Министерство сновидений

Формула стала работать. Суп старухи подешевел. Заводская лестница сохранила девять. Сон Лиды о пустом окне получил бы меньше двух пунктов, если бы не новое толкование Льва. Его собственное окно набирало двенадцать.

Лев убрал последнюю строку расчёта.

В два часа пришла молодая машинистка Нина с чистыми бланками.

— Аркадий Семёнович диктовал, — сказала она.

— Я напишу сам.

— Тогда моя норма не выполнится.

Лев передал ей черновик. Нина села у края стола и начала печатать на переносной машинке. Каждая клавиша звучала как маленький штамп.

— «Связанная ответственность», — прочитала она. — Это если родственники?

— Нет. Если от действий человека зависят другие.

— От всех зависят другие.

— В служебном смысле.

— От моей печати зависит ваша таблица.

— Это исполнение, не ответственность.

Нина напечатала коэффициент единица.

— А если я ошибусь?

— Ответственность будет вашей.

Она посмотрела на него, потом поставила в строке машинисток 1,1.

— Что вы делаете?

— Исправляю зависимость.

Лев хотел забрать лист, но цифра показалась разумной. Без машинисток Центральное не могло размножать решения, а неразмноженное решение почти не существовало.

— Оставьте, — сказал он. — Но назовём это коэффициентом распространения.

Так в таблице появился второй множитель.

К трём часам частные метафоры начали двигаться по страницам независимо от рассказчиков. Лестница получила направление. Окно — степень обзорности. Вода — ресурсную значимость. Дверь — доступ. Умерший родственник — передачу опыта либо замкнутую утрату, в зависимости от того, сообщал ли он полезное действие. Ребёнок — будущий охват с отсрочкой. Полёт без маршрута снижал балл; полёт над городским объектом становился инспекцией.

Нина печатала всё без вопросов. Только на слове «море» остановилась.

— У нас нет моря.

— Поэтому образ требует поправки на местную недостоверность.

— А если человек раньше жил у моря?

Лев вспомнил Глеба и сухое дно.

— Подтверждённое прежнее место жительства снимает поправку.

— А если никогда не жил, но знает, какое оно?

— Откуда?

— Из книг.

— Тогда это культурное заимствование.

— А книги для чего?

Он посмотрел на неё. Нина ждала не философского ответа, а цифры.

— Коэффициент ноль девять, — сказал Лев.

— Море из книги менее настоящее на одну десятую?

— Менее личное.

— Но сон личный.

— Печатайте.

Она напечатала.

В три сорок Лобанов забрал первичную таблицу. Вернулся через пять минут.

— Крайняя просит объяснить, почему вдова, которой покойный муж показывает место спрятанных денег, получает меньше мастера у клапана.

— Частная выгода.

— Деньги пойдут на воспитание троих детей.

— Это не указано в карточке.

— Она вдова с тремя детьми. Указано в деле.

— Мы оцениваем сон или дело?

Лобанов положил лист обратно.

— Мы оцениваем пригодность решения.

— Тогда зачем карточка?

— Чтобы решение выглядело следствием показания.

Лев поднял голову. Лобанов произнёс это буднично, без доверительности.

— Добавьте семейную нагрузку, — сказал он. — И уберите слово «прочие». Тамара не любит, когда большинство населения выглядит остатком таблицы.

— Как назвать?

— Основная группа.

Лев внёс семейную нагрузку. Вдова поднялась выше мастера, если все трое детей были несовершеннолетними. Если старшему исполнялось шестнадцать, падала ниже. Сон не менялся, но день рождения ребёнка менял его общественную ценность.

В четыре Тамара пришла сама. Села на кушетку, проверила пальцем пыль на медной табличке.

— Восстанавливались?

— Двадцать минут.

— Успешно?

— Процедура выполнена.

Она поняла ответ и не стала уточнять.

— Таблица полезная, — сказала Тамара. — Особенно коэффициент распространения. Его не было в задании.

— Его предложила машинистка.

— Тогда не называйте её фамилию в пояснении. Возникнет вопрос о праве вспомогательного персонала участвовать в методике.

— Но предложение её.

— Предложения не имеют происхождения до регистрации.

Фраза повторяла судьбу пустого окна. Лев посмотрел на Нину. Та собирала копировальную бумагу и делала вид, что не слышит.

