Министерство сновидений

— Вы заполнили документ заранее, — сказала Евдокия Павловна.

— Чтобы утром только подтвердить.

— Нельзя подтвердить будущее время.

— Поэтому не подписал.

Формально старик был прав. Бланк без подписи считался заготовкой, как чистая квитанция. Но время на нём превращало заготовку в намерение.

Вера смотрела через стекло прямо на Льва. В сумке у неё лежал, вероятно, рассказ о комнате, пустом ранце или лестнице — теперь лестница была безопаснее всего. Если завтра Берест подпишет время, происхождение показания будет независимым только на бумаге. Сегодняшнее появление связывало свидетеля, заявительницу и Бюро до сна.

— Пусть выбросит бланк и возьмёт новый утром, — тихо сказал Лев Кулику.

— Скажите сами.

— У меня отвод.

Кулик передал распоряжение. Берест пожал плечами, разорвал лист пополам и отдал обе половины Вере. Она не выбросила их, а убрала в сумку.

— Завтра в общий стол, — сказала Евдокия Павловна. — По распределению. Нечаев не участвует.

— Он уже не участвует, — ответила Вера из-за двери. — Он только знает, что будет.

Цепочка звякнула, дверь закрылась. Берест и Вера ушли. Через стекло было видно, как старик что-то считает на пальцах, а Вера достаёт кошелёк.

— Вы дали ей его фамилию? — спросила Евдокия Павловна.

— Я заявил отвод.

— Это ответ для комиссии.

— Другого ответа в реестре нет.

Она посмотрела на него дольше обычного, затем забрала ведомость.

На столе остался один фиолетовый листок: лестница, пять советов, ни слова о том, откуда они взялись. Лев перевернул его. На обороте проступал предыдущий текст копирки — перечень платных свидетелей по районам. Фамилии читались плохо, но «Берест» была видна целиком, рядом стояла цифра семь.

Лев сложил листок и убрал во внутренний карман портфеля, туда, где вчера лежала рекомендация. Теперь два документа касались его будущего. Один подтверждал, что Центральное готово его принять. Второй показывал, сколько стоит человек, готовый подтвердить чужое пробуждение.

Ни на одном не было подписи Веры.

Свидетель пробуждения

В шесть двадцать две Вера позвонила не в дверь, а в батарею.

Так они делали в детстве, когда мать запирала комнату и уходила в ночную смену: три коротких удара означали, что один из них проснулся, два длинных — что случилось что-то настоящее. Теперь у каждого была своя квартира, батареи относились к разным домам, и условный стук не мог пройти по трубам. Но Вера всё равно позвонила Льву и, когда он снял трубку, трижды ударила ложкой по чугуну.

— Он не пришёл, — сказала она.

— Кто?

— Свидетель, которого ты мне не называл.

Лев посмотрел на часы. До конца двухчасового срока оставалось сорок три минуты. Вера проснулась в пять пятьдесят семь: это время показывал её будильник с синей пломбой. Если бы Берест пришёл к обещанным шести, он мог подтвердить и звонок, и первые слова. В шесть двадцать две он уже не подтверждал пробуждение — только то, что Вера бодрствовала спустя двадцать пять минут.

— Может, опаздывает.

— За семь единиц люди не опаздывают. Они либо приходят, либо дорожают.

— Ты заплатила вчера?

Вера помолчала.

— Половину.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы это сказала ты.

— Даже дома принимаешь показания?

Лев не ответил. Из кухни доносилось дребезжание неплотно закрытого крана. Он собирался вызвать слесаря после собеседования в Центральном: человек, которого переводили наверх, не должен был оставлять внизу неисправность без акта. Теперь вода отсчитывала секунды лучше часов.

— Что тебе снилось? — спросил он.

— Приходи.

— Содержание можно записать в Бюро.

— Тогда я расскажу его Клавдии. А ты получишь чистую рекомендацию и грязную сестру.

Линия щёлкнула. Лев надел рубашку, не застегнув верхнюю пуговицу, сунул в портфель рекомендацию и фиолетовый листок с прейскурантом. На лестничной площадке он встретил соседку, которая выносила мусор.

— Рано на службу, Лев Матвеевич.

— Семейное обстоятельство.

— Хорошее?

— Ещё не классифицировано.

