляповатым перстнем на безымянном пальце выдала мне плоскую бутылку «Амаретто».

3.

— Ну и по какому случаю выпивон?

Некоторое время Фро молча следила за тем, как я выставляю на стол опушенную матовым инеем «Смирновскую», не бог весть какую закусь и расставляю яства на столе, и вот, наконец, решила подать свой начальственный голос.

— Это сойдет? — спросил я, выставляя на стол темную бутыль «Амеретто».

— Вполне, — медленно кивнула Фро. — Но ты не ответил на мой вопрос.

Дверь за моей спиной протяжно зевнула, впуская в комнату дыхание сквозняка.

— Ого! — прогудел голос Твигги. — Бабоукладчик. И кого из нас ты решил сегодня уложить в койку?

Подойдя сзади, Твигги нежно обняла меня, под тяжестью ее руки я непроизвольно согнул плечи и вздрогнул, потому что ласковый сестринский жест дизайнера можно было расценить как намек на разрешение этого вопроса. Мысль эта повергла меня в трепет еще и потому, что в числе мелких заметок, которые я подготовил для текущего номера, была информация про одну всемирно известную стриптизершу, частенько гостившую на страницах нашего журнальчика и знаменитую на весь мир тем, что обладала необъятных размеров грудью. Звали ее Большая Берта, обитала она в Техасе, а ее шедевральные буфера имели объем в 125 сантиметров; при этом каждая ее грудь, как скрупулезно посчитали знатоки жанра, весила семь с половиной килограммов.

Заметка впрочем, квартировала в рубрике «Криминал», поскольку речь там шла о судебном иске какого-то субтильного гражданина, имевшего глупость забраться к Большой Берте в постель. Кончилось дело тем, что мужика забрала Скорая помощь и отвезла в больницу, где врачи констатировали сотрясение мозга. Придя в себя, этот несчастный сообщил медикам, что травму ему нанесла знаменитая обладательница огромного бюста.

Что за резкое телодвижение она совершила по ходу любовных утех, оставалось неясным, но травмированный дядечка в своем судебном иске утверждал, что сотрясение мозга явилось следствие мощного удара грудью в висок…

Буфера нашего дизайнера мало чем отличались от габаритов известного на весь просвещенный мир бюста, так что Твигги при желании запросто могла ударом своей могучей груди вышибить мне последние мозги.

— Фро, — сказал я. — Ты просто забыла. Ровно месяц прошел с того дня, когда я впервые переступил порог юдоли порока и вчера получил первую зарплату. По старой доброй традиции полагается накрыть поляну. Кстати, у меня в запасе есть один раритет. Воистину музейный экспонат. — Вынув из рюкзачка батон батон микояновской колбасы, я положил его на стол.

Фро частенько озадачивала меня тем, что проявляла поразительную неосведомленность о фактах и событиях текущей жизни — зачастую знаковых и даже судьбоносных.

— Ты что, не слыхала, что Микояновский мясокомбинат вчера накрылся медным тазом?

Сообщение произвело на нее оглушительное впечатление.

Откинувшись на спинку своего кресла и уложив затылок на мягкий валик подголовника, она тупо взирала в потолок, пытаясь, как видно, осмыслить тот факт, что легендарный Микоян, чья продукция лоснилась жирком и аппетитно благоухала еще на страницах хрестоматийной «Книги о вкусной и здоровой пище», тот самый, что кормил пол страны в голодную пору, когда со всех концов нашего отечества в сторону Москвы тянулись битком набитые сумрачным людом «колбасные» поезда и электрички, тот самый, что, в сущности, был одним из столпов нашего бытия, отныне не существует.

— Этого не может быть… — тихо выдохнула Фро.

— Может. Так что есть еще повод поднять рюмку. И помянуть нашего старого доброго кормильца. Мир его праху.

— И что на этот раз у тебя нарисовано на попе? — ласково осведомилась Твигги. — Знак вопроса?

