Тварь печальная. Роман

«So ein Riesenschwanz!» — выдохнула она настолько жарко, что тепло ее дыхания он ощутил самой своей обнаженной плотью, и, не будучи глубоко сведущим в многозначии немецких слов, как-то вяло изумился, не понимая, что за «гигантский хвост» она имеет ввиду. «Das heisst der Schwanz, mein lieber Junge!» — видя его замешательство, пояснила она, и до Ивана Ильича начало доходить, что помимо значения «хвост» это хлесткое короткое словцо обозначает, как видно, еще и нечто другое — то как раз, что она крепко сжимала в своем кулаке.

Облизнувшись, она выпрямилась и, не ослабляя плотной хватки своих цепких пальцев, повлекла Ивана Ильича к стоящей в неглубокой нише по правой стене массивной, на крепкой дубовой раме, кровати. Опрокинув его навзничь, хозяйка, задрала свою юбку, оседлала его колени, быстро расстегнула белую блузку с круглым вырезом, по краю которого вился орнамент красно-зеленой вышивки, затем распустила шнурок лифа и ее большие и мягкие, груди тяжело вывалились наружу, покачнулись и застыли.

Что засим воспоследовало, Иван Ильич уж твердо не помнил, а очнулся в тот момент, когда ощутил, что уперся во что-то влажно теплое, мягкое и податливое. С трудом приподнявшись на локтях, он увидел ее большое широкое розовое тело, крепкий торс, пышные овалы грудей, мягкий, с парой складок, живот, внизу которого курчавился пышный куст рыжеватой поросли… Хозяйка с шумным выдохом начала сгибать ноги в коленях.

Ивану Ильичу спьяну померещилось, будто он лишился чувств — точнее сказать, все его чувства, разум, невеликий житейский опыт, знания, привычная гамма ощущений — все это странным образом перетекло туда, в напряженную каменную плоть, которую так приятно окутывала жаркая влага ее чрева.

В ту минуту он мыслил и чувствовал тем острием своего существа, что все глубже погружалось в женщину, и с легкостью расставался с остатками трезвого сознания, которое и вовсе потухло, когда фрау Ханнелора Кнопф начала мерно раскачиваться вверх-вниз. Сколько это безумие продолжалось, он не знал: время как будто остановилось, а его течение Иван Ильич различал лишь благодаря мерными приливам и отливам теплой волны, которая разливалась по телу.

Наконец какая-то неведомая сила заставила его напрячься, выгнуться дугой и испытать внутри себя нечто наподобие мощного взрыва, бурная энергия которого волной хлынула вовне… Хозяйка, издав в этот момент протяжный и по-детски жалобный какой-то крик, рухнула на него, а тело ее не сотрясла мощная судорога.

Очнулся он с рассветом и нашел себя лежащим отчего-то крайне неловко, головой к той изножью кровати. Приподнявшись, он с трудом разлепил налившиеся тяжестью веки, испытала нечто вроде наката липкой какой-то дурноты и тут же зажмурился.

Однако в памяти осела во всех подробностях эта картина: хозяйка лежала на спине, свалив голову к плечу, и слабо похрапывала; ее сильные толстолягие ноги были бесстыдно, широким циркулем, развалены на стороны… С минуту Иван Ильич тупо смотрел на бесстыдный развал ее ног, а потом до него начал доходить весь ужас вчерашнего происшествия.

Тем же вечером он, стараясь не встречаться с хозяйкой взглядом, съехал, устроился на новом месте, в уютной квартире на окраине города, на Гессенской улице, вдоль которой, как гренадеры в парадном строю, выстраивались старые каштаны. С крохотного деревянного балкона открывался пасторальный вид на реку Лан, а за полями виднелась деревушка Окерсхаузен.

Здесь было по-деревенски тихо и покойно. Все произошедшее с ним в пансионе фрау Кнопф Иван Ильич усилием воли заставлял себя относить на счет того муторного наваждения, образы которого порой проявляются в кошмарных сновидениях. И понемногу, в ученых трудах, в трезвости, избегая бесшабашных студенческих пирушек, хоронясь в рыжеватом свете старых библиотек, отрешился от этого мучительного воспоминания — вот разве что оно продолжало ему предательски являться в снах с той степенью подробности и отчетливости, которая заставляла его в поту пробуждаться среди ночи, тяжело дышать и ощущать животом тяжесть невесть как и почему окаменевшего плоти.

