Министерство сновидений

— Что изменилось сегодня? — спросил Лев.

— Я проснулся раньше, — сказал Глеб.

— Внутри сна.

Глеб долго молчал.

— Людей стало больше.

— Насколько?

— Откуда мне знать? Я их не считал.

— В первом показании вы сказали «много». Во втором — «целая толпа». Сегодня — снова «много». Мне нужна качественно новая деталь.

— Зачем?

— Чтобы определить развитие образа.

— Если я приду завтра и скажу, что у одного была красная шапка, моя комната останется моей?

Евдокия Павловна переложила лист. Шорох прозвучал как предупреждение не отвечать на вопросы, в которых процедура становилась видна слишком отчётливо.

— Комната не является предметом этого приёма, — сказал Лев. — Мы регистрируем показание.

Глеб обернулся к жене.

— Слышишь, Лида? Не комната. Значит, можно не волноваться.

Лида прижала к груди свёрток документов.

— Нам из жилищного утром принесли уведомление. Если сегодня поставят третий повтор, договор пересмотрят в пять дней.

Она развернула бумагу. Ведомственная комната находилась при насосном заводе: восемнадцать квадратных метров, четверо зарегистрированных, право проживания связано с непрерывной занятостью и индексом не ниже сорока восьми. У Глеба было пятьдесят два. Третий замкнутый сон отнимал шесть позиций.

— У вас ещё дочь? — спросил Лев, заметив четвёртую фамилию.

— Нина, — сказала Лида. — На уроках.

— Сколько лет?

— Девять.

Восемнадцать метров на четверых. Лев жил один в двенадцати и каждую неделю узнавал, что его очередь продвинулась назад из-за людей с семейным коэффициентом. На миг это показалось аргументом против сочувствия. Потом он вспомнил, что Центральное управление обещало ему не чужую комнату, а новую служебную.

— Показание жилищного отдела не связывает меня в выборе кода, — сказал он.

— Но ваш код связывает их, — ответила Лида.

— Мы не обсуждаем действия другого учреждения.

— Конечно. Двери разные.

Глеб взял уведомление и сложил его вчетверо, хотя оно уже было сложено втрое. Бумага не подчинилась; один край остался торчать.

— В первый раз я говорил другому регистратору, что на дне лежала лодка, — сказал он. — Во второй раз лодки не было. Сегодня люди шли. Разве это не меняется?

Лев поднял прежние карточки из дела. Первый регистратор отметил лодку как «неиспользованное средство общего перемещения». Второй счёл её не ядром, а случайной деталью. Люди появились во втором сне, но тогда стояли. Сегодня они шли. Развитие существовало. Его можно было признать переходом от неподвижности к совместному поиску выхода и дать нейтральный код.

— Вы шли вместе с ними? — спросил Лев.

— Не помню.

— Вы сказали: «Я внизу. Люди идут».

— Может, шёл. Может, стоял.

— Это существенно.

— Во сне существенно, а когда проснулся — нет.

Лев посмотрел на часы для посетителей. Они показывали два двадцать шесть, ведомственные — два семнадцать. Срок подачи истекал по городским в два десять, но заявление приняли вовремя. На решение инструкция давала одиннадцать минут. Прошло семнадцать. На краю стола лежала записка от канцелярии: «Рекомендация ожидает итоговой ведомости».

Он мог признать развитие. Для этого требовалось принять, что движение других людей меняет личный повтор Глеба. На еженедельной комиссии такой код, вероятно, вернули бы: заявитель не подтвердил собственного участия, берег не появился, ресурс не восстановился. Возврат испортил бы ведомость. Евдокия Павловна отложила бы рекомендацию. Всё это было не наказанием за помощь Глебу, а обычной ценой сомнения.

— Митя, — сказал Лев, — твой отец произнёс слова «лестницы нет»?

— Он сказал: «Даже лестницы нет».

— До или после того, как рассказал о людях?

— После.

— Ты задавал вопросы?

— Спросил, как они выберутся.

Вот граница. Детская запись содержала детский вопрос. Если фраза об отсутствии выхода появилась в ответ, свидетель участвовал в формировании показания. По инструкции такой пересказ признавался наведённым.

— А про то, что море сухое? — спросил Лев.

— Это папа сам.

— Про людей?

— Сам.

— Про лестницу?

Мальчик понял раньше взрослых.