В момент моего первого появления здесь месяц назад на моей правой ягодице пламенел начертанный ярко красной краской толстый восклицательный знак. Но видеть его могла только Алка. Выходит, она поделилась в свое время своими наблюдениями с коллегами. Алка метнула гневный взгляд на Твигги, и в ее лице полыхнул яркий румянец.

5.

Помнится, месяц назад я украсился я этим значком в сумрачной подворотне старого трехэтажного дома на Селезневке, с которым соседствовал офис взятого разгневанными гражданами в осаду банка. Судя по градусу кипения толпы, до решительного штурма оставалась совсем немного. Какие уж пути вывели меня в эти края, толком я теперь уже и не вспомню. С тех пор, как 17 августа я в состоянии, близком к коматозному, прибыл в Москву, и очнулся двое суток спустя в собственной койке, мучаясь с похмелья и при этом совершенно не понимая, как мне удалось добраться из Внуково до родной Полянки — дня мои текли, в сущности, однообразно.

Равно как и тех сотен тысяч собратьев по несчастью, которые, потеряв в одночасье работу, с утра пораньше отправлялись обивать пороги разнообразные контор в тщетной попытке найти хоть какой-то заработок.

Однако месяц назад, 19 августа я еще не знал, какая участь мне уготована, потому приказал себе встать с койки и одеться. Впрочем, особо понукать себя необходимости не было — меня мучила жажда, а пиво, которое я потихоньку лакал двое суток, не вставая с койки, закончилось.

За окном в то утро висел легкий туман, который я поначалу отнес к одному из проявлений похмельного синдрома, однако очухавшись и распахнув балконную дверь, я понял, что ошибался: голубоватая муть, в самом деле, блуждала в кроне старой липы, росшей во дворе, и густела около земли, потому металлические помойные короба, фонтанирующие лавой давно, как видно, не вывозимых отходов казались выписанными водянистой акварелью. Апокалиптичность картины подчеркивало ржавое поскрипывание пустых детских качелек — они мерно раскаивались туда сюда, еще, как видно, не успокоившись после того, как какой-то дворовый мальчик соскочил с деревянного сидения да и убежал за угол дома.

С грехом пополам одевшись, я вышел в туман, побрел в сторону метро в надежде разжиться пивом в одной из множества обступивших станцию метрополитена палаток и там, на лесенке, убегавшей в чрево подземного перехода, тема апокалипсиса вновь коснулась меня.

Коснулась, впрочем, это еще мягко сказано.

Какой-то средних лет мужичонка в сером плаще, скакавший наверх через две ступеньки едва не сшиб меня с ног. За миг до нашего столкновения я успел обратить внимание на то, что лицо у него опрокинутое, а кроме того он как-то странно держал руки на отлете, сомкнув ладони домиком, словно грел в них воображаемый снежок или же теннисный мячик.

Налетев на меня на полном ходу, он всплеснул руками, окатив меня россыпью жетонов для прохода в метро.

Мы принялись собирать латунные кругляшки, бросившиеся врассыпную по влажному асфальту — в общей сложности я насчитал их тридцать штук.

«Зачем тебе столько?» — спросил я.

«Ты что, с Луны свалился? — отозвался он, рассовывая жетоны по карманам плаща. — Слышь, парень. Где тут можно прикупить автобусных билетов»?

Я сказал, что не знаю, мужичок убежал по Большой полянке в сторону поворота на Старомонетный переулок и скрылся за углом. Один жетон застрял между бордюром и асфальтом. Я выковырил его и сунул в карман. Спустившись в подземелье, я обнаружил приличную толпу граждан, штурмовавших оконца метрошных касс — в глазах у людей, продиравшихся сквозь толпу от заветных окошек с пригоршнями жетонов, искрился тот самый лихорадочный блеск, что у мужичка в сером плаще.

Очередную толпу я заметил возле обменника, располагавшегося на углу дома при выходе из подземного перехода — она не по-доброму гудела в ответ на яростные вопли высунувшейся наполовину из двери женщины с пунцовым от напряжения лицом.

