Министерство сновидений

Он записал: «Предупреждение об износе общего хозяйства». Рядом поставил возможный код: «наблюдение за незаполненным общественным проёмом». Код Лиды теперь числился допустимым. Тамара сказала, что кодами можно делиться. Лев повторил эту фразу и обнаружил, что она не делает присвоение менее похожим на кражу.

Он порвал лист и приготовил пятый вариант.

В пятом сне пустое окно принадлежало не школе, а его бывшей комнате в материнской квартире. За ним стоял строительный кран. Стрела поднимала новый этаж для жильцов с недостаточным метражом. Лев управлял краном из комнаты, не выходя на улицу, и каждому новому жильцу выдавал окно. Вере доставалась комната на солнечной стороне. Бересту — тесная кладовая без вида. Это было не общественной пользой, а расчётом, и Лев порвал лист ещё до конца.

В половине десятого позвонила Вера.

Телефон стоял в прихожей на табурете. Пока Лев шёл к нему, звонок повторился шесть раз — слишком настойчиво для приглашения и слишком ровно для беды.

— Ты дома? — спросила Вера.

— Если отвечаю по домашнему телефону.

— Можно отвечать из чужой квартиры.

— Тогда зачем спрашивать?

— Чтобы услышать, как ты соврёшь.

Лев посмотрел на кухонный стол. Из прихожей листы казались служебными бланками.

— Я дома.

— У меня завтра повторная явка. Ты помнишь?

Он помнил. После купленной подписи Береста её индекс оставался условным до конца проверки. Утреннее показание могло закрепить исправление или превратить его в доказательство вмешательства.

— В районном бюро всё подготовлено.

— Там сказали, что принимать будет не твоя смена.

— Так безопаснее.

— Для кого?

Лев не ответил.

— Мне снова должна присниться лестница? — спросила Вера.

— Не обязательно та же. Повтор снизит уникальность.

— Лев, я не спрашиваю про уникальность. Что мне говорить?

Он прикрыл глаза и увидел белую карточку в руке Лиды. Никакого сна за закрытыми веками не возникло, только память о чужом рассказе.

— Говори то, что приснится.

— Ты купил свидетеля, исправил карточку и теперь советуешь мне быть честной?

— Я советую не создавать второе расхождение.

— А первое кто создал?

— Я его устранил.

В трубке стало тихо. Лев услышал, как в квартире Веры щёлкнул выключатель.

— Мама говорила, что ты во сне никогда не разговаривал, — сказала она. — Даже ребёнком. Лежал тихо, будто боялся, что тебя запишут.

— Мама любила объяснять прошлое тем, что узнала позже.

— А что тебе снится сегодня?

— Ещё не знаю.

— Ты уже приготовил ответ.

Это прозвучало не вопросом. Лев посмотрел на часы. Девять тридцать восемь.

— Завтра у меня испытание.

— Значит, ты не спишь ради хорошего сна.

— Я готовлюсь.

— Это теперь так называется?

Он хотел сказать, что от его допуска зависит её проверка. Хотел перечислить: архивное решение, показание Береста, кабинет в Центральном, служебная надбавка, восемь пунктов, которые сначала начислят, а потом признают основанием начисления. Но каждое слово делало бы разговор частью конкурсной заявки.

— Приди утром и ничего не улучшай, — сказал он.

— Это приказ регистратора или просьба брата?

— Просьба.

— Тогда так и запомню.

Она повесила трубку. Лев ещё некоторое время держал её у уха. Потом вернулся на кухню, перевернул листы чистой стороной вверх и написал шестой сон.

В нём они с Верой стояли на лестничной площадке материнского дома. Лестница не вела ни вверх, ни вниз; оба пролёта заканчивались стеной. Вера предлагала выбить окно. Лев находил в стене уже готовую раму, открывал её, и за ней оказывалось бюро утренних показаний. Люди проходили через окно, сдавали сны и получали право продолжить путь. Когда очередь заканчивалась, Лев замечал, что Вера осталась по другую сторону.

Он перечитал и зачеркнул имя сестры. Затем вернул. Без имени сон становился общественным, но переставал быть его собственным.

