Министерство сновидений

— Куда вела лестница? — спросил он.

— Вверх.

— Это направление, а не место.

— В циркуляре сказано, место не обязательно.

Заявитель знал документ раньше регистратора. Так бывало, когда учреждение собиралось изменить людям жизнь: слух приходил до печати.

Лев положил циркуляр поверх бланка, но в этот момент наверху прозвенел ведомственный будильник. Один раз, второй, затем короткая дробь — сигнал подтверждённого пробуждения. Через потолок донёсся скрип кровати.

Вера должна была лежать с закрытыми глазами под взглядом дежурной, пока стрелка счётчика решала, достаточно ли неподвижности для сна. Если она заснула, её разбудили. Если только притворилась, дежурная всё равно могла подписать время, но не содержание. Подпись открывала путь к новому показанию, а новый рассказ — к восстановлению индекса. Без независимого свидетеля утреннее пробуждение оставалось семейной историей о пустом ранце.

— Продолжайте, — сказал Лев счетоводу.

— Я поднимался до третьего этажа, потом снова оказывался на первом.

— Почему считаете, что поднимались?

— Потому что ступени шли вверх.

— А этаж?

— Этаж стоял на месте.

Лев записал: «Устойчивое действие при неизменности внешнего результата». Новый циркуляр позволял считать полезным само направление усилия. Индекс счетовода вырос на две позиции. Уходя, тот поблагодарил не Льва, а лестницу.

Следующие трое тоже видели ступени.

К десяти часам с третьего этажа спустилась Вера. В руках у неё была белая справка о контролируемом бодрствовании. Белая, не зелёная: заснуть под наблюдением она не смогла. Справка останавливала снижение до следующего утра, но не восстанавливала пятьдесят пятый пункт. Зимние заказы уже распределяли.

Она прошла мимо окна Льва, не повернув головы. Щербаков вызвал её и сообщил, что повторный допуск завершён без показания. Вера расписалась. Ручка продавила бумагу так сильно, что копия прилипла к оригиналу.

Лев принял ещё семь лестниц. В одиннадцать Евдокия Павловна отпустила его в архив за выпиской о родственниках. Там, между шкафами личных дел и старой картотекой свидетелей, Вера ждала у служебной раковины. Видимо, Кулик не выпустил её на улицу и позволил пройти внутренним коридором. На сумке темнело мокрое пятно: она умылась, но полотенца не нашла.

— Зинаида получила пальто Центрального, — сказала она.

— Справка сохраняет тебе место.

— Место за столом. Не заказы.

— Я предупреждал, что принять тебя не могу.

— Ты не предупреждал, что устроишь представление.

— Отвод должен быть публичным. Иначе он не защищает решение.

— Какое решение? Мне ничего не решили.

Лев открыл шкаф с буквой «Н». Между Неверовыми и Нечаевыми лежала тонкая папка семьи. Отец значился умершим, мать — умершей, Вера — сестрой, отдельное хозяйство, индекс пятьдесят четыре с временной оценкой. За сегодняшним числом уже стояла помета: «Допуск без сна».

— До завтра падение остановлено, — сказал Лев. — За ночь нужно получить подтверждение фактического пробуждения.

— Я живу одна.

— Анфиса Романовна.

— Она больше не подпишет. Её сын сказал, что из-за моего раннего хождения мать тоже могут направить сюда: свидетель обязан различать чужое пробуждение и собственное бодрствование.

— Правильно сказал.

— Ты сейчас им гордишься?

Лев вынул семейную выписку. В графе матери стоял её последний индекс — семьдесят два. Под ним мелко было отмечено: «Свидетельские права прекращены смертью». Будто существовал другой вариант.

— Есть процедурный путь, — сказал он.

Вера перестала вытирать сумку рукавом.

— Вчера его не было.

— Вчера ты просила меня исправить индекс. Это невозможно. Сегодня тебе нужна действительная оболочка нового показания.

— Оболочка.

— Время пробуждения может подтвердить независимый свидетель. Он не обязан видеть твой сон и не отвечает за содержание. Только должен находиться рядом до звонка и иметь действующее свидетельское право.

— То есть мне нужно пригласить человека ночевать.