«Нету долларов, нету! — срываясь на хрип, орала она. — И не будет!»

Мне почудилось, что еще немного, и эту несчастную тетку просто линчуют.

Предчувствие того, что конец света если еще и не наступил, то, во всяком случае, процесс скончания времен находится в самом разгаре, окрепло примерно через час, который я потратил на поиски пива.

Это было просто немыслимо. Все знакомые мне палатки, разбросанные в великом множестве в районе Большой Полянки, были закрыты. Оставалась хрупкая надежда на маленький социальный магазинчик в Щетининском переулке, приютившийся в подвале, в торце старого кирпичного дома, соседствовавшего с музеем Тропинина и выходящего фасадом на глухую стену, огораживающею территорию израильского посольства, — эта торговая точка была известна разве что местным аборигенам вроде меня. Там мне улыбнулась удача.

Загрузив в рюкзак пять бутылок «Балтики», я выбрался из сумрака подвала на свет божий и обнаружил, что в привычной меланхоличной интонации этого тихого безлюдного переулка возник новый бодрый мотив. Он звучал со стороны серой милицейской будки, охранявшей доступ в какой-то отдел посольства, скорее всего, консульский, куда наведывались граждане, испрашивавшие визу для поездок в землю обетованную.

Разглядывая издалека жидкую, число так человек в десять группу граждан, сгрудившихся возле милицейской будки, я машинальным жестом сдернул с плеча рюкзачок, извлек из него бутылку, открыл ее и сделал большой, от полной души, глоток, — поверить в реальность происходящего на трезвую голову я никак уже не мог.

Попадая сюда, я часто видел чернявых, носатых — а иногда и с пейсами — людей, прохаживавшихся вдоль посольской стены, однако теперь, похоже, за визами в землю обетованную устремляются натуральные казаки.

Вылакав пиво до дна, я аккуратно поставил пустую бутылку на бордюр тротуара и направился в сторону малочисленного казачьего войска. Путь мне преградил рослый мужик, в повадке которого угадывался статус атамана. Усы, черный чуб, выбивавшийся из-под фуражки с синим околышком, синий же мундир, стянутый ремешками портупеи, галифе с лампасами и до зеркального блеска отдраенные сапоги из мягкой кожи прилагались.

«Хлопец! — гулко провозгласил атаман. — Ты платишь квартплату»?

«Да», — машинально отозвался я.

«Больше не плати».

«Почему»? — тем же тоном спросил я.

«Потому что атаман Всевеликого войска Донского вчера призвал всех русских людей не платить больше ни копья правительству этих жидов! — он выразительно кивнул головой в сторону ворот посольства. — Ты что, с Луны, хлопец, свалился? Женщины сегодня уже перекрыли Трансссибирскую магисталь. А шахтеры дают просраться жидам, засевшим в Белом доме. — Он выдержал паузу и сверкнул черным глазом. — Ты понял. Квартплату не плати. Хватит нам кормить всякую сволочь!»

«Как скажешь, атаман, — кивнул я и, обращаясь к остальным бойцам, добавил. — Мне это, братцы, очень даже любо!»

Я поднял глаза к дымному мутному небу, прислушиваясь, и мне показалось, слуха моего коснулась то ритмичная дробная мелодия, что высекали, молотя своими касками об асфальт, все еще сидящие на Горбатом мосту напротив Белого дома шахтеры.

К вечеру 19 августа, вылакав остатки пива за прослушиванием радиопередач — телевизора в моем доме не было — я уже в общих чертах имел представление о масштабах грянувшего в наших пределах два дня назад конца света.

6.

Следующий месяц я потратил на поиски работы. Вставая с утра пораньше, я выходил из дома в туман — отчего-то вторая половина августа и начало сентября погружали Москву в эту неизбывную сероватую муть — и весь день слонялся по городу.