Нечто похожее услышал он в себе и теперь — не во сне, но наяву — при взгляде на матово белое тело женщины, однако здесь и сейчас все было конечно же иначе.

— Ундина?.. — едва слышно прошептал он.

Воистину — что-то русалочье было в ее облике, в этих русых волосах, струящихся по узким девичьим плечам и так трогательно приподнимавшихся на холмиках крепких грудей, в этом ее тонком и гибком стане, стройной талии, плавная линия которой продлялась в крутой покатости бедер — чуть разведя в стороны согнутые в локтях руки, она слабо покачивалась из стороны в сторону, словно с трудом балансируя на раздвоенной ласте своего русалочьего хвоста — Иван Ильич с трудом осадил себя, удерживая от инстинктивного порыва кинуться к большому камню, возле которого она стояла, и подхватить русалку на руки.

Явление ундины казалось столь неожиданно волшебным, что он не нашелся, что предпринять — лоб его оросился испариной, а сердце гулко колотилось в горле. А русалка тем временем, приподнявшись на цыпочки, воздела руки к звездному крошеву, рассыпанному в черном небе, закинула голову и так застыла надолго, окаченная желтоватым лунным светом.

Иван Ильич, пораженный приступом столбняка, все смотрел и смотрел. На ее русые волосы, струящиеся по узким плечами. На груди, орошенные морской влагой. На плоский живот, наливавшийся внизу треугольником мягкого сумрака, в котором приглушенно посверкивали запутавшиеся в волосах капли.

Наконец, сладко потянувшись, она завела ладони под груди, приподняла их, точно взвешивая, наклонилась подобрать с валуна длинное светлое полотнище, напоминавшее малороссийский домотканый рушник.

Развернувшись к поэту спиной, она поставила маленькую ножку на камень и принялась энергично утирать влагу с тонкой щиколотки. Иван Ильич не в силах был пошевелиться от вдруг открывшегося его глазам округлого зада, чьи крутые полушария сходились, так волнующе затеняясь в момент соприкосновения. Она вдруг обернулась.

— Ну что ж вы, сударь, — тихо промолвила она, не меняя позы. — Грешно за девушкой подглядывать. Полно вам хорониться. Я ведь сразу знала, что вы тут.

Удушливо жаркий румянец полыхнул в лице Ивана Ильича — род этого стыдливого удушья был ему смутно знаком — откуда? — ну да, конечно же, из давних дней детства; все прежнее вдруг ожило, накатило жаркой волной, он видел себя мальчиком, крадущимся по берегу реки и хоронящимся в прибрежном лозняке, откуда была как на ладони видная тихая заводь, — туда посреди жаркого летнего дня сбегались занятые на полевых работах крестьянские девушки; они с криками, нелепо размахивая руками, сбегали по косогору, на ходу стаскивая через головы свои долгополые рубахи, заходили в воду по колено, наклонялись, черпали искрящееся в воде солнце пригоршнями и кидали его себе под мышки а потом уж кидались в воду… И, помнится, одна из них, глазастая девка с рябым широким лицом, приметила его в засаде, звучно расхохоталась, погрозив в сторону лозняка пальцем, вышла из воды, бесстыдно открывая все свое широкое белое, с темным клинышком внизу живота, тело и опять погрозила пальцем… Но в ту пору он был совсем еще мальчик, всего год назад примеривший гимназический картуз и прибывший в имение отца на лето, а теперь… Господи, как неловко.

Русалка, словно на расстоянии уловив его крайнее смущение, вдруг звонко, сахарно, рассмеялась и, перекинув рушник через плечо, двинулась к нему. Иван же Ильич, по-прежнему испытывая ощущение жгучего стыда, все стоял, как столб, и смотрел, как мягко покачиваются на ходу ее широкие бедра и колышутся груди.