— Я спросил.

Лев провёл черту через графу «первичная запись свидетеля».

— Свидетельство несовершеннолетнего члена семьи не может подтверждать смысловые детали, возникшие после наводящего вопроса.

— Но будильник он не спрашивал, — сказала Лида. — Время верное.

— Время принято. Содержание я записываю со слов заявителя.

— Тогда запишите лодку, людей и то, что они пошли, — сказал Глеб. — Этого достаточно.

Лев снова просмотрел карточки. Достаточно было для человека. Для комиссии — возможно. Для безвозвратной ведомости — нет.

— Вы не подтвердили, что двигались вместе с группой. Образ остался личным пребыванием в исчерпанном пространстве. Новые фигуры не меняют ядра.

— Я не говорил «исчерпанном».

— Сухое море относится к категории исчерпания общего ресурса.

— Но там никогда не было воды. Во сне я просто знал, что море сухое.

— Если воды никогда не было, почему это море?

Глеб открыл рот и не ответил. Лев ощутил профессиональное удовлетворение: точный вопрос обнаружил противоречие. Через секунду стало ясно, что противоречие ничего не доказывает. Сон мог назвать морем что угодно. Но молчание уже легло в бланк тяжелее слов.

— Я фиксирую третий замкнутый повтор, код 63-А, — сказал Лев. — Вы вправе подать заявление на комиссионный пересмотр в течение трёх дней.

Лида поставила свёрток на стол.

— Комиссия через две недели.

— По срочному жилищному последствию можно ходатайствовать об ускорении.

— В жилищном сказали, что ускоряют по индексу от пятидесяти.

После решения у Глеба оставалось сорок шесть.

— Это компетенция жилищного отдела.

Глеб не спорил. Он поднялся, взял будильник и протянул его сыну.

— Держи. Он у нас самый честный.

Митя не принял прибор.

— Я всё правильно записал.

— Правильно, — сказал отец.

— Тогда почему?

— Потому что ты спросил про лестницу.

Лев поставил печать. Звук получился сухим и маленьким.

— Ваше свидетельство не отклонено полностью, — сказал он мальчику. — Время пробуждения подтверждено.

Митя посмотрел на настенные часы.

— Которые из них?

Евдокия Павловна резко встала.

— Приём завершён.

Лида собрала бумаги. Жилищное уведомление она оставила на столе, то ли забыла, то ли решила, что раз комната не предмет приёма, бумага здесь бесполезна. Лев окликнул её, но Глеб уже открыл дверь.

— Оставьте, — сказал он. — Может, пригодится следующему сну.

В коридоре ждала женщина с корзиной белья. Семья протиснулась мимо неё. Митя всё-таки нёс будильник, но теперь держал за звонок одним пальцем, позволяя тяжёлому корпусу биться о колено.

Евдокия Павловна закрыла дверь.

— Семнадцать минут, — сказала она.

— Двадцать одна.

— Не хвастайтесь. Код верный.

— Был вариант развития цикла.

— Не было. Было желание найти вариант. Это разные категории.

Она взяла бланк и прочитала формулировки. Указала ногтем на строку о сыне.

— Хорошо. Заинтересованный несовершеннолетний, наводящий вопрос. Комиссия не вернёт.

— Он точно записал первые слова.

— Тем хуже для них. Неточность иногда можно исправить, точность приходится классифицировать.

Евдокия Павловна поставила свою визу и унесла карточку в канцелярию. Лев остался с уведомлением о комнате. Внизу мелким шрифтом перечислялись последствия: пересмотр договора, временное размещение семьи в общежитии завода, право обжалования без приостановления переселения. На обороте Митя рисовал карандашом море. Воды на рисунке не было. По дну шли четыре человека, самый маленький держал квадратный будильник.

Лев сложил бумагу по старым сгибам и убрал в дело. Рисунок не относился к доказательствам, но выбросить его значило совершить лишнее действие.

Через полчаса пневматическая труба принесла плотный конверт. Евдокия Павловна не дала ему упасть на стол и поймала в воздухе.

— Нечаев Лев Матвеевич, — прочитала она. — Рекомендуется для собеседования на должность старшего регистратора Центрального управления. За устойчивость классификации, соблюдение процедурной чистоты и способность работать с социально значимыми заявителями.

— Быстро они.