Ничего путного я так и не подыскал.

Удача как будто улыбнулась мне в компании, владевшей сетью общественных туалетов, где требовался надзиратель за писсуарами. Однако собеседование с главой компании, миловидной платиновой блондинкой с интеллигентным лицом и грустными серыми глазами поставила крест на моих надеждах обрести устойчивый заработок: как оказалось, за писсуарами должна была, по мнению руководства компании, присматривать особа женского пола.

Потом я брел по Селезневке, мимо подворотни, черным провалом зияющей в теле желтого трехэтажного дома. Кто-то, вынырнувший из темного жерла этой норы, схватил меня за руку и рывком втащил по низкий свод арки.

Подворотня оказалась глухой, выход из нее во внутренний дворик дома был забран дощатыми щитами, поэтому я не сразу сообразил, что происходит, и лишь когда глаза немного освоились с царящим здесь сумраком, различил бледное пятно, маячившее примерно в метре от земли на противоположном краю этой зловонной, распространявшей густые запахи плесени и мочи норы.

Подойдя поближе, я без особого удивления — события последнего месяца напрочь отбили способность чему-либо удивляться — я определил, что матовое пятно представляет собой, собственно, голый женский зад, на мой вкус, вполне аппетитный.

Созерцание пикантных округлостей, впрочем, не отозвалось во мне эмоциями, связанными с приливом желания.

Всего пол часа назад я сидел в уютном кресле в тесной белостенной комнатке с наглухо зашторенным окном, обстановку которой составляли это самое кресло да стоящий прямо перед ним телевизор, на экране которого две блондинки, по виду потомки скандинавских викингов, сменяя друг друга, старательно уближали здоровенного, вальяжно распластавшемуся на обширной койке, негритоса.

Усердие скандинавских девушек, впрочем, совершенно не трогали этого черного как южная ночь орангутанга с низким лбом и огромным ртом — по ходу дела он с громким хрустом грыз чипсы, сонно глядя в потолок.

Наблюдая за этим достаточно унылыми видео, я лениво мастурбировал, а закончив дело и получив причитавшийся мне гонорар, выбрел на улицу и спустя минут пять достиг этой самой подворотни, где теперь и пялился на голый женский зад.

Зрение окончательно освоилось с потемками. В подворотне я был, как оказалась не один, компанию мне составляли человек десять людей обоего пола, в основном лет тридцати или чуть больше. Рядом с обладательницей голого зада, опиравшейся руками на деревянную панель, прикрывавшую выход из арки, сидела на корточках лет тридцати женщина и, сжимая в руках толстую кость, любовалась делом рук своих.

Ее лицо показалось мне знакомым. Ну да, пару раз эта энергичная деваха с роскошной шевелюрой рыжих, мелким бесом вьющихся волос, мелькала на экране телевизора.

Звали ее, кажется Вероника. Фамилия ее как-то вылетела из памяти — вот разве что на задворках подкорки смутно бродили какие-то аллюзии: запах горькой степной полыни, хрипы загнанных долгой гонкой лошадей, сочный аромат мутноватой свекольной горилки, да вот еще горячее дыхание раскаленного пулеметного ствола… Да-да, фамилия ее имела какие-то отчетливые разбойные гуляйполянское корни. Ну, разумеется!

Да. Она была — Махно. Вероника Махно, очень мило.

Эта художница со звучной фамилией, насколько я знал, исповедовавшая в своем творчестве жанр агрессивного авангарда, то и дело устраивала в центре города эпатажные перформансы. Последним ее произведением, запавшим мне в душу, была акция группы активисток зеленого движения, устроенная прямо напротив роскошного мехового бутика в центре Москвы. Запалив на тротуаре внушительный костер, девушки разом сбросили с себя долгополые пуховые пальтишки, под которыми, как оказалось, ничего не было, и, согреваясь на стоявшим в ту январскую пору приличном морозце, сгрудились у костра. Вероника Махно тем временем — она тоже полностью разоблачилась — подняла над головой транспарант, на котором было начертано:

«А ЕСЛИ С ТЕБЯ, СУКА, ЖИВЬЕМ СОДРАТЬ ШКУРУ!?»