— Ундина… — только и смог выдохнуть он, когда она приблизилась к нему вплотную, и он ощутил солоноватый запах ее свежего после купания тела. Отступив на шаг, она склонила голову к плечу, оглядывая Ивана Ильича с ног до головы, хитровато прищурилась и тоном цыганки, приглашающей к таинствам гадания по руке, произнесла:

— Позолоти ручку…

Машинально сунув руку в карман накидки, Иван Ильич извлек из него серебряный рубль и опустил его в ее влажную ладонь. Сомкнув пальцы в кулак, она покачнула рукой, словно взвешивая монету, прикрыла глаза, улыбнулась и опять подалась к Ивану Ильичу. Мягкое давление ее тугих грудей совсем, кажется, лишило его способности что-либо соображать. Ундина дурашливо хмыкнула, тряхнула головой и, поймав рукой его ладонь, приподняла ее и опустила на свои груди. Его попытка руку отдернуть, окончилась ничем — ее пальцы, крепко сдав запястье, удержали ладонь на месте, а Иван Ильич ощутил, как из руки, осязавшей упругий рельеф ее восхитительно нежной плоти, по телу быстро устремляется волна мелкой дрожи. Его бросила в жар. Зачем-то он снял с головы свою шляпу — как будто в знак приветствия — бросил ее на камень и чуть поклонился.

Она опять негромко рассмеялась, и, опустившись перед ним на колени, быстро расстегнула его брюки. Что-то в ласковых движениях ее пальцев было такое, что возбраняло ему противиться. И потому он с готовностью отдавался еелегким, словно набегающий с моря теплый ветерок, ласкам. Он просто наслаждался: тихом плеском ленивой чавкавшей волны, накатывавшей на берег, зыбкостью мелко трепещущей лунной дорожки, солоноватым дыханием моря, мягкостью ее губ, блуждавших по низу его живота.

Она подалась назад, плавно опустилась на землю, увлекая его за собой, легла на спину. Не в силах противиться желанию, Иван Ильич резко качнулся вперед, и ему показалось, что он весь вдруг ухнул в какую-то теплую и влажную бездну. Ясное сознание уже покинуло его. В ушах его возник неясный гул. То ли это ворочался за его спиной ленивый прибой, то ли начинала нарастать, мощно раскачиваясь, какая-то жаркая волна внутри его. И вот она уже сокрушительно рванулась наружу, а за первым шквальным ударом последовал второй, третий, а с четвертым он и вовсе перестал ощущать себя, погрузившись в сладкую истому.

Очнулся он оттого, что в бедро уперся острый камень.

Иван Ильич приподнял тяжелые веки. Он лежал на боку. Ундина лежала рядом. Иван Ильич, преисполнившись нежности, погладил ее обмякшие груди и тихо спросил:

— Ну, разбойница, где ж твой сподельник по контрабандному промыслу Янко? Уже ведет свой мятежный челн к нашему брегу?

— Янко? — вздрогнула она, непривычно нагрузив ударением последний слог разбойного имени. — Так вы его знаете, сударь?

— Сыщется ли в наших пределах культурный человек, не читавший про него? — изумился Иван Ильич, дотянулся до своего дорожного сюртука, вынул из кармана томик Лермонтова со своим экслибрисом. — Держи, ундина. Этой мой тебе подарок… И что ж мы с тобой теперь? — он кивнул в сторону ялика, приткнутого к берегу неподалеку. — Пора нам плыть…

— Затейник же вы, сударь! — усмехнулась она, поднимаясь. — Ну да воля ваша.

Спустя минуту она уже сидела за веслами, гребя в море. Вскочила она в ялик совершенно нагой, сидела, широко расставив ноги, упертые ступнями в выступающие ребра днища. А Иван Ильич, сидя на кормовой лавке, опять глаз не мог оторвать от широкого распаха ее ног. Она усмехнулась, бросила весла, перебралась на нос лодки, встала коленями на узкую лавку, уперлась руками в борта, и глянув на него через плечо, хохотнула:

— Уж вы и затейник!

Он метнулся к ней, едва не опрокинув лодку, опустил руки на ее бедра. На этот раз не торопил ту волну, что выплеснулась из него там, на берегу, плавно накатывал на девушку. Она стонала и билась под ним, ее голос сливался с шумом моря, и сколько продолжалось это из колыхание среди волн, поэт не знал.

Однако в критический момент в памяти его вдруг всплыли знакомые строки: «Минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно бросил ее в волны».

Все так и было… С той лишь разницей, что когда она опрокинулась за борт, Иван Ильич все еще стоял на коленях, с оторопью взирая на то, как волна хлещет из него на дно лодки.

Иван Ильич о судьбе ундины не тревожился: ему, как и множеству прочих культурных людей, твердо было известно — она, несомненно, выплывет.