До Веры было двенадцать минут быстрым шагом. Лев прошёл их за девять, срезая через двор хлебозавода. В окнах общежития горел свет: люди готовились доказывать, что ночью их внутренняя жизнь принесла городу пользу. У проходной висело свежее объявление: обладателям индекса ниже сорока восьми хлеб по ведомственной цене не отпускался. Под объявлением кто-то карандашом написал: «Во сне не едят». Дежурный уже стирал надпись мокрой тряпкой.

Дом Веры стоял за трамвайным кольцом. Третий подъезд, второй этаж, комната в квартире, разделённой фанерными перегородками на четыре самостоятельные жилые единицы. В коридоре пахло керосином, капустой и зубным порошком. Дверь открыла Анфиса Сергеевна — соседка, чьё имя Лев велел назвать вместо своего.

— Наконец-то родственник, — сказала она. — А то я сегодня то соседка, то постороннее лицо, то не предусмотрена формой.

На ней был халат поверх пальто. В одной руке она держала авоську, в другой — белый бланк.

— Вы видели пробуждение? — спросил Лев.

— Я видела, как Вера в шесть десять стучала ко мне и спрашивала, не приходил ли водоканальщик. До этого я спала.

— Значит, не видели.

— Она была проснувшаяся.

— Это другое.

— Для вас всё другое, пока графы разные.

Анфиса протянула бланк. В графе свидетеля стояло её имя, но место времени было пустым.

— Я подпишу, что видела её в шесть десять. Она не хочет.

— Потому что пробуждение было в пять пятьдесят семь.

— Тринадцать минут. За тринадцать минут человек не успеет заново прожить жизнь.

— Успеет потерять происхождение показания.

— Вот его я и не видела.

Вера сидела в своей комнате на узкой кровати. Перед ней на табурете лежали две половины вчерашнего бланка Береста, будильник и детская тетрадь в клетку. Стрелки будильника показывали пять пятьдесят семь. Звонок был остановлен, пломба цела.

— Почему не несёшь в Бюро? — спросил Лев.

— Потому что без свидетеля мне скажут, что я переставила стрелки.

— Пломба подтверждает ход.

— Пломба подтверждает, что её поставили. Ты сам это объяснил Колодину.

Она не могла знать фамилии чиновника из первой главы. Лев понял, что Бюро стало рассказывать о нём быстрее, чем он о Бюро.

— Кто сказал?

— В очереди всё знают. Про семь восемьдесят тоже.

— Семь восемьдесят не существует.

— Поэтому его особенно легко запомнить.

Лев взял одну половину бланка. Берест разорвал лист вдоль; время осталось у Веры, фамилия свидетеля — на другой части. Если совместить края, получался почти целый документ. Не хватало только подписи и факта.

— Рассказывай сон.

Вера посмотрела на Анфису. Та вышла в коридор, но дверь оставила открытой на ладонь.

— Наша комната, — начала Вера. — Та, старая. Только за дверью была лестница.

— Вверх?

— Не знаю. Она шла туда, где раньше был коридор. Ступени были из наших вещей: табурет, чемодан, ящик с тетрадями, мамина швейная машинка. Я поднималась и несла пустой ранец. На каждой площадке стоял человек и спрашивал, кому принадлежит следующая ступень. Я отвечала: нам. Он говорил: тогда предъявите комнату.

— Ты видела лица?

— У всех было твоё.

Лев положил половину бланка.

— Это осложняет классификацию.

— Тебя беспокоит классификация?

— Повтор семейной комнаты даст минус. Лестница даст плюс, если есть действие после подъёма.

— В конце я дошла до двери.

— Открыла?

— Нет. За ней звонил будильник. Я боялась открыть, потому что тогда комната окажется не нашей.

— Значит, направленное движение без результата. При устойчивом отрицательном образе могут поставить повтор.

— А если соврать, что открыла?

— Тогда изменится содержание.

— Какая тонкая у тебя граница.

Лев подошёл к окну. Во дворе дворник поднимал красный флажок перед проездом мусорной телеги. На противоположном балконе мужчина в майке заводил будильники для всей семьи: три одинаковых прибора, три пломбы разных цветов. Свидетельство начиналось не в момент пробуждения, а накануне, когда люди договаривались, кто будет рядом.

— Берест мог не прийти нарочно, — сказал Лев.