Какая именно суку имелась ввиду, стало ясно сразу — из дверей бутика выскочила хозяйка мехового салона, а в мгновение ока собравшаяся поблизости толпа сердобольных мужиков принялась стягивать с себя куртки, пуховки и польта, чтобы укутать девчат.

«Впечатляет», — оценил я очередное творение Вероники Махно.

Она коротко кивнула, кинув взгляд на женщину, ягодицы которой украшали выписанные ярко красной краской буквы «У» и «К».

«Ты вкладчик этого банка»? — спросила Махно, отослав кивок в сторону кипевшей за выходом из подворотни улицы.

Там было, в самом деле, горячо. Толпа, разогретая уже до точки кипения, ломилась в офис расположенного на противоположной стороне улицы банка, название которого мне ни о чем не говорило. Я вообще за последнее время настолько привык к тому, что где банк — там и толпа разъяренных граждан, равнодушно прошел мимо.

«Впрочем, без разницы, — махнула кистью Вероника. — Поможешь нам? Нам одной жопы не хватает».

«Почему нет? А что надо делать?»

«Штаны снимай!» — властно повелела Махно.

Что-то во взгляде ее ярко зеленых глаз было гипнотическое — я послушно исполнил приказ, встал на место своей предшественницы, уперся руками в дерево щита и вздрогнул в тот момент, когда мягкий, но очень холодный язычок кисти коснулся моей ягодицы. Судя по движению кисти художницы, она выписывала букву «И» слева, тогда как справа итог творческому процессу подвел жирный восклицательный знак.

«Ну, все, о-кей, ребята! — провозгласила Махно. — Значит, выходим согласно номерам. Ты, парень, будешь последним. Твое место — крайний справа».

Выстроившись согласно номерам друг дружке в затылок, мы двинулись на выход, более или менее четким строем пересекли улицу — толпа все равно перекрывала движение. Некоторое время у Вероники ушло на переговоры с парой каких-то граждан, как видно, закоперщиков этой бучи.

Я тем временем рассматривал толпу и обратил внимание на мента, стоявшего чуть поодаль, — как видно, его прислали контролировать обстановку. В происходящее этот капитан — судя по россыпи мелких звездочек на погонах — не вмешивался, и я его вполне понимал: начни он гнать волну, его линчевали бы на месте.

Наконец, предводители народного бунта дали команду, и толпа расступилась, пропуская нас к металлическим ограждениями, перекрывавшим вход в офис банка.

«Ну, поехали, — скомандовала Махно. — На счет три»!

На счет три наша веселая гоп-компания синхронно стянула с себя штаны, явив засевшим в осажденном банке финансистам ровный строй голых задниц, на который пламенел лозунг:

«ВЕРНИТЕ НАШИ ДЕНЬГИ, СУКИ!»

Толпа взорвалась бурей овация. Я покосился налево.

Там в сторону банка на полных ходах несся среднего размера автобус. Его бело-голубая раскраска подсказала мне, что это какое-то ментовское средство транспорта. Я тронул за локоть Веронику, которая стояла рядом и тихо произнес:

«Махно… Атас!»

«А?» — недоуменно моргнула она.

«Шухер, говорю!» — во всю глотку гаркнул я, и, поддергивая на ходу джинсы, понесся куда глаза глядят и только добежав до светофора, регулировавшего движение на перекрестке, разрешил себе перевести дух и оглянуться.

Ровный строй омоновцев, напоминавших издалека космических андроидов, пробив брешь в толпе, ломился в офис банка. Шедший на штурм первым боец, державший в руках здоровенную кувалду, от души размахнулся и со всей дури засадил молотом в стеклянную дверь.