— Не обязательно в квартиру. Достаточно, чтобы он услышал будильник и вошёл до того, как ты начнёшь рассказ. В доме есть общий коридор.

— В половине пятого?

— Поставь на шесть. Раннее пробуждение не доказывается, зато новое — да.

— А если я проснусь раньше?

— Не вставай.

— Это и есть твой тайный путь? Лежать с открытыми глазами и ждать, пока кто-нибудь подтвердит, что я проснулась?

— В третьем этаже ты делала то же самое бесплатно для системы. Дома хотя бы сама выберешь свидетеля.

Вера посмотрела на дверь архива. За матовым стеклом прошёл человек с пачкой бланков.

— Кого?

Лев назвал Павла Сергеевича Береста, отставного контролёра водоканала из соседнего с Верой подъезда. Индекс шестьдесят восемь, вдовец, бессонница не зарегистрирована, свидетельское право подтверждено в прошлом месяце. Он несколько раз заверял пробуждения жильцов, но не состоял с ними в общем хозяйстве.

— Я его знаю, — сказала Вера. — Он берёт деньги.

— Он берёт за потерянное рабочее время. Это не запрещено, если плата не указана как условие подписи.

— А что указано?

— Благодарность за бытовую помощь.

— Сколько стоит бытовая помощь в шесть утра?

— Не знаю.

Он знал прошлогоднюю таксу: три рубля за обычное время, пять за раннее, ещё два, если свидетель должен запомнить первые слова. Теперь, после усиления проверок, могло быть дороже.

— И что мне рассказать? — спросила Вера.

— То, что приснится.

— А если опять комната?

— Не начинай с комнаты. Начни с действия.

— Ты обещал не консультировать.

— Я объясняю порядок подачи.

— Конечно.

Вера застегнула сумку. Разговор мог закончиться здесь: она найдёт Береста, дождётся звонка, принесёт новое показание. Но Лев представил Щербакова, задающего вопрос, откуда свидетель знает первые слова. Берест честно ответит: вошёл после звонка, услышал рассказ в коридоре. Происхождение будет чистым, пока кто-нибудь не сверит его обычный маршрут. По утрам Берест торговал кипятком у грузовой станции и в шесть уже уходил из дома.

— Сегодня он может отказаться, — сказал Лев.

— Почему?

— Вторник. Водоканал выдаёт пенсионные талоны.

— Сегодня четверг.

Лев замолчал. Он перепутал день собеседования со словом, которое держал в голове со вчерашнего вечера. Вера заметила.

— Ты уже там, — сказала она. — В Центральном. Осталось только телу доехать.

— Найди Береста после смены. Не при коллегах, не у Бюро и не называй меня.

— А если спросит, откуда я знаю?

— От Анфисы Романовны. Он подписывал её племяннику.

— Подписывал настоящее пробуждение?

— Подпись была действительной.

— Я спросила другое.

— Другого в реестре нет.

Вера медленно кивнула. Не в знак согласия — она запоминала формулировку.

— Значит, ты мне поможешь так, чтобы нигде не было видно, что помог.

— Я помогу так, чтобы решение не отменили из-за родства.

— И чтобы тебя взяли.

— Это не противоречит первому.

— У тебя вообще ничего себе не противоречит. Ты просто раскладываешь вещи по разным графам.

Она ушла через внутренний коридор. Лев остался у шкафа с семейным делом. Выписку для Центрального следовало составить полностью, включая падение индекса сестры и сегодняшний отвод. Если скрыть временную оценку, служба проверки найдёт её сама. Если указать, собеседование могло начаться с вопроса о семейной устойчивости.

Он записал: «Нечаева В. М., отдельное хозяйство, индекс действующий». Число не поставил. Это не было ложью: форма требовала статус, а не величину. Рядом приложил копию отвода. Публичный отказ теперь защищал не только будущее показание Веры, но и его рекомендацию.

Вернувшись к окну, Лев увидел на столе новый циркуляр. Синяя кайма пачкала пальцы. В приложении перечислялись лестницы, стремянки, ступени, откосы, подъёмники без кабины и «иные образы направленного усилия». Полезность больше не зависела от достигнутого этажа. Достаточно было двигаться вверх или убедительно назвать движение восходящим.

— Поздно читаете, — сказал Щербаков. — Я уже восемь подъёмов провёл.