К десяти часам квартира начала вести себя как учреждение после закрытия. Трубы стучали по установленному расписанию. Сосед сверху уронил что-то тяжёлое и долго передвигал по полу, словно ставил печать. В коридоре сквозняк шевелил квитанцию в дверной щели. Лев собрал листы в папку, убрал папку в портфель и достал снова. Если оставить текст на столе, он мог проснуться и перепутать подготовленное с приснившимся. Если спрятать, утром возникнет искушение прочитать.

В Центральном ему предоставят прибор и свидетеля. Прибор подтвердит время пробуждения. Свидетель — то, что Лев произнёс рассказ сразу. Ни один не подтвердит, что ночью происходило что-либо ещё. Именно поэтому подготовка была возможна. Именно поэтому она считалась подготовкой, а не подделкой.

Он положил выбранный текст в конверт и подписал: «Вскрыть после показания». Так документ становился контрольным экземпляром. Потом понял, что совпадение с контрольным экземпляром докажет не сон, а предварительность рассказа. Он надорвал конверт и сжёг лист над раковиной.

Бумага горела быстро, оставляя чёрные лёгкие края. Пепел опустился на эмаль в форме маленьких окон.

В десять двадцать Лев лёг.

Он всегда засыпал на правом боку, лицом к стене. В стене не было ничего, кроме пятна от снятой полки и тонкой трещины, уходившей к потолку. Сегодня трещина напоминала маршрут на городском плане. Он закрыл глаза и повторил выбранную последовательность: комната, окно, три слоя краски, пустота, линии хозяйства, разрыв, предупреждение, спасённый квартал.

На слове «пустота» он сбился.

Пустоту невозможно было представить как предмет. Стоило увидеть белое — получалась стена. Чёрное становилось ночью. Серое — туманом. Пустое окно Лиды было не цветом, а отсутствием обязанности показывать. Лев мог повторить её фразу, но не мог повторить то, что она увидела.

Он начал сначала.

Комната. Окно. Зелёная краска под коричневой, коричневая под серой. Палец на раме. За стеклом — ничего. Затем план. Разрыв. Дежурный.

На этот раз вместо дежурного появился Берест. Он стоял за окном и держал деньги, которые Лев передал ему во дворе. Лев открыл глаза.

Было десять двадцать семь.

Он перевернулся на левый бок. Матрас продавился непривычно, пружина упёрлась в бедро. Раньше Лев считал неудобство полезным: оно делало пробуждение отчётливым. Сейчас каждое прикосновение тела стало отдельным событием, не желавшим уступать место сну.

В десять сорок он встал, выпил воды и проверил дверной будильник. Пломба была цела. Стрелка сигнального барабана двигалась. На карточке ночного учёта оставалось пустое поле, которое прибор заполнит при утреннем звонке.

Лев вернулся в постель. Он решил применить порядок, которым пользовался в детстве: считать трамваи от депо до кольца. Первый выходил пустым. Второй вёз ночную смену. Третий задерживался у моста. На четвёртом он снова вспомнил критерии конкурса.

Сон должен был быть новым, но узнаваемым; личным, но общественно полезным; подробным, но пригодным для краткой карточки; неожиданным, но соответствующим секретным требованиям, которые составил сам Лев. Он создал шкалу, на которой обязан был победить, и не мог найти положение, не похожее на мошенничество.

В одиннадцать пятнадцать он снова зажёг свет. На кухне написал только одну строку: «Мне снилось, что я не мог уснуть, потому что готовил полезный сон».

Это было правдой, но не сновидением. Он поставил рядом возможную классификацию: «осознание ответственности составителя». Пять пунктов. Затем исправил на «предупреждение о чрезмерной подготовке». Семь. Потом на «самоконтроль должностного лица». Девять.

Он засмеялся. Смех вышел коротким и сухим. Любая бессонница становилась полезной, если оценивал её тот, кто не спал.

Лев лёг снова, не выключая света.

В полночь город перешёл на редкие звуки. Прошёл последний трамвай. Во дворе закрыли ворота. Водопровод вздохнул в стене и замолчал. Лев слушал собственное сердце, будто это был прибор пробуждения, который по ошибке начал работу раньше срока.