Чем там дело кончилось, я уже не видел, потому что сзади мимом меня проплыл тонкий аромат хорошего парфюма, я повернул голову в ту сторону и тут же услышал в ушах отдаленный гул, как если бы я прислонял к уху рожок рапанной раковины.

Я знал природу этого гула — то подавал свой властный голос Основной инстинкт.

7.

Инстинкт среагировал на женщину, удалявшуюся от меня вверх по безлюдному сонному переулку. Ее узкие плечики плотно облегала ткань сиреневой синтетической курточки со стоячим воротничком, коротенькой, до уровня талии. Охватывающая талию широкая резинка подчеркивала ее узость. Светло голубые джинсы, сидевшие в обтяжку, наподобие второй кожи, плотно облегали ее восхитительно оттопыренный зад, подчеркивай совершенство его замечательной формы.

Ничего подобного я в жизни не видел.

Это была не просто попа, а отлитое в упругую плоть совершенство.

Не в силах оторвать от нее взгляда, я словно лунатик, двинулся следом, наслаждаясь созерцанием того, как с непринужденной плавность раскачиваются на ходу ее бедра. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она, наконец, остановилась. На самом деле от перекрестка, где меня коснулся аромат ее парфюма, до этого глухого, возвышавшегося до уровня двух человеческих ростов забора, собранного из рифленых дюралевых панелей, было от силы метров сто.

Потыкав тонким пальчиком в панель замочной клавиатуры, она толкнула калитку и хотела было шагнуть вперед, но тут, дурашливо тряхнув головой, хлопнула себя ладошкой по лбу — жест забывшего сделать некое дело человека.

Выудив из висевшей на хрупком плечике плоской, рыжеватого оттенка кожаной сумки листок бумаги, она поискала, куда бы его укрепить на воротной панели, нашла маленькую головку выпирающей из металла заклепки и, насадив лист на нее, скрылась за воротами.

Я торопливым шагом приблизился к калитке, глянул на листок, тут же сорвал его, аккуратно сложил пополам, тут же спрятал во внутренний карман куртки и повертел головой.

На то чтобы вот так коротко и опасливо зыркнуть по сторонам у меня были веские причины.

Случить кому-то из собратьев по несчастью, в великом множестве встречаемых мной на бирже труда или в разного сорта конторах оказаться в этот час в сонном переулке, между нами неминуемо возникла бы потасовка в яростном споре за право обладания этим листом бумаги стандартного формата А-4. Потому что его украшало короткое, откатанной на добротном принтере сообщение:

«ТРЕБУЕТСЯ КУРЬЕР»

Возвратный механизм железной калитки действовал крайне неторопливо — я успел упереться в дверь как раз в тот момент, когда она должна была встать на место и клацнуть запором.

Сделав шаг вперед, я замер на месте, потеряв дыхание — настолько поражало воображение то, что я увидел за высоченным забором.

Я много чего повидал за последний месяц и, как мне казалось, вполне освоился с существованием в странноватых условиях постцивилизации, однако открывшаяся моему взгляду картина заставила меня плотно зажмурится и потрясти головой.

Это был дом с мезонином.

Причем выглядел он ровно так, как если бы поднялся сюда откуда-то из темных донных глубин рубежа веков или вывалился прямо из текста хрестоматийного рассказа Чехова.

Теперь я уже не мог припомнить, утруждал ли себя Антон Павлович подробным описанием дома в имении Волчаниновых, однако, глядя на эту сказочную избушку, основательно сложенную из массивного круглого бруса, с тускловатыми оконцами, отороченными витиеватой вязью резных наличников, с этим ладным крылечком, накрытым козырьком ломаной крыши, с самым настоящим мезонином, по центру которого было врезано широкое арочное окно, я чувствовал что классик бродит где-то поблизости и щурит свой ироничный глаз, глядя на меня поверх пенсне. Или же он вышагивает по тропкам обступившего дом сада, в которой спазматически заламывали корявые сучковатые руки старые и как видно, давно разучившиеся родить яблони.