— С последствиями ознакомились?

— Плюс два за действие, плюс один за перенос общественного груза. Хороший циркуляр.

— А повторяемость?

— Сохраняется. Только сегодня у всех первый раз.

У окна собралась новая очередь. Люди держали будильники, справки и одинаково сложенные листки. С дальнего конца коридора доносилось слово «лестница». Оно передавалось от одного к другому не как рассказ о сне, а как номер нужного трамвая.

Лев подумал о Вере, которая вечером постучит к Бересту и предложит деньги за присутствие при будущем факте. Пока факта не было, подпись нельзя было назвать ложной. Пока рассказ не произнесён, нельзя было доказать, что его подсказали. Процедура оставалась чистой, если смотреть на каждый шаг отдельно.

Он придвинул следующий бланк.

— Что вам снилось?

— Лестница, — ответили из окна прежде, чем посетитель успел сесть.

На третьем этаже снова прозвенел будильник. Кто-то проснулся под надзором, кто-то только открыл глаза по команде. Снизу разницы не было слышно.

Циркуляр о лестницах

К полудню лестницы закончились только на бумаге.

В коридоре они продолжались: приставные, винтовые, пожарные, каменные, верёвочные, с перилами и без, ведущие на крышу, в подвал, к закрытой двери и просто вверх. Посетители рассказывали о них с той осторожной подробностью, с какой повторяют чужой адрес. Регистраторы слушали, задавали разные вопросы и получали одинаковые ответы.

— Ступени были целы?

— Все до одной.

— Вы несли общественно значимый груз?

— Несла. Корзину.

— Что было в корзине?

Женщина у окна Льва задумалась.

— Не помню.

— Тогда значимость груза не установлена.

— Там были яблоки.

— Вы вспомнили?

— Вы помогли.

Лев вычеркнул груз, но оставил движение. Плюс две позиции вместо трёх. Женщина расписалась и ушла довольная: вчера ей приснился запертый лифт, за который сняли одну.

У Щербакова лестницы всегда имели поручни. Он вывел из нового циркуляра, что поручень обозначает доступность общего пути, и давал дополнительный балл. Евдокия Павловна прочитала приложение дважды и запретила.

— Поручень — средство безопасности, а не направление, — сказала она.

— Без него действие менее общественное.

— Зато более личное. Не умножайте полезность каждой гайкой.

У окна Клавдии Ильиничны заявители поднимались группами. Она спрашивала, видел ли человек кого-нибудь ниже себя. Если видел, записывала «опережение без оставления отстающих». Если не видел — «освоение свободного вертикального пространства». Оба кода давали плюс два, но второй не требовал свидетелей внутри сна.

— Откуда они все узнали? — спросил Щербаков.

Кулик принёс из коридора листок, отпечатанный фиолетовой копиркой. Вверху было написано: «Сегодня полезно видеть». Ниже — рисунок лестницы и пять советов: не называть этаж, помнить движение ног, не падать, не считать ступени, не говорить о возвращении вниз.

— Отберите, — велела Евдокия Павловна.

— У кого?

— У распространителя.

— Все говорят, нашли на подоконнике.

— Тогда отберите подоконник.

Кулик унёс листок, но через десять минут такой же лежал в уборной, ещё один — под стеклом стенда о запрете частного толкования, третий кто-то сложил самолётом и запустил с третьего этажа. Самолёт опустился в очередь. Люди прочитали его по кругу и вернули дежурному как найденную вещь.

Лев сравнил первые двадцать карточек. Слова различались, последовательность — нет: лестница, движение вверх, отсутствие конечного этажа, уверенность в правильном направлении. Циркуляр был подписан накануне в восемнадцать сорок. Районные бюро получили его утром. Но граждане подготовились ночью.

— Утечка, — сказал Щербаков с удовольствием человека, обнаружившего нарушение не у себя.

— Общественное оповещение, — возразила Клавдия Ильинична.

— Оповещения не было.

— Значит, общественное предчувствие.

Евдокия Павловна положила перед ними ведомость.

— Предчувствия в отдельную графу не входят. Входят принятые показания, возвраты и средний коэффициент. До конца смены два часа.