— Чтобы получить вторую половину?

— Чтобы мы согласились на его условия. У него индекс шестьдесят восемь. Он продаёт не присутствие, а доказательную силу.

— Ты дал мне его фамилию.

— Я дал путь.

— Путь привёл сюда.

В дверь постучали дважды. Анфиса выглянула на площадку и вернулась одна.

— Мальчишка принёс записку.

На серой бумаге было написано: «Свидетель задержан проверкой. За выезд после шести — ещё пять. Оплату передать посыльному. П. Б.»

Мальчишка ждал у лестницы, прижимая к груди кепку. Лет двенадцати, худой, с красным следом от подушки на щеке.

— Где Берест? — спросил Лев.

— На Садовой.

— У кого?

— Не велено говорить.

— Когда передал записку?

— Сейчас.

— Когда написал?

— Не при мне.

— Ты его видел сегодня?

Мальчик переступил босыми ногами в больших ботинках.

— Пять единиц, — напомнил он.

Лев достал из портфеля фиолетовый листок. Возле фамилии Береста стояла семёрка. Ни выезда, ни опоздания, ни посыльного прейскурант не предусматривал. Но на обороте уже был новый циркуляр, и спорить с ценой на такой бумаге означало признать бумагу настоящей.

— Кто ещё на Садовой? — спросил Лев.

— Очередь.

— За свидетелями?

— За пробуждениями.

Лев дал мальчику две единицы.

— Это не пять.

— Это за адрес. Остальное получишь, если Берест придёт до половины седьмого.

— Уже двадцать семь.

— Тогда до тридцати пяти.

Мальчик спрятал деньги в ботинок и побежал вниз. Анфиса покачала головой.

— Покупаете ребёнка и торгуетесь.

— Я покупаю скорость.

— Так всегда говорят люди, у которых уже есть власть.

Вера сложила тетрадь в сумку.

— Я пойду в Бюро без него.

— Тебе нужен свидетель.

— Мне нужен сон, который вы примете.

— Без происхождения содержание ничего не стоит.

— Вчера ты говорил наоборот.

Вчера он действительно сказал Бересту выбросить заготовку, потому что будущее время превращало намерение в происхождение. Сегодня отсутствие старика превращало настоящее время в неподтверждённое содержание. Система не противоречила себе: она просто требовала обе половины одновременно и никогда не обещала, что они встретятся.

В шесть тридцать четыре внизу хлопнула дверь. По лестнице поднялся не Берест, а участковый контролёр пробуждений в серой шинели. За ним шёл тот самый мальчик.

— Здесь производится платное свидетельствование? — спросил контролёр.

— Здесь производится опоздание, — ответила Анфиса.

Контролёр раскрыл журнал.

— Гражданка Нечаева?

Вера вышла в коридор.

— Поступило сообщение о намерении зарегистрировать сон с заранее подготовленным свидетелем.

— От кого?

— Источник сообщения регистрации не подлежит.

— Тогда сообщение тоже сон, — сказала Анфиса. — Запишите полезность.

Контролёр не улыбнулся. Он осмотрел будильник, сверил пломбу и попросил показать бланки. Вера отдала половины. Он совместил их на подоконнике.

— Почему документ разорван?

— Потому что будущее ещё не наступило, — сказала Вера.

— Кто заполнил время?

— Свидетель.

— Где он?

— В вашем вопросе.

Лев предъявил служебное удостоверение. Контролёр прочёл фамилию, затем заметил красную отметку отвода.

— Родственник не вправе участвовать.

— Я нахожусь в жилом помещении как брат.

— Тогда не задавайте процедурных вопросов.

— Я ещё не задал ни одного.

— Вы так ответили, что они подразумеваются.

Контролёр записал в журнале: «Служебное вмешательство не установлено вследствие заявленного семейного присутствия». Формулировка была опаснее обвинения: её можно было прочитать как оправдание или как заготовку.

— Показание примут? — спросила Вера.

— Решает регистратор. Я отмечу расхождение происхождения и предварительное соглашение со свидетелем. До выяснения индекс замораживается.

— У меня сегодня распределение зимних заказов.

— Заморозка сохраняет текущий показатель.

— Текущий ниже рабочего минимума.

— Значит, он надёжно сохранится.