Он попробовал не готовить сон. Отпускал комнату, окно, план, сестру, Центральное. Мысли уходили не в темноту, а в очередь. Каждая требовала регистрации перед исчезновением. Лида у пустого окна. Глеб перед сухим морем. Мать, объясняющая его детское молчание. Тамара, снимающая чистую карточку с полки. Он превращал их в коды даже тогда, когда запрещал себе это делать.

В час ночи Лев решил, что уже спал.

Он не помнил перехода между двумя взглядами на трещину в стене. Значит, между ними мог находиться сон. Он сел и записал время предполагаемого пробуждения. Потом увидел, что стрелка часов двигалась всё это время и прошло меньше трёх минут. Запись порвал.

В половине второго он услышал шаги за дверью. Кто-то остановился на площадке. Лев ждал звонка, но вместо него в щель просунули бумагу. Это была памятка домоуправления: жильцам с индексом выше шестидесяти предлагалось добровольно сообщить о повторяющихся ночных шумах соседей. Сведения могли учитываться как образ общественного слуха.

Лев прочёл памятку трижды. Потом вышел на площадку. Там никого не было. Окно между этажами отражало жёлтую лампу; за стеклом лежал тёмный двор. Он спустился на один пролёт и поднялся обратно, чтобы устать. Повторил это десять раз. На восьмом пролёте встретил соседа в кальсонах.

— Вам тоже не спится? — спросил сосед.

— Я проверяю лестницу.

— После циркуляра?

— Какого циркуляра?

Сосед посмотрел на ступени и отступил к двери.

— Никакого.

Лев понял, что мог бы утром заявить сон о подъёме. Свидетель видел его на лестнице ночью, но свидетельство о бодрствовании не опровергало сон, если не совпадало время. Он поймал себя на том, что уже распределяет доказательства.

В два часа он погасил свет и убрал часы в ящик, чтобы не следить за ними. Через несколько минут достал. Было два ноль семь.

Тело требовало сна, но разум охранял момент засыпания. Стоило дыханию стать ровным, как Лев замечал это и возвращался. Он пытался представить падение, поезд, бесконечный коридор — привычные входы, о которых рассказывали посетители бюро. Каждый вход оказывался классифицированным. Падение означало утрату положения. Поезд — согласованное движение. Коридор — распределение доступа. Он слишком хорошо знал цену образов, чтобы позволить им возникать бесплатно.

Около трёх он перестал готовить рассказ и начал готовить отсутствие рассказа.

«Сновидение не сохранилось вследствие конкурсного напряжения» — звучало медицински и требовало справки.

«Содержание отсутствует, факт сна подтверждён прибором» — прибор подтвердит только пробуждение.

«Пустое окно без последующих образов» — заимствование и отсутствие общественного действия.

«Наблюдение за пустым окном с целью предотвращения ложного заполнения» — код Лиды, улучшенный взрослым до неузнаваемости.

Он понял, что ненавидит девочку за фразу, которую собирался украсть. Ненависть была удобнее стыда: её можно было отнести к сопротивлению обучению.

В четыре десять за стеной зазвонил чужой будильник. Кто-то вставал в раннюю смену. Лев лежал с открытыми глазами и думал, что утро началось не для всех одновременно, а значит, Министерство управляло не сном, а очередностью признания утра.

Его собственный будильник должен был прозвонить в шесть. Оставалось меньше двух часов. Он мог отказаться от испытания, сослаться на недомогание, сохранить шестьдесят четыре пункта и ждать надзора. Тогда Берест даст показания. Вера останется с условным индексом. Тамара выберет другого методиста, который не спросит, чем сон отличается от рассказа.

Лев сел на кровати и впервые за ночь перестал пытаться уснуть.

Решение успокоило тело мгновенно. Веки стали тяжёлыми. Голова наклонилась. Он испугался сна и встал.

До шести Лев ходил по квартире. Вымыл чашку, хотя не пил чай. Сложил сожжённые листы в мусор. Побрызгал водой на лицо. В пять сорок надел костюм. Узел галстука пришлось перевязать трижды: пальцы дрожали.

Будильник зазвонил в шесть ровно. Молоточек ударил по чашке, сигнальный барабан протянул бумажную ленту. Перо отметило время пробуждения, которого не было.

Лев остановил звонок и посмотрел на отметку. Прибор добросовестно зарегистрировал переход из состояния, в котором он не находился.