Средний коэффициент отдела уже поднялся на четыре десятых. Это было слишком хорошо, чтобы выглядеть случайностью, и слишком выгодно, чтобы останавливать приём. Центральное управление сравнивало районы: отдел с резким ростом могли похвалить за внедрение нового циркуляра или проверить за чрезмерное усердие. Разница определялась формулировкой сопроводительной записки.

Лев предложил выборочную проверку происхождения.

— Каким прибором? — спросила Евдокия Павловна.

— Вопросами. Пусть каждый третий опишет нижнюю ступень.

— Зачем нижнюю?

— В памятке её нет.

— А если люди начнут читать ваши вопросы?

— Тогда завтра у всех будет нижняя ступень.

— Завтра выйдет новое разъяснение.

Она разрешила проверять каждого пятого, не задерживая очередь больше чем на две минуты.

Первый проверяемый, школьный сторож, сказал, что нижняя ступень была мокрой. Второй увидел на ней номер своей квартиры. Третья заявительница вспомнила детскую варежку. Подробности были хороши именно потому, что ни на что не влияли. Лев записывал их в примечания, и карточки приобретали вид пережитого опыта.

Пятый оказался мальчиком лет семнадцати с будильником в деревянном футляре. Он назвался Семёном Рудым, учеником котельной мастерской. В его сне лестница стояла посреди двора.

— Нижняя ступень? — спросил Лев.

— Железная.

— Остальные?

— Тоже.

— На улице металл был холодным?

— Я в ботинках.

— Руками касались?

— Нет.

— Куда лестница опиралась?

— Никуда. Стояла.

— Самостоятельно?

— Во сне может.

Ответ был точным и бесполезным. Лев спросил, почему Семён начал подниматься.

— Потому что все поднимались.

— Кто все?

— Люди.

— Знакомые?

— Нет.

— Вы видели их лица?

— Видел спины.

— Значит, следовали за группой, а не выбирали направление.

Семён посмотрел на памятку, которой у него не было.

— В циркуляре про выбор ничего не сказано.

— Вы читали циркуляр?

— Его утром на заводе зачитывали.

— Кем?

— Начальником смены.

— До вашего пробуждения или после?

Мальчик понял ловушку и покраснел.

— Я ночевал в общежитии. Проснулся в пять. Смена в семь.

— Тогда откуда вы знали содержание циркуляра во сне?

— Не знал. Лестница сама приснилась.

Лев мог вернуть показание за вероятное наведение. Но циркуляр оценивал образ, а не его редкость; знание после пробуждения не доказывало знания во сне. Он присвоил плюс одну позицию: направленное движение сохранилось, самостоятельность выбора не подтверждена.

— А другим дают две, — сказал Семён.

— Другие отвечают за свои показания.

— Начальник сказал, кто принесёт лестницу, попадёт в бригаду ремонта верхних труб.

Вот почему завод зачитывал циркуляр. Бригада получала усиленное питание и надбавку за высоту. Индекс был не наградой после сна, а пропуском к работе, ради которой следовало заранее увидеть нужный сон.

— Фамилия начальника?

— Я не жалуюсь.

— Я не спрашиваю о жалобе.

— Тогда не скажу.

Семён забрал карточку. У двери он обернулся.

— Если лестница всем нужна, почему на ней нельзя идти за другими?

— Можно. Но общественная полезность не отменяет личного действия.

— А если первый уже всё придумал?

Лев вызвал следующего.

К часу регистраторы начали спорить не о правде показаний, а о качестве обработки. Щербаков принял тридцать одну лестницу со средним плюсом два и две десятых. Клавдия Ильинична — двадцать семь, зато ни одного возврата. У Льва было двадцать девять и средний плюс один и восемь: выборочная проверка снижала результат.

— Центральное любит внедрение, — напомнил Щербаков. — Вы зря осторожничаете перед собеседованием.

— Центральное любит управляемое внедрение.

— Это когда цифры растут медленно?

— Это когда они объяснимы.

Лев составил сопроводительную записку: «Рост положительной динамики обусловлен своевременным применением уточняющих критериев. Однотипность ведущего образа компенсируется индивидуализацией обстоятельств движения». Формулировка превращала подсказку в доказательство хорошей работы регистраторов.