Контролёр забрал половины бланка в прозрачный пакет. В этот момент на площадке появился Берест. Он поднялся без одышки, хотя жил через пять кварталов, и держал в руке новый чистый бланк.

— Вот и свидетель, — сказала Анфиса.

— Свидетель чего? — спросил контролёр.

Берест оценил коридор: Веру с будильником, Льва с удостоверением, пакет с разорванным листом и мальчика у перил.

— Того, что меня вызвали на проверку, — ответил он.

— Вы присутствовали при пробуждении гражданки Нечаевой?

— Я присутствовал при договорённости присутствовать.

— Это не одно и то же.

— Поэтому разные цены.

Контролёр потребовал его документы. Берест подал паспорт и карточку индекса. Шестьдесят восемь. Высокий показатель делал его слова весомее, но прейскурант в портфеле Льва превращал вес в стоимость.

— В пять пятьдесят семь вы где находились?

— На Садовой, дом девять.

— Подтверждали другое пробуждение?

— Ожидал подтверждения собственного присутствия.

— У кого?

— Клиентская тайна.

— Свидетель не оказывает услуги.

— Тогда тайна соседская.

Контролёр отметил что-то в журнале и ушёл, забрав разорванный бланк. Мальчик последовал за ним, но у лестницы обернулся к Льву и показал два пальца: долг. Берест протянул ладонь Вере.

— За ложный вызов остаток не возвращается.

— Вы сами не пришли, — сказала она.

— Меня задержали.

— Кто?

— Более раннее утро.

Лев закрыл дверь комнаты.

— На Садовой у вас была запись до Веры?

— У меня нигде нет записей. Я соседствую по необходимости.

— Вы продали один час двум людям.

— Час принадлежит городу. Я продаю согласие его помнить.

Берест сел на табурет и снял фуражку. На лбу осталась ровная белая полоса.

— У вашей сестры плохая привычка платить вперёд, — сказал он. — У вас хорошая привычка понимать поздно.

— Подпишите, что пришли в пять пятьдесят семь.

Вера подняла голову.

— Лев.

— Он должен был быть здесь. Было соглашение, аванс, заполненный бланк. Его отсутствие возникло из нарушения с его стороны.

— Отсутствие возникает без сторон, — сказал Берест. — Для него достаточно не прийти.

— Вы подтвердите не содержание сна. Только происхождение показания.

— То есть совру о меньшем.

— О проверяемом.

Берест усмехнулся.

— Раньше вы торговали непроверяемым и считали себя чистым. Теперь хотите купить проверяемое и называете его меньшим.

Лев вынул фиолетовый листок и положил фамилией вверх.

— Семь единиц. Вы получили три с половиной. Подпись — условие полной оплаты.

— Это цена присутствия, а не подписи.

— Присутствие не оказано.

— Поэтому подпись стоит дороже.

— Сколько?

— Теперь двенадцать.

Вера встала.

— Ничего ему не давай.

— У тебя через час распределение.

— Уже меньше.

— Тем более.

— Я не хочу заказ, купленный таким способом.

— Ты хотела свидетеля.

— Хотела, чтобы человек пришёл утром. Не чтобы ты переносил его по бумаге.

Лев открыл её тетрадь. На первой странице был рисунок комнаты: кровать, стол, швейная машинка. Над дверью начиналась лестница, составленная из прямоугольников с подписями: «табурет», «чемодан», «тетради», «ранец». Детский рисунок был сделан взрослой рукой, слишком ровно и потому страшнее настоящего детского.

— Если показание примут без свидетеля, контролёр отметит предварительный сговор. Индекс заморозят, затем комиссия. Если не подашь — автоматический пропуск после белой справки. Три отметки бодрствования. Ты знаешь, что дальше.

— Знаю. Поэтому не хочу, чтобы ты делал вид, будто выбираешь за меня.

Лев достал двенадцать единиц. Положил семь перед Берестом, пять оставил в руке.

— Подписываете время пять пятьдесят семь. В примечании: «прибыл до первого связного рассказа». Это соответствует намерению договора.

— Я не прибыл.

— Вы были вызваны до рассказа.

— Вызов не человек.

— В реестре происхождения показания цепочка начинается с доступности свидетеля. Вы были доступны по соглашению.

Берест посмотрел на деньги, но не взял.