— Нужно проверить таблицу на живых показаниях, — продолжила Тамара. — Возьмите двадцать отклонённых карточек и пересчитайте. Если не менее трёх станут полезными, классификатор расширяет доступ. Если больше семи — он размывает критерии. Нам нужно от трёх до семи.

— А если получится два?

— Измените коэффициенты.

— А восемь?

— Измените коэффициенты.

— Значит, проверка подтверждает заранее заданный результат.

— Проверка устанавливает пригодные границы. Не притворяйтесь новичком, Лев.

Она встала с кушетки.

— И ещё. Ваше конкурсное окно включено в проект циркуляра. «Межведомственная обзорность через незаполненный проём». Хорошая формула.

— Это была не формула.

— Теперь формула.

После её ухода Лев взял третью стопку — карточки с косыми крестами. Нина осталась печатать пояснение.

Первым он пересчитал сон покойного отца, чинящего часы. Передача опыта — два. Восстановление бытового прибора — один. Семейная нагрузка — полтора. Низкая повторяемость — ещё два. Итого шесть с половиной: допустимая польза.

Вторым был мальчик под столом, собиравший упавшие слова. Нина предложила «сохранение речевого имущества». Лев назначил культурный коэффициент, будущий охват и мелкомасштабное действие. Семь целых одна десятая.

Третьей стала тёплая дверь в снегу. Дворник открывал её и попадал в котельную, где гасла печь. Предупреждение аварии делало сон полезным без всякой новой таблицы. Его отклонили потому, что регистратор записал дверь как «поиск личного тепла».

— Исправить толкование? — спросила Нина.

— Мы не исправляем старые решения. Мы проверяем новую методику.

— Какая разница для дворника?

Лев отложил карточку в число ставших полезными.

К шестой карточке таких оказалось уже четыре. К десятой — семь. Лев остановился. Оставалось ещё десять, и любая могла вывести проверку за допустимую границу.

Он стал снижать коэффициенты.

Сначала уменьшил будущий охват детей. Сон мальчика выпал обратно в бесполезные. Затем ограничил передачу опыта: покойный должен был сообщать действие, применимое более чем в одном хозяйстве. Часы вдовы снова стали частным делом. Осталось пять.

— Вы же только что расширили доступ, — сказала Нина.

— Я уточнил границы.

— До нужного числа.

— Иначе таблицу не примут.

— Тогда зачем читать остальные?

Лев посмотрел на часы. Было пять двадцать. Стрелки дрогнули, и на мгновение ему показалось, что минутная стоит на восьмидесяти. Он моргнул. Обычный циферблат снова имел шестьдесят делений.

— Чтобы знать, кого исключили, — сказал он.

Они дочитали все двадцать. Итог сохранился: пять новых полезных показаний. Для этого Лев трижды менял веса и один раз ввёл исключение для образов совместного труда без видимого результата. Каждая поправка имела объяснение. Вместе они имели цель.

Нина подготовила чистовую таблицу. В графе автора стояло: «Л. Нечаев, исполняющий обязанности методиста». Коэффициент распространения числился частью его разработки.

— Поставьте подпись, — сказала она.

— А вы?

— Внизу есть строка исполнителя машинописных работ.

Лев подписал. Нина расписалась внизу мелко, почти на обрезе листа.

Лобанов принёс справку о принятии первой методики. Служебная надбавка восемь пунктов вступала в силу со следующего утра. Новый индекс — восемьдесят четыре. Одновременно активировалось удержание за обед и пользование кабинетом повышенной категории.

— За кабинет удерживают?

— За категорию условий, — пояснил Лобанов. — Сам кабинет государственный.

— Кушетка тоже?

— Восстановление бесплатное. Подтверждение свидетелем — по тарифу.

Лев расписался. Временный пропуск заменили постоянным. На нём под красной конкурсной полосой появилась синяя методическая.

Когда все ушли, он запер дверь и снова лёг на кушетку. Будильник не ставил. За окном грузчики закончили перекатывать кровати. Двор опустел. В кабинете тикали настенные часы и остывала машинка.

Лев закрыл глаза.

Он не пытался придумать сон. Не считал трамваи. Не повторял окно. Кушетка держала тело, кабинет был заперт, индекс должен был вырасти утром без нового показания. Впервые за сутки от него ничего не требовалось.