Евдокия Павловна прочла и заменила «компенсируется» на «уточняется».

— Компенсируют недостаток, — сказала она. — У нас недостатка нет.

— Тогда зачем проверка каждого пятого?

— Чтобы подтвердить отсутствие недостатка.

На обед они не закрылись. Кулик раздал сотрудникам бутерброды, а посетителям объяснил, что непрерывный приём введён ради сокращения очереди. Очередь восприняла это как знак срочности и стала прибывать быстрее.

В два пришёл представитель Центрального управления. Низкий человек в сером костюме представился инспектором Лобановым и не показал удостоверения, потому что все узнали печать на его портфеле. Он прошёл за окна, посмотрел ведомость и попросил дать ему любое лестничное дело.

Щербаков протянул лучшее — женщина несла вверх ящик с книгами для вечерней школы. Лобанов вернул.

— Слишком полное.

Клавдия Ильинична дала сон о людях, поднимающихся к свету. Инспектор поморщился.

— Свет пока не уточнён. Может быть пожар.

Лев протянул карточку Семёна Рудого.

Лобанов прочёл ответы, задержался на заводском объявлении и спросил:

— Почему не возврат?

— Циркуляр не требует уникальности образа и запрещает связывать позднейшее ознакомление с содержанием сна без прямого признания. Движение было. Я снизил коэффициент за следование группе.

— Разумно. А почему вообще снизили? Следование — тоже направленное усилие.

— Тогда личное действие не отличалось бы от нахождения на движущейся лестнице.

— Движущиеся лестницы в приложении не перечислены.

— У нас их нет.

— Поэтому и не перечислены.

Лобанов положил карточку на стол.

— Министерство не устанавливает, кому что сниться. Оно своевременно распознаёт общественно полезные формы. Если граждане способны быстро усвоить форму, это не порок системы, а зрелость населения.

Щербаков записал фразу на промокательной бумаге.

— А одинаковость? — спросил Лев.

— Железнодорожные билеты тоже одинаковы, но люди едут по ним в разные места.

— Здесь место не обязательно.

Инспектор улыбнулся.

— Поэтому циркуляр и современный.

Он попросил показать Бюро целиком. Евдокия Павловна повела его по первому этажу, потом к архиву, но лестницу на третий прошла мимо.

— Отделение повторного допуска? — напомнил Лев.

— В отчётном маршруте его нет, — сказала она.

Лобанов услышал.

— Почему?

— Там граждане, временно не подтвердившие сон. Они не относятся к результатам внедрения.

— Бодрствование тоже результат.

Пришлось подняться. На третьем этаже семь человек лежали под одеялами, двое сидели, один ходил между кроватями, стараясь устать. Инспектор посмотрел на них с интересом счетовода, обнаружившего забытый столбец.

— Сколько справок выдали сегодня?

— Девять белых, четыре зелёных, — ответила дежурная.

— А лестницы?

— Во втором сне — у троих. Один не заснул, но после звонка сказал, что видел ступени до того, как пришёл.

— Приняли?

— Первое содержание не подтверждалось.

Лобанов велел добавить к недельному отчёту долю образов, воспроизведённых при повторном допуске.

— Это покажет устойчивость циркуляра, — сказал он.

— Или устойчивость подсказки, — заметил Лев.

Инспектор повернулся к нему.

— Нечаев? Я читал вашу характеристику. Вы умеете видеть процедурные границы. Это полезно, если не путать границу с препятствием.

Евдокия Павловна вмешалась:

— Лев Матвеевич проверяет решение на возвратность.

— Возвратность — свойство бумаги, — сказал Лобанов. — Решения должны двигаться вверх.

На лестнице вниз он держался за поручень обеими руками.

После визита средний коэффициент разрешили не ограничивать. Щербаков вернул балл за поручни, сославшись на устное разъяснение инспектора о зрелости населения. Клавдия Ильинична стала считать группы общественным движением. Евдокия Павловна не возражала, только потребовала отдельно отмечать переносимый груз.

Лев изменил свою схему. Он больше не спрашивал нижнюю ступень. Вместо этого просил назвать действие, совершённое после подъёма. Если человек открывал дверь, передавал предмет или уступал дорогу, движение получало цель. Если просыпался на лестнице — оставалось процессом. За час его средний коэффициент вырос до двух и одной десятой, а карточки выглядели разнообразнее щербаковских.