В Центральное он приехал раньше служащих. Дежурная спальная находилась рядом с комнатой образцового сна, но сегодня кровать была застелена официальным серым бельём. На тумбочке стоял переносной прибор, а за столом — свидетель, незнакомый мужчина с удостоверением отдела независимых пробуждений.

— Лев Нечаев? — спросил мужчина.

— Да.

— Время домашнего сигнала?

Лев передал ленту.

Свидетель измерил отметку линейкой, записал шесть ноль-ноль и попросил изложить содержание без предварительных вопросов.

Лев положил руки на колени. В голове не было ни одного образа, только четыре отвергнутых текста и ночь, во время которой он их охранял.

— Мне снилось пустое окно, — сказал он.

Свидетель поднял глаза.

Лев продолжил. Он не повторял сон Лиды. В её рассказе окно ничего не показывало, и девочка следила, чтобы туда не поставили неправду. У Льва окно находилось в диспетчерской городского хозяйства. Оно оставалось пустым, пока все службы присылали несовместимые картины аварии. Водопровод видел прорыв, транспорт — остановку, жилищный отдел — переселение, финансовый — превышение сметы. Лев отказался выбрать одну картину. Он открыл пустое окно, и через него служащие увидели друг друга. Вместо правильного изображения возник общий стол. На столе они начертили план ремонта, распределили людей и материалы и предотвратили разрушение квартала.

Рассказ складывался во время произнесения. Каждая следующая фраза закрывала дыру в предыдущей. Лев добавил запах мокрой извести, стук перекрываемых вентилей, трамваи, остановленные до провала мостовой, жильцов, которым выдали ключи до того, как их дом признали опасным. Он сделал сон подробным, связным и общественно полезным. Свидетель едва успевал записывать.

— Вы видели общий стол? — спросил он.

— Да.

— Через окно?

— Окно стало проходом.

— Это допустимо?

— Во сне — да.

Свидетель записал ответ как часть показания.

В семь пятнадцать пришёл Лобанов. Он прочитал карточку, не поздоровавшись, и отнёс в комиссию. В семь сорок Льва вызвали.

Тамара сидела во главе длинного стола. По обе стороны лежали конкурсные рассказы. Члены комиссии получили составленные Львом критерии в запечатанных конвертах и теперь делали вид, что всегда их знали.

— Уникальность образа снижена совпадением с заявкой номер сто восемьдесят два, — сказал Лобанов. — Пустое окно.

— Совпадает предмет, не функция, — ответил Лев. — В заявке окно охраняет отсутствие изображения. В моём показании оно обеспечивает согласование служб.

— Общественная польза?

— Предотвращение аварии и совместное решение при несовместимых ведомственных данных.

— Личная вовлечённость?

— Я отказался назначать единственную правильную картину.

Тамара посмотрела на него внимательнее.

— Во сне?

— Во сне.

Она знала, что он лжёт. Не потому, что могла проверить содержание, а потому, что сама дала ему задание подготовить рассказ. Комиссия тоже знала, зачем методисту предоставляют свидетеля после ночи на дому. Знание не мешало процедуре; оно составляло её молчаливое основание.

Лобанов подсчитал баллы. Уникальность — семь из десяти. Общественная польза — десять. Связность — девять. Предупредительный потенциал — десять. Соответствие текущим задачам города — десять. Личная достоверность — восемь.

— Итоговый пересчёт индекса: семьдесят шесть, — объявил он.

Служебная надбавка ещё не была начислена. Лев поднялся с шестидесяти четырёх до семидесяти шести только на рассказе, которого не видел. Карточка получила красную полосу конкурсного допуска.

Тамара подписала заключение об испытании. Затем достала из папки документ о вмешательстве в показание Веры. На обороте уже стояла её подпись.

— В архив, — сказала она.

Лобанов унёс оба документа: успешную карточку и закрытое нарушение. Они лежали рядом, будто одно являлось приложением к другому.

— Ваш кабинет освободят к понедельнику, — сказала Тамара. — Временный пропуск получите сегодня. Отдел методической причинности ждёт проект классификатора по итогам конкурса.

— Конкурс ещё не закончен.

— Теперь закончен.

— Остальные заявки?

— Послужат проверкой вашего решения.