Потому он направил лодку к берегу, взобрался по обрыву наверх, толкнул дверь в хату, вошел огляделся. С прежних времен тут изменилось разве то, что, помимо двух лавок, стола и сундука, имелась стоявшая в углу под не существующим образом кровать с крепкими деревянными спинками, аккуратно застеленная полотняными простынями. И все так же скалилось маленькое окно с разбитым стеклом… Иван Ильич разделся, лег, с наслаждением вытянулся на грубоватых простынях, закрыл глаза, а слабая улыбка еще долго не сходила с его умиротворенного лица, как будто отзываясь на образы какого-то сновидения.

Пробудил его внезапный толчок смутного беспокойства — то ли прокрался в его сладкий сон какой-то посторонний грубый звук, то ли потревожил его посторонний в этих простых глинобитных стенах запах. Да, похоже, это был именно запах — чем-то казенным пахнуло. Иван Ильич открыл глаза, сел на кровати, повертел головой, потягивая носом. Запах исходил от низкорослого господина с большой головой, остатки скудной растительности на которой, напоминавшие цветом и качеством прошлогоднюю траву, были тщательно зачесаны от левого уха к правому. В его круглом мясистом лице выделялись маленькие поросячьи глаза и увесистый нос, отдаленно напоминавший корабельный якорь. Господин вертел головой с таким видом, будто ему давил на короткую шею крахмальный ворот сорочки, подвигал плечами, осаживая по коренастой фигуре партикулярного фасона сюртук мышиного оттенка, с подпиравшим затылок стоячим воротом, и приветливо улыбнулся.

— С пробуждением! Вы, милостивый государь, видно, заплутали тут впотьмах. Ничего, отдыхайте на здоровье.

Иван Ильич свесил ноги к полу, прикрыл глаза и давешнее романтическое приключение во всех подробностях вдруг встало перед его мысленным взором.

— Да, кстати… — продолжал господин. — Не встречалась ли вам тут некая дамочка с русыми волосами?

Иван Ильич, все еще пребывая во власти своих романтических грез, улыбнулся.

— Прекрасная ундина?

Мелкий рассыпчатый смех, в котором слишком явно звучал мотив сарказма, заставил его резко распахнуть глаза и уставиться на господина в мышином сюртуке. Тот все посмеивался, щуря поросячьи глаза и похлопывая себя ладонью по брюшку.

— Ну, вы, милостивый государь, и скажете! — выдавив костяшкой согнутого пальца слезинку из глаза, господин помотал головой и хохотнул напоследок. — Ундина! Потеха, ей Богу!

— Боюсь, сударь, я вас не понимаю! — нахохлился Иван Ильич, принимая воинственную позу. — Извольте объясниться.

Словно не замечая реакции Ивана Ильича, готового вспылить, господин слабо посмеивался и мелко кивал, прикрыв глаза, затем склонил голову на бок, ласковым елейным тоном осведомился:

— Ундина? Хм…

Иван Ильич, выпрямив спину и сложив руки на груди, хранил молчание, в упор глядя на собеседника.

— М-да, ундина, — почмокав полными влажными губами, изрек тот. — Ой, скажете вы, право слово!.. Да уличная она. Девка. Рублевая. Сонька ее звать. Рубль за любовь берет и рубль на булавки. У меня давеча вечером с ней встреча в этой халупке была назначена… — он обвел взглядом бедную обстановку хижины. — Да вот на службе пришлось задержаться.

— На какой такой службе? — едва шевеля вдруг онемевшими губами, произнес Иван Ильич, испытав вдруг наплыв какого-то мучительного головокружения.

— Так известно на какой, на государевой… — с улыбкой пояснил господин. — Я ведь, сударь, по тайному сыскному департаменту служу, за ссыльными доглядываю, — он приосанился и коротко кивнул. — Ах да, забыл представиться. Янко Игнатий Прокопьевич, к вашим услугам.

Иван Ильич, словно пораженный ударом грома, с минуту сидел, глядя в грязный пол халупы. Затем с трудом поднялся, и, пошатываясь, словно в пьяном бреду, ничего перед собой не видя, вышел вон, побрел куда-то кривой, окрасившейся рассветным розовым цветом, улочкой.