— Колодин позвонил начальнику района. Сказал, вы понимаете разницу между поломкой и обновлением.

— А Сафронов?

— Сафронов никому не позвонит.

Она протянула конверт. В правом углу стоял входящий номер. Теперь рекомендация существовала не как обещание, а как предмет. Лев провёл пальцем по выпуклой печати.

— Когда собеседование?

— В следующий вторник. Если ваш собственный индекс не упадёт. Центральные любят независимость с хорошими показателями.

Лев убрал письмо во внутренний карман. Бумага легла напротив сердца с такой точностью, что он переложил её в портфель.

К четырём часам очередь иссякла. Кулик закрыл наружную дверь и стал собирать забытые номерки. Регистраторы сводили ведомости. У Льва было сорок четыре показания, три возврата и лучший средний коэффициент смены. Колодин дал отделу плюс три. Глеб отнял у себя шесть, но статистически его падение оказалось небольшим: низкие индексы весили меньше высоких, чтобы, как объясняла методика, не позволять частной неустойчивости искажать общественную картину.

— Получается, чем ниже падаешь, тем меньше портишь отчёт, — однажды заметил новичок.

Его поправили: чем ниже индекс, тем точнее система учитывает предел влияния.

Лев подписал ведомость. В графе возвратов стояла тройка, рекомендация была в портфеле. День завершился чисто.

На улице он увидел Сафроновых. Они не ушли домой, а сидели на низкой ограде напротив жилищного отдела. Лида держала талон, Глеб спал сидя, прислонившись затылком к чугунному пруту. Митя водил будильником по пыльному краю тротуара, оставляя две тонкие дорожки, будто прибор был тележкой.

Лев мог перейти на другую сторону. Вместо этого подошёл.

— Срочное ходатайство приняли?

Лида показала талон: номер 187.

— Сегодня вызывают до ста двадцатого.

— Завтра продолжат.

— Завтра завод получит ваш код. Они освобождают комнату сразу, чтобы не копить нарушителей.

Глеб открыл глаза.

— Не объясняй. Человек не по комнатам.

Лев не сразу понял, что это повтор его собственной фразы.

— Я могу дать выписку о праве на комиссионный пересмотр.

— Дайте, — сказал Глеб. — Бумагой окно заклеим. В общежитии дует.

— Вы можете доказать развитие сна, если вспомните собственное движение.

— А если не вспомню, придумать?

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы вообще умеете не говорить главного.

Митя поднял будильник. Стекло покрылось пылью, но стрелки были видны.

— Он опять спешит, — сказал мальчик.

— На сколько?

— Теперь уже неважно. Папа проснулся.

Лев хотел проверить прибор, однако ребёнок прижал его к себе. Из жилищного отдела вышел служащий и повесил табличку «Приём окончен». Люди на ограде одновременно поднялись, кроме Глеба. Лида потрясла мужа за плечо.

— Пойдём. Надо собирать Нинины книги.

— Она ещё в школе?

— Пусть доучится день, — ответила Лида. — Комнату без неё перенесём.

Глеб встал. На щеке у него теперь отпечатался рисунок ограды, перечеркнувший след подушки. Он не протянул Льву руку и не отвернулся. Просто посмотрел, как смотрел бы на мастера, сообщившего, что исправный станок списан по ведомости.

— Море, которого нет, — сказал он. — А выселение есть. Удобно у вас устроено.

Семья ушла к трамвайной остановке. Лев остался возле закрытого жилищного отдела. В портфеле лежала рекомендация, в деле — детский рисунок, в реестре — сорок шесть позиций Глеба. Все три вещи были настоящими. Сон по-прежнему нельзя было проверить.

Дома Лев разогрел суп и поставил будильник на шесть тридцать. Его пломба была цела, дата поверки правильная. Он уже лёг, когда в дверь постучали условным семейным стуком: два раза, пауза, ещё один.

На пороге стояла Вера. Она держала туфли в руке, будто поднялась по лестнице бесшумно, и улыбалась только левой половиной рта.

— Мне нужно, чтобы ты завтра принял меня не как сестру, — сказала она.

— Тогда зачем пришла как сестра?

— Потому что как заявитель я до тебя не дойду. У меня индекс падает третий день.

Лев посмотрел на поставленный будильник. До звонка оставалось восемь часов тридцать две минуты — время вполне возможное.

— Заходи, — сказал он.