Лев посмотрел на стопку карточек. Граждане ещё ждали результатов. Кто-то готовил сон несколько недель, кто-то купил свидетеля, кто-то действительно увидел ночью вещь, для которой не существовало кода. Победителем стал составитель критериев, не спавший ни минуты.

— Заявку Лиды нужно сохранить отдельно, — сказал он.

— Зачем?

— Как источник образа.

— Источником считается зарегистрированное показание победителя. Детская карточка — учебный материал.

— Она была раньше.

— Время происхождения образа не влияет на общественную пригодность.

Тамара произнесла это без насмешки. Так мог бы говорить Лев вчера.

Он вышел из комиссии с временным пропуском. На первом этаже служащая внесла новый индекс в его удостоверение. Старое число соскоблили ножом, место покрыли белой краской и поставили семьдесят шесть. Краска была ещё влажной, поэтому удостоверение велели держать открытым.

На улице люди замечали красную полосу допуска и уступали ему дорогу. В трамвае кондуктор предложила место у окна. Лев сел, раскрыл удостоверение на колене и смотрел, как город подтверждает правильность утреннего рассказа: трамвай идёт, трубы не лопнули, дома стоят. Любое обычное утро теперь можно было считать предотвращённой катастрофой.

Он закрыл глаза.

Сна за веками не было. Не воспоминания о сне, не обрывка, не цвета, который исчезает при попытке назвать. Была только ночь, разделённая часами, и удачная карточка, составленная утром.

Лев открыл глаза и посмотрел в трамвайное окно. Оно показывало Позёмск исправно: серые фасады, очереди у булочной, рабочего с лестницей, женщину, ведущую девочку в школу. На мгновение девочка повернула голову, и ему показалось, что это Лида. Но трамвай прошёл дальше, изображение сменилось, а пустоты не осталось.

Лев получил всё, ради чего готовил сон.

Внутреннего события, которое можно было бы подделать, у него больше не было.

Кабинет с кушеткой

Кабинет освободили не к понедельнику, а к обеду пятницы. Прежний сотрудник ещё выносил бумаги, когда Лев вошёл с временным пропуском.

— Куда ставить личное? — спросил он.

Сотрудник показал на кушетку.

Кушетка занимала треть комнаты. Она была обита зелёным дерматином, у изголовья имела ремешок для пломбы, а у ножки — медную табличку: «Служебное восстановление, не более двадцати минут». На письменном столе лежали три стопки конкурсных карточек. Окно выходило во двор Центрального, где грузчики перекатывали пустые металлические кровати из одного корпуса в другой.

— Я спрашивал про вещи, — сказал Лев.

— Здесь вещи не держат. Здесь восстанавливаются.

Прежнего сотрудника звали Аркадий Семёнович. Он не спросил, кто займёт кабинет: красная полоса на пропуске объясняла это лучше приказа.

— Почему вы уходите?

— Перевод.

— Куда?

— В отдел последствий.

— Повышение?

Аркадий Семёнович вынул из ящика кружку без ручки.

— Последствие.

Он передал Льву ключ, расписался в обходном листе и ушёл. На кушетке осталась вмятина, слишком глубокая для двадцати минут.

Лев сел за стол. Кабинет был вдвое меньше обещанного на экскурсии, но дверь запиралась изнутри, окно открывалось, а на стене висел отдельный телефон. В районном бюро телефон принадлежал смене, окно — очереди, дверь — контролёру. Здесь каждое неудобство было личным.

В папке с приказом значилось: «исполняющий обязанности методиста третьего разряда». Индекс семьдесят шесть давал право на должность, служебная надбавка восемь — после первой принятой методики. В жилищной очереди его должны были передвинуть со сто восемнадцатого места на сороковое после трёх месяцев без замечаний. Лев трижды перечитал условия. Повышение было настоящим, но каждую его часть выдавали в будущем времени.

Телефон зазвонил.

— Нечаев? — спросил Лобанов. — Крайняя ждёт первичную таблицу к четырём.

— Какую таблицу?

— Нового классификатора.

— Мне не передали задание.

— Передали кабинет.

Связь оборвалась.