Спустя три недели он сидел в зале ресторана «Салошки» на Дмитровской, в доме Муравьева, где прежде помещался лицей Каткова, а теперь оборотистый деляга Егор Кузнецов держал заведение «Салон де Варьете», широко известное в Москве как «Салошки» — место шумное и даже буйное, где ночь напролет дым стоял коромыслом, где бурно кутящее купечество в один вечер пропивало тысячи, дебоширило и купало в отдельных кабинетах девиц полу света в ваннах с шампанским… Разгул, впрочем, начинал зреть здесь после восьми вечера, публики пока — в седьмом часу — было немного. Иван Ильи сделал заказ метрдотелю во фраке, под которым искрился диковинный какой-то жилет из золотой парчи.

Перебрав множество вариантов, он остановился на суши, заказав роллы из тунца, затем — спустя некоторое время — потребовал доставить к столу нью-йоркский стейк из мраморной австралийской говядины, приготовленный на гриле, дождался первой половины своего заказа и чинно приступил к трапезе.

Ел он, не спеша, с толком, с расстановкой, как подобает истинному гурману. Потом попросил златопузого метра доставить к столу кофе, и под него выпил ликеру «Бейлис» изрядно. Ликер показался ему несколько более приторным, чем должен был быть, — наверное, местный менеджер по закупкам алкоголя отоваривался в аэропортовских магазинчиках «Дьюти-фри» — однако высказывать свои претензии чопорному метрдотелю Иван Ильич не посчитал нужным: и так сойдет.

Покончив с трапезой, он извлек из кармана сюртука красную пачку сигарет «Соверен», которые блоками закупал на оптовом табачном торжище на площади перед Киевским вокзалом, где частенько случались ментовские облавы, большим пальцем правой руки откинул крышку золоченой зажигалки «Зиппо», прикурил сигарету.

Курил, откинувшись на спинку стула, наблюдая за игрой света в хрустальных люстрах под потолком. Думал.

Наутро тело несчастной Соньки прибило к берегу. На камнях нашли ее одежду, томик с его экслибрисом и широкополую шляпу. В лодке остались следы его семени. Возница опознал его шляпу. Янко опознал его самого.

Завтра призван он к следователю на допрос…

Он вдруг расхохотался — сардонически и столь громко, что все в зале обратили свое внимание к нему.

— Эх, господа, господа… — произнес он, поднимаясь. — До чего ж измельчала российская жизнь! Именем благородного контрабандиста обзавелся грязный филер. Прекрасная ундина оказалась рублевой шлюхой… — он сделал паузу, ощупывая мелко подрагивавшими тонкими пальцами свое красивое бледное лицо и добавил: — А поэт сделался тривиальным душегубом!

С этими словами он вынул из кармана пистолет Макарова, приставил дуло к виску и нажал на курок.

3.

Не убежден, что у посетителей «Солошек» тех времен были в почете американский стейки, приторные напитки типа «Бейлис», сигареты «Соверен», которые надлежало прикуривать от зажигалок «Зиппо», — не говоря уже о том, что добропорядочные граждане, отдыхавшие в этом веселом и буйном кабаке вряд ли имели привычку таскать в карманах пистолеты типа «ПМ»…

У меня давно было подозрение, что у Абросимова не все дома. Нет-нет, внешне на сумасшедшего он походил мало, однако крышу у него начало сносить (вследствие, как видно, творческого перенапряжения), уже некоторое время назад.

К моменту моего появления в доме с мезонином, где уютно расположилась редакция нашего журнальчика, Абросимов был занят, так сказать, переводной прозой, которую сам же и сочинял от имени несуществующих британских, французских, испанский, итальянских, немецких и американских авторов. Но при этом — подлец! — не давал себе труд выдумывать для этих мифических писарчуков их биографии, потому в роли биографа приходилось выступать мне: горячие истории предварял небольшой, в два-три абзаца врез с представлением автора.

Так вот уже в тех текстах проскальзывали фразы, а то и целые абзацы, которые наталкивали на мысль о легком расстройстве рассудка у автора.

Последним образчиком такого свойства был рассказик из британской жизни, в котором действовала богатая хозяйка дорогого коттеджа в Кэмбридже и нищий трубочист… При первом прочтении я настолько был увлечен деталями их кувырканий в постели, что даже не обратил внимания на то, что в представлении чопорного британского интерьера присутствовало — в пространстве двух внушительных абзацев — скрупулезное описание русской печки, возле которой стояли кисло пованивающие валенки.