— Вы мне сейчас не платите. Вы мне объясняете, почему подпись уже существует.

— Именно.

— Тогда зачем деньги?

— Чтобы объяснение не пришлось повторять комиссии.

Анфиса за дверью громко поставила ведро на пол. Вера закрыла тетрадь.

— Я согласна, — сказала она. — Но сон расскажу как был. Дверь не открывала. Наверху ничего полезного не сделала.

— Содержание не меняем, — ответил Лев.

Он произнёс это с облегчением и услышал, как оно звучит: будто сохранённая часть лжи делала остальное допустимым.

Берест взял чистый бланк. Вписал имя Веры, адрес, номер пломбы. В графе «время установления бодрствования» остановился.

— Пять пятьдесят семь я не поставлю.

— Тогда шесть ноль пять, как вчера.

— Она проснулась раньше.

— Прибор подтверждает пять пятьдесят семь. Свидетель подтверждает, что не позднее шести ноль пяти был установлен первый связный рассказ. Восемь минут укладываются в бытовое наблюдение.

— Меня не было и в шесть ноль пять.

— Но это время вы выбрали до события. Значит, оно доказывает независимость от сегодняшнего содержания.

Берест долго смотрел на Льва, потом написал: «6:05». Ниже добавил: «Содержание сна до установления времени мне не сообщалось». Поставил подпись.

Лев почувствовал, что сделал нечто хуже обычной подделки и лучше обычной лжи: создал документ, в котором каждое отдельное утверждение можно было защитить, а их соединение было ложным.

— Прибытие? — спросил Берест.

— Не указывайте.

— Тогда контролёр сопоставит адрес.

— Он уже зафиксировал ваше фактическое прибытие. Этот бланк подтверждает не присутствие в комнате, а установление бодрствования.

— На расстоянии?

Лев посмотрел на телефон.

— Вы получили вызов через посыльного. Посыльный видел Веру после пробуждения. Вы приняли сообщение до первого зарегистрированного рассказа.

— Мальчик пришёл ко мне после шести двадцати.

— Но не знает, когда получил поручение.

— Знает.

— За две единицы он помнит адрес. За пять — время прихода. За семь, вероятно, забудет оба.

Берест впервые перестал улыбаться.

— Хороший регистратор, — сказал он. — Плохой свидетель.

— Я не свидетель.

— Уже да.

Он забрал двенадцать единиц, оставил бланк и ушёл. На лестнице его догнала Анфиса.

— А меня сколько стоит не видеть? — спросила она.

— Бесплатно, — ответил Берест. — Поэтому этим все пользуются.

До Бюро они дошли за одиннадцать минут. Вера шла впереди, Лев — в двадцати шагах, соблюдая отвод хотя бы на улице. У входа стояла очередь на распределение зимних заказов. Женщины держали карточки индекса, будто хлебные талоны. Представитель артели отмечал фамилии с показателем от пятидесяти пяти. У Веры было пятьдесят четыре.

— Сначала показание, — сказал Лев.

— Сначала работа, — ответила она.

— Без нового расчёта тебя не включат.

— С новым могут тоже.

Она заняла очередь в общий стол. Лев вошёл через служебную дверь и нашёл Кулика.

— Распределение показаний на сегодня?

— Щербаков принимает нечётные, Клавдия чётные. Ваши после отвода идут Клавдии.

— Поменяй талон.

— На кого?

— На Щербакова.

— Зачем?

Клавдия Ильинична знала Веру в лицо и помнила её комнату. Она увидела бы повтор. Щербаков после вчерашнего циркуляра искал лестницы и поручни; семейная комната могла стать для него только исходной площадкой.

— Равномерность нагрузки, — сказал Лев.

— У них по восемь.

— Тогда неравномерность компетенции.

Кулик вытащил из барабана два деревянных жетона и поменял местами номера. Это было мелкое нарушение, настолько привычное, что не имело собственного бланка.

Вера попала к Щербакову в семь сорок одну. Лев сидел за своим окном без посетителей: Евдокия Павловна не допустила его к приёму до письменного объяснения по утренней проверке. Он слышал разговор через две перегородки.

— Направление лестницы? — спросил Щербаков.

— От комнаты к двери.

— Вверх или вниз?

— Ступени были, значит, вверх.