Одна старуха поднялась во сне на крышу, чтобы снять бельё перед дождём. Рабочий нёс наверх гаечный ключ. Учительница остановилась между этажами и пропустила вниз детей, после чего продолжила путь. Лев не знал, снилось ли им это ночью. Он знал, что каждый рассказ теперь имел причинность и потому выдержит комиссию.

К четырём часам лестницы стали сложнее. Люди почувствовали, какие вопросы задают у каждого окна. В очереди шептали: у Щербакова нужны перила, у Клавдии — спутники, у Нечаева — дело наверху. Бюро не распространяло подсказки; оно только создавало спрос на разные версии.

— Это рынок, — сказал Кулик, собирая с пола фиолетовые листки.

— Рынок предполагает товар, — ответил Лев.

— А это что?

Кулик показал на очередь.

— Показания.

— Значит, товар — очередь.

Лев хотел возразить, но к его окну подошёл мастер насосного завода. На груди у него висел жетон той же смены, где работал Глеб Сафронов.

Мастер видел железную лестницу к верхним трубам. Наверху стояла бригада без одного человека. Он поднялся, занял пустое место и закрутил вентиль.

— Кто был внизу? — спросил Лев.

— Рабочие.

— Сафронов?

Мастер медленно поднял глаза.

— Какой Сафронов?

— Глеб Матвеевич. Ночная смена.

— Его сегодня сняли с ведомственной регистрации. В общежитие переселяют.

— Я спрашивал о сне.

— Во сне фамилий не было.

— Почему в бригаде не хватало человека?

— Штатное место.

— Освободившееся?

— Вы сны принимаете или кадры проверяете?

Лев записал «восполнение производственного состава». Образ давал мастеру плюс три. Возможно, должность Глеба ещё не освободили. Возможно, лестница приснилась после разговора о сокращении. Для классификации это не имело значения: общественный результат был сформулирован безупречно.

— Хороший сон, — сказал мастер, забирая карточку.

— Полезный.

— А хорошие у вас другие бывают?

— Бывают не подлежащие оценке.

Мастер усмехнулся и ушёл.

Ведомость дня стала лучшей за полугодие. Евдокия Павловна прикрепила к ней записку Льва и велела всем подписать ознакомление с циркуляром задним числом — до начала смены.

— Мы получили его после открытия, — сказал Щербаков.

— Получили в семь ноль пять. Открылись по ведомственным в семь десять.

— А посетителей пустили по городским в семь.

— Посетители не знакомятся с внутренними документами.

Лев подписал время семь ноль семь. Он действительно мог прочитать циркуляр тогда, если бы не ходил на третий этаж проверять запись Веры. Две минуты разницы ничего не меняли, кроме порядка событий, а порядок событий был основой любого чистого дела.

Когда наружную дверь закрыли, в стекло постучали. Кулик показал, что приём окончен. Женщина за дверью подняла белую справку, затем паспорт. Это была Вера.

— Она не по очереди, — сказал Щербаков.

— На завтра, — ответил Лев.

Вера продолжала стоять. Рядом с ней появился высокий сухой старик в форменной фуражке старого водоканала. Павел Сергеевич Берест держал пломбированный будильник и сложенный бланк свидетеля.

Лев почувствовал не тревогу, а раздражение. Он велел не приходить к Бюро и не называть его. Вера выполнила только второе — пока.

Евдокия Павловна подошла к стеклу.

— Родственница?

— Отвод зарегистрирован, — сказал Лев.

— Это я помню. Зачем она здесь после приёма?

Кулик приоткрыл дверь на цепочке. Берест просунул бланк в щель.

— Предварительная проверка свидетеля на завтрашнее показание, — сказал он. — Чтобы утром не гоняли старого человека.

— Проверка проводится при подаче, — ответила Евдокия Павловна.

— Тогда отметьте, что я явился сегодня добровольно.

— Добровольность не переносится на завтра.

Берест вынул из кармана очки и стал читать собственный бланк через щель. В графе времени пробуждения уже стояло: шесть ноль пять следующего дня. Будущий факт был записан аккуратным почерком, подпись оставалась пустой.