Через некоторое время Лев открыл глаза. За окном было темно.

Он не знал, спал ли. Будильник молчал, свидетеля не было, время перехода никто не отметил. Между светлым двором и тёмным прошло событие, не подтверждённое ни одним прибором.

Лев мог оставить его себе.

Но на столе лежал журнал служебного восстановления. Пустая строка требовала времени начала, времени окончания и содержания.

Он записал: «Семнадцать сорок — восемнадцать двадцать пять. Служебно значимые образы отсутствуют».

Потом исправил начало на семнадцать сорок пять, чтобы длительность не нарушала разрешённые двадцать минут слишком заметно. Окончание оставил прежним. Получалось сорок минут.

Лев вырвал страницу. Под ней копировальная бумага сохранила первую запись.

В коридоре звякнули ключи ночного сторожа. Лев закрыл журнал, выключил лампу и вышел, забрав с собой копию классификатора.

Кабинет с кушеткой остался заперт. За один день он дал Льву отдельную дверь, восемь пунктов индекса и первое неподтверждённое время, которое пришлось подделать уже не ради Веры, конкурса или должности, а только затем, чтобы никто не увидел: между двумя записями могла существовать жизнь без служебного значения.

Глава 9. Архив отменённых образов

Утром индекс Льва стал восемьдесят четыре.

Число появилось в пропуске синей строкой, будто всю ночь вызревало внутри картона. В проходной дежурный впервые не попросил Льва вынуть документ из обложки. Только поднял стеклянную заслонку и сказал:

— Методический этаж — через правую лестницу.

Лев пошёл направо, хотя левая была короче. Новая лестница пахла мастикой, на площадках стояли кресла для лиц с индексом выше восьмидесяти. Никто в них не сидел. Право на отдых было заметнее самого отдыха.

В кабинете журнал лежал там, где Лев оставил его вечером. Вырванная страница обрывалась у корешка белой щетиной. Между листами не было копировальной бумаги.

Он закрыл дверь и перебрал ящик стола. Бумага нашлась под чистыми бланками, сложенная вчетверо. На ней проступали обе записи: первая — с настоящим временем начала, вторая — поверх неё, с исправленными цифрами. Синие буквы наслаивались друг на друга, но слово «отсутствуют» читалось дважды особенно ясно.

Лев поднёс лист к окну. Если оставить его у себя, находка при обыске станет украденным служебным материалом. Если вложить обратно, любой проверяющий увидит расхождение. Если уничтожить, в журнале останется вырванная страница.

Он услышал шаги и сунул копирку в папку с классификатором.

Вошёл Лобанов. Протянул новую справку об удержаниях и подождал подписи.

— Крайняя просила вас спуститься в архив, — сказал он. — Подобрать основания к обратному действию таблицы.

— Какому обратному действию?

— Если новый образ стал полезным, нужно знать, что делать со старыми решениями. Если старый образ перестал быть полезным — тоже.

— Пересмотреть?

— Это слово лучше не употреблять до появления порядка пересмотра.

— А какое употреблять?

— Сопоставить.

Лобанов указал на папку под рукой Льва.

— Возьмите действующую методику. Архив без основания дела не выдаёт.

Лев прижал папку локтем. Внутри, между таблицей коэффициентов и пояснительной запиской, лежала копировальная бумага с неподтверждёнными сорока минутами.

— Есть запасной экземпляр?

— Первый день в отдельном кабинете, а вы уже хотите запасной.

Лобанов улыбнулся одними усами и вышел.

Архив занимал подвальный этаж под столовой. Спуск начинался за дверью с надписью «Только для документов», словно человек мог пройти туда лишь при временном согласии стать приложением к папке. На нижней площадке Лев предъявил пропуск женщине в сером халате. Она не взглянула на индекс, зато провела ногтем по синей методической полосе.

— Новый, — сказала она.

— Постоянный.

— Полоса новая. Постоянного здесь ничего нет.

Она записала его фамилию в книгу посещений. Почерк был мелкий и ровный, с одинаковым расстоянием между буквами. На табличке стояло: «Софья Аркадьевна Веденеева, хранитель второй категории».

— Мне нужны прежние классификаторы полезности, — сказал Лев. — Для сопоставления.

— За какой период?

— За весь.

Софья подняла глаза.

— Весь период у нас занимает три комнаты. У вас основание на одну папку.