— Неверно. Ступени бывают вниз.

— Я поднималась.

— Хорошо. Поручни?

— Нет.

— Переносили общественно полезный предмет?

— Пустой школьный ранец.

— Пустота не является предметом.

— Ранец является.

— Кому он предназначался?

— Брату.

Щербаков заглянул в паспорт, потом поверх перегородки — на Льва.

— Родственник сотрудника?

— Отвод зарегистрирован, — одновременно сказали Лев и Вера.

В зале засмеялись. Щербаков покраснел и вернулся к карточке.

— Что вы сделали после подъёма?

— Ничего. Перед дверью звонил будильник.

— Дверь открыли?

— Нет.

— Тогда движение не завершено.

— В циркуляре не требуется завершение.

— Требуется направленность.

— Я дошла до двери.

— Но не установили, куда она ведёт.

— Если установить всё, это будет уже не сон.

Щербаков провёл пальцем по бланку свидетеля.

— Павел Сергеевич установил бодрствование в шесть ноль пять. Каким образом?

— По первым словам.

— Он находился в комнате?

Вера посмотрела на Льва. Это был момент, который он подготовил формулировками, деньгами и перестановкой жетонов, но не мог пройти вместо неё.

— Он находился при пробуждении, — сказала она.

— Я спрашиваю о помещении.

— В бланке нет графы помещения.

Щербаков поднялся и понёс документы Евдокии Павловне. Она прочла их стоя, затем подозвала Кулика и велела принести журнал утреннего контролёра. Лев увидел, как две бумаги встретились: в одной Берест устанавливал бодрствование в шесть ноль пять, в другой прибывал к Вере в шесть тридцать четыре.

— Нечаев, — сказала Евдокия Павловна.

Он подошёл, хотя формально не участвовал.

— Объясните расхождение.

— Я родственник заявительницы.

— Сейчас вы сотрудник, временно отстранённый от окна.

— Свидетель подтверждает время установления бодрствования, а контролёр — время физического прибытия по адресу. Эти факты не обязаны совпадать.

— Как он установил бодрствование до прибытия?

— Через посыльного.

— В бланке нет посыльного.

— В бланке нет и запрета на него.

— Потому что свидетель должен свидетельствовать лично.

— Где это написано?

Евдокия Павловна открыла правила. Слово «лично» относилось к подписи, предъявлению документов и ответственности. Способ установления бодрствования описывался как «непосредственное наблюдение признаков». Посыльный наблюдал Веру непосредственно; Берест непосредственно получил его сообщение. Между двумя непосредственностями образовался промежуток, достаточно узкий для формальной трактовки и достаточно широкий для неправды.

— Это передоверие свидетельства, — сказала Евдокия Павловна.

— Передоверие запрещено при подаче подписи. Подпись поставил Берест.

— Мальчик не указан.

— Он не свидетель. Он средство связи.

Щербаков тихо спросил:

— Телефон тоже может быть свидетелем?

— Телефон не наблюдает признаков, — ответил Лев.

— А мальчик наблюдал?

— Он видел заявительницу бодрствующей.

— После шести двадцати, — сказала Вера.

В зале стало тихо. Она могла промолчать. Лев купил происхождение её показания, но не её согласие поддерживать каждую деталь.

Евдокия Павловна перечеркнула карандашом время на полях, не касаясь самого бланка.

— Тогда шесть ноль пять не подтверждено.

— Оно было определено заранее, — сказал Лев. — Вчерашняя заготовка изъята контролёром. Берест независимо назначил это время до рассказа Веры. Совпадение с остановленным будильником подтверждает отсутствие подгонки под содержание.

— Вы сейчас предлагаете считать заранее написанное будущее время более надёжным, чем опоздавшего свидетеля?

— Я предлагаю разделить факт пробуждения, первые слова и содержание сна. Прибор даёт пять пятьдесят семь. Свидетель до получения содержания закрепил шесть ноль пять. Рассказ подан в срок. Происхождение не зависит от толкования.

— А от вас зависит?

Лев увидел фиолетовый край листка в своём портфеле. Рекомендация лежала рядом. Если он отступит, Вера потеряет заказы; если продолжит, Евдокия Павловна получит готовое дело для комиссии. Он выбрал третье, как привык: формулировку, в которой выбор выглядел обязанностью.