Выбив из только что прочитанного файла нагромождения галиматьи в конце текста, я по привычке, выработанной общением с текстами Абросимова, открыл созданный перед прочтением нового творения писаки файл с названием «помойка», куда и скинул отходы производства; оттолкнув от себя клавиатуру, я откатился от компьютера на вертлявом стульчике и обвел медленным взглядом нашу рабочую комнатку.

Мой стол располагался возле самой двери, поэтому я мог наблюдать за тем, чем заняты коллеги. Фро сидела за своим столом в левом углу около окна и говорила по телефону. Точнее сказать она держала трубку около уха. И чем дольше она слушала, тем шире приоткрывался ее бледный рот — должно быть, на том конце провода ничего хорошего не произносили.

Редактор Таня Ларина — она, в самом деле, удивительно походила на классическую Пушкинскую деву в том виде, в котором она отпечаталась на классических иллюстрациях Елены Самокиш-Судковской к бессмертному роману в стихах — нервно ерзала на стуле, поглядывая на часы.

Дизайнер, а по совместительству еще и бильдредактор по прозвищу Твигги склонялась над установленным по самому центру комнату огромным матовым экраном с подсветкой и рассматривала через лупу очередной широкий обложечный слайд, наверняка представлявший какую-то Гретхен в вызывающей позе… Иллюстрации Твигги добывала в каком-то немецком фотобанке, потому все девчонки, представленные в нашем журнальчике, был исключительно германских кровей: дородные, с широкими крепкими бедрами, массивными буферами и тяжелыми подбородками — все они была как на подбор истинными арийками. Что, впрочем, не мешало нам обзывать их в подписях и коротеньких сопроводительных текстах Лизами, Машами, Наташами, Нюрами и прочими ласкающими наш слух именами.

Интересно, какую часть живописного тела германской девушки исследовала в этот момент Твигги, подумал я, глядя на ее внушительных размеров зад.

Временами мне казалось, что в наш скромный домик с мезонином ненароком заглянула Девушка с веслом, причем в ту самую натуральную величину, которая была характерна для гипсовых статуй в старых советских парках. Роста в нашем дизайнере было около 190 см, при этом она была плотно сбита, а если и имела избыточный вес, то весь он без остатка умещался в более чем внушительном объеме ее невероятно пышного бюста. Кто уж из коллег и когда наградил нашего дизайнера именем тонюсенькой манекенщицы, мне неведомо — на это прозвище Девушка с веслом не обижалась.

Словом, все девушки были при деле. И Алка в том числе. Сосредоточенно пялясь в флэт с раскладкой материалов по полосам, она немо шевелила губами, словно дегустируя на вкус заголовки статеек. Ее рабочее место располагалось напротив стола главного редактора в глубине обширной комнаты, в уютной нише, что соответствовало статусу второго человека в редакции, то есть ответственного секретаря. Париям вроде меня, Тани Лариной и Твигги отводилось место ближе к входной двери.

Продегустировав очередной заголовок в «простынке» Алка, провела кончиком языка по бледным губам и обратила взор ко мне.

— Илюшок… Что это за фигня? Вот тут в новостном блоке на шестой полосе? — Алка выдержала театральную паузу и продекламировала: — «В продаже появились диски с записями художественного пердежа». То есть… — Алка поморгала. — Ты хочешь сказать… Что… — она рассекла паузу витиеватым кистевым жестом. — Возможно… Это… Как бы это сказать…

Твигги оторвалась от созерцания внушительных выпуклостей очередной Гретехен на слайде и пришла мне на помощь.

— Алка… — басом прогудела она. — А что тут такого? Ты почитай Бабеля. Там у него в «Конармии» был боец, который умел выпёрдывать мелодию «Интернационала».

Я не сдержался и прыснул в кулак — настолько лег мне на душу глагол «выпёрдывать».

Телефонная трубка, которую все это время сжимала в маленькой руке Фро, с грохотом приземлилась на серую телефоную базу, и в комнате возникла напряженная тишина.

— Это п…ц! — после долгой паузы тихо выдохнула Фро.

Изумление мое было столь велико, что я на мгновение потерял дыхание. Мимолетного взгляда на моих коллег было достаточно, чтобы убедиться — они испытывают те же чувства.