Лев показал новую таблицу.

— Это не основание, — сказала она. — Это причина будущей путаницы.

— Распоряжение заместителя министра.

— Распоряжение устное?

— Да.

— Тогда оно относится к воздуху. У нас хранят бумагу.

Лев уже собирался вернуться за запиской, но Софья взяла классификатор и стала читать. Палец её двигался по строкам быстро, без остановок. На коэффициенте связанной ответственности она усмехнулась, на коэффициенте распространения задержалась.

— Это вы придумали?

— Методика зарегистрирована за мной.

— Я спросила не это.

Лев забрал лист.

— Машинистка предложила уточнение.

— Значит, через пять лет окажется, что машинистки никогда не участвовали в разработке, а через десять — что без их участия методики считались недействительными. Как её фамилия?

— Нина. Фамилии не знаю.

— Очень удобно для истории.

Софья открыла ящик каталога. Карточки стояли там так плотно, что между ними нельзя было просунуть палец.

— Начнём с окон, — сказала она. — Они у вас теперь межведомственная обзорность. Посмотрим, чем они были раньше.

Она выдала ему халат без карманов, привязала к папке шнур с деревянной биркой и повела между стеллажами. В архиве было холоднее, чем на улице. Трубы под потолком гудели, но батареи оставались ледяными: тепло могло повредить бумаге, а люди считались сменяемыми.

Первая папка называлась «Проёмы, отверстия, неполнота ограждений». В ней лежали таблицы разных лет. Окно без стекла сначала обозначало готовность к восстановлению. Потом — утечку тепла. Ещё позже — недостаточную защищённость частной жизни. При кратком циркуляре о бытовой бдительности оно стало наблюдательным ресурсом, но через три месяца его переквалифицировали в пассивное созерцание.

— Один образ, пять решений, — сказал Лев.

— Семь. Два приложения изъяты.

— Почему?

— Потому что приложения противоречили основному циркуляру после его замены.

— Но до замены не противоречили.

— Поэтому их и пришлось изъять после.

Софья сказала это без насмешки. Она положила рядом две карточки граждан. В первой женщина видела открытое окно в школьном коридоре и получила прибавку за санитарную настороженность. Во второй мужчина заколачивал такое же окно перед бурей и потерял баллы за препятствие общественному обзору. Даты разделяло одиннадцать месяцев.

— Сейчас решение женщины было бы ошибочным, — сказал Лев.

— Сейчас ошибочным считается основание, на котором оно было правильным.

— Индекс ей снизили?

— Нет. Повысили требования к подтверждению следующего сна. Старую прибавку назвали временной.

— В карточке этого нет.

Софья перевернула лист. На обороте стоял бледный штамп: «Действие результата ограничено последующей методической необходимостью».

— Этот штамп ставят на всё?

— Теперь — на всё. Тогда его ещё не существовало. Поставили задним числом.

Лев коснулся штампа. Краска была моложе бумаги и моложе подписи умершего начальника отдела. Это видел бы любой, если бы листы выдавали гражданам вместе с решениями. Но гражданам выдавали выписку, а на выписке возраст краски не различался.

Софья принесла папку о воде. Море проходило по ней отдельным разделом, хотя Позёмск находился в четырёхстах километрах от ближайшего берега. В год программы дальних связей море означало широту хозяйственного представления. Сны о кораблях давали прибавку служащим снабжения, детям и отставным военным. После срыва поставок тот же образ стал признаком отвлечения от местных задач. Позднее его признали допустимым только для людей с подтверждённым прежним местом жительства у воды.

— Местная недостоверность, — прочла Софья из новой таблицы. — Девять десятых за море из книги. Это ваше?

— Моё.

Он вспомнил Нину, но не поправился.

Софья нашла карточку с рисунком: человек стоял на сухом дне, над головой у него висели рыбы. Лев на мгновение решил, что это дело Глеба. Фамилия была другая, дата — двенадцатилетней давности.

— Тогда сухое море считалось полезным предупреждением о расходе воды, — сказала Софья. — Автору дали общежитие вне очереди.

— А потом?

— Потом предупреждение признали пораженческим преувеличением. Человека не выселили. Его переселили в комнату меньшей площади из-за утраты основания для льготы.

— Это одно и то же.

— Для комнаты — да. Для отчёта — нет.