Лев осмотрел стопки. Верхняя называлась «конкурс — допущенные», вторая — «яркое, но бесполезное», третья не имела надписи. В ней лежали рассказы, на которых карандашом поставили косой крест. Первый принадлежал женщине, увидевшей во сне, как покойный отец чинит её часы. Второй — мальчику, который плыл под столом и собирал упавшие слова. Третий — дворнику, обнаружившему в снегу тёплую дверь.

Лев отложил их. Для таблицы требовались допущенные.

Он нашёл служебную записку Аркадия Семёновича. «Цель пересмотра: сократить зависимость оценки от личности регистратора и обеспечить единообразное применение образов без ограничения местной инициативы». Ниже перечислялись будущие графы: образ, действие, получатель пользы, масштаб, повторяемость, стоимость подтверждения, коэффициент своевременности.

Последняя строка была зачёркнута: «Не допускать, чтобы таблица заменила показание». Под ней другим почерком написали: «Формулировка неоперациональна».

Лев взял карточку с лестницей. Сон рассказывал мастер насосного завода: он поднимался по лестнице к неисправному клапану и спасал цех. По действующему циркуляру образ давал четыре пункта за движение вверх. Конкурсная комиссия добавила три за предотвращение аварии и два за руководство сменой. Итого девять.

Следующая лестница принадлежала старухе. Она несла наверх кастрюлю супа заболевшей соседке. Движение вверх — четыре, забота — два, общественный охват низкий — минус один. Пять.

Третья лестница спускалась в подвал, где жил незаконно вселившийся племянник заявителя. Образ был тот же, направление обратное, польза семейная, нарушение жилищного порядка. Карточку отклонили.

Лев написал первую формулу: базовая ценность образа умножается на направление действия и общественный охват. Получалось аккуратно, пока он не попытался обозначить числами суп.

К часу ему принесли служебный обед: котлету, гречку и компот. В районном бюро служащие ели по очереди за столом регистрации. Здесь поднос поставили на отдельную тумбу. Вместе с ним принесли квитанцию: стоимость питания удерживалась после начисления надбавки; до начисления считалась авансом Центрального.

Лев съел всё, хотя не чувствовал вкуса. Ночь без сна стала не усталостью, а тонкой плёнкой между ним и предметами. Чернила блестели слишком долго. Шаги в коридоре приближались после того, как человек уже проходил дверь. Когда Лев закрывал глаза, карточки продолжали лежать перед ним белыми прямоугольниками.

Он посмотрел на кушетку.

Двадцать минут служебного восстановления не считались сном, если сотрудник не сообщал содержание. Ремешок у изголовья позволял опломбировать будильник. На стене висела инструкция: лечь поверх одежды, установить сигнал, вызвать свидетеля по внутреннему телефону, после пробуждения отметить наличие либо отсутствие служебно значимого образа.

Лев позвонил в отдел свидетелей.

— Ожидание сорок минут, — ответили ему. — Без свидетеля восстановление допускается, но не подтверждается.

— Мне не нужно подтверждение.

— Тогда зачем вы позвонили?

Он положил трубку. Запер дверь, установил будильник на двадцать минут и лёг. Дерматин был холодным. Вмятина прежнего методиста подходила его телу не в тех местах.

Стоило закрыть глаза, Лев увидел окно трамвая. Он обрадовался, но сразу понял: это воспоминание. За окном проходили рабочий с лестницей и девочка. Он ждал продолжения. Изображение стояло неподвижно, пока будильник не прозвонил.

Прошло двадцать минут. Лев не спал.

Он отметил в журнале: «Восстановление выполнено. Служебно значимые образы отсутствуют». Формулировка сохранила и процедуру, и должность.

После отдыха числа стали хуже. Лев перестал различать общественную пользу и умение назвать частную выгоду общественной. Женщина несла суп соседке — малый охват. Мастер спасал завод — большой. Но если соседка работала врачом, суп поддерживал поликлинику. Если мастер спасал завод, который выпускал ненужные насосы, большой охват только увеличивал расход.

Действующий реестр решал это должностями: польза человека с высоким индексом распространялась шире. Лев всегда применял правило автоматически. Теперь ему предстояло вписать его в таблицу так, чтобы не было видно круга.

Он назвал графу «коэффициент связанной ответственности». Руководителю смены — 1,4. Специалисту — 1,2. Прочему трудоспособному населению — 1. Лицам с условным индексом — 0,8. Неучтённым — коэффициент не назначался.