Третий этаж бодрствования

Вера вошла, не дожидаясь приглашения, но туфли оставила у порога. Так она делала с детства, когда собиралась просить о чём-нибудь, чего Лев не одобрит: заранее уменьшала шум, будто тишина могла считаться уступкой.

На ней было светлое платье из ателье, где она работала закройщицей, и тёмный жакет с чужого плеча. К лацкану пристала синяя нитка. Лев заметил её сразу и не снял. Сестра должна была сама следить за видом, особенно если пришла обсуждать индекс.

— Чай остыл, — сказал он.

— Я не за чаем.

— Тогда садись и рассказывай по порядку.

Вера села на край стула. На стол она положила три квитанции утреннего опроса. У всех был один и тот же серый угол — знак временной оценки. Лев выровнял листки по краю клеёнки.

Три утра подряд Вера просыпалась до звонка. Пломбированный будильник подтверждал только назначенное время, не фактическое. Домовая свидетельница, Анфиса Романовна из квартиры напротив, в первый день услышала шаги в половине пятого, во второй — воду в умывальнике в четыре двенадцать, в третий отказалась подписывать что-либо без личного присутствия при пробуждении. В Бюро её показания приняли, но каждый раз отнесли к неполному циклу.

— Что тебе снилось? — спросил Лев.

— Ничего вредного.

— Это не содержание.

— Комната. Стол. На столе твой школьный ранец.

Лев посмотрел на свой портфель у стены. Ранец был коричневый, с двумя застёжками, одна закрывалась, если ударить ладонью.

— Какой стол?

— Наш. Из квартиры на Плотничной.

— Которой давно нет.

— Дом стоит.

— Квартиры нет в распределении. После смерти матери её объединили с соседней.

— Во сне она есть.

— Что происходило?

— Я ждала, когда ты вернёшься из школы.

— Три ночи подряд?

— В первый раз ждала. Во второй собирала твои тетради. Сегодня открыла ранец, а там пусто.

Лев взял карандаш, хотя бланка перед ним не было.

— Регистратору так и сказала?

— В первый день всё. Во второй — что разбирала старые вещи. Сегодня сказала, что прибиралась в комнате.

— Значит, три версии одного цикла. Они увидели повтор и сокращение содержания.

— Они увидели серый угол. Потом уже придумали, почему он там.

— Кто принимал?

— Первый раз Кулик, потом женщина с зелёной брошью, сегодня худой, который всё переспрашивает.

— Щербаков.

— Он записал: «Настойчивое возвращение к упразднённой жилой единице». Будто я ночью заявление на комнату подаю.

— А индекс?

— Был шестьдесят один. Теперь пятьдесят четыре.

Для ателье требовалось не меньше пятидесяти пяти. Формально Веру ещё не могли уволить: временная оценка давала пять дней на подтверждение. Но доступ к заказам первой категории приостанавливали сразу. Первая категория означала пальто и костюмы для служащих Центрального управления. Без неё Вера получала половину расценки и не могла пользоваться отдельной закройной комнатой.

— Ты пришла на один день раньше, — сказал Лев.

— Завтра распределяют зимние заказы. Если утром у меня опять будет серый угол, мастер отдаст их Зинаиде.

— Значит, тебя беспокоят не сны.

— Конечно, не сны. Меня беспокоят деньги. Тебя в них что-то удивляет?

Он отложил карандаш. Вера умела превращать его точность в мелочность, не повышая голоса.

— Исправить индекс задним числом нельзя.

— Ты исправляешь людям.

— Я классифицирую показания.

— Вот и классифицируй моё как надо.

— Ты моя сестра.

— Я помню. Поэтому пришла ночью, а не заняла талон.

За стеной сосед переставил стул. В доме после одиннадцати любой звук приобретал свидетельскую силу. Лев собрал квитанции и вернул Вере.

— Завтра не приходи ко мне.

Она коротко рассмеялась.

— Я думала, ты хотя бы предложишь войти через другую дверь.

— Тебя распределит общий стол. Если попадёшь ко мне, заявлю отвод.

— Ради собеседования?

Лев не рассказывал о письме. Значит, Евдокия Павловна уже позвонила кому-то из общих знакомых или рекомендацию видели в канцелярии и новость успела пройти быстрее вечернего трамвая.

— Ради чистоты дела.

— Так теперь называется собеседование?

— Вера, если я приму твоё показание, его проверят первым. У меня родство внесено в личное дело. Отменят решение, тебе станет хуже, а мне не дадут должность. От этого твой ранец не наполнится.

— Твой ранец.

— Тем более.

Она надела туфли, не пользуясь ложечкой, смяв задник у правой. У двери задержалась.

— Мама говорила, что ты врал о снах ещё до училища.

— Мама называла враньём всё, что не могла проверить.

— Удобная семья для регистратора.

Вера ушла. Лев запер дверь и долго смотрел на три винта замка, хотя проверял только один. Потом поставил будильник с шести тридцати на шесть десять. Если прийти раньше, можно было попросить Кулика изменить распределение окон. Он не собирался принимать сестру. Он хотел убедиться, что её примет человек, способный увидеть развитие цикла, а не упразднённую жилую единицу.

В шесть девять Лев уже стоял у служебного входа. Кулик пришёл в шесть двадцать три, неся связку ключей и хлеб в сетке.

— Вы сегодня первее дверей, — сказал он.

— На третьем опять ночевали?

— Двенадцать человек. Двое ушли сами, одного забрала жена, остальные ждут допуска.

Третий этаж бодрствования официально назывался Отделением повторного дневного допуска. Туда направляли тех, чьё пробуждение нельзя было удостоверить обычным способом: проснувшихся раньше будильника, не уверенных, спали ли они вообще, одиноких граждан с неисправной пломбой и людей, чьи свидетели имели слишком низкий индекс. Название осталось от старого здания, где отделение действительно занимало третий этаж. В нынешнем Бюро оно располагалось между вторым и четвёртым: лестничный пролёт приводил к площадке без номера, а лифт проезжал её, не открываясь.

Лев поднялся туда вслед за Куликом. На площадке пахло шерстяными одеялами, мокрыми волосами и горелой крупой. Вдоль стен стояли девять железных кроватей, разделённых ширмами до пояса. Человек должен был провести здесь от сорока минут до трёх часов, заснуть под наблюдением дежурного, проснуться по ведомственному звонку и сразу дать показание. Если заснуть не удавалось, гражданину выдавали справку о контролируемом бодрствовании. Она не возвращала потерянный индекс, но останавливала падение на сутки.

У крайней кровати мужчина в носках спорил с дежурной.

— Я уже спал дома, — говорил он. — Мне второй сон не положен.

— Здесь вам не сон положен, а подтверждение, — отвечала дежурная. — Содержание можете не повторять.

— Но если приснится другое?

— Тогда первое считается неподтверждённым.

— А если то же?

— Повторным.

— И что лучше?

— Я не толкователь.

На кровати у окна лежала женщина в пальто. Её глаза были закрыты, ладони сложены поверх сумки. Над изголовьем медленно вращался барабанный счётчик минут. Когда женщина шевельнулась, дежурная нажала рычаг и вернула стрелку назад.

— Спокойное место, — сказал Кулик. — Только никто не спит.

Лев попросил журнал допуска. За ночь сюда поступили трое с ранним пробуждением, четверо без свидетелей, двое с расхождением времени и три человека, утверждавшие, что не спали. Последним в графе причины ставили букву «Б» — бодрствование без доказанного начала. Три «Б» подряд означали временную приостановку индекса и направление в Центральную комиссию.

— Вчера была Нечаева Вера Матвеевна? — спросил Лев.

Кулик перестал перебирать ключи.

— Родственница?

— Однофамилица в журнале.

— Вчера не было. Сегодня записана предварительно. В семь сорок.

— Кто записал?

— Щербаков. Она просила возможность подтвердить раннее пробуждение без повторного рассказа.

Значит, после разговора с братом Вера всё-таки нашла правильный коридор. Лев испытал облегчение и тут же решил, что оно профессиональное.

— Поставьте ей независимого дежурного, — сказал он.

— Здесь все дежурные независимые.

— От районного стола.

— Тогда из Центрального только Авдеев. Он приходит к девяти.

В девять распределяли зимние заказы. Вера не могла одновременно спать под наблюдением и отстаивать место в ателье.

— Не меняйте порядок, — сказал Лев.

На первом этаже Евдокия Павловна уже открывала шкаф с бланками. Рекомендация Льва лежала у неё на столе рядом с ведомостью, словно он оставил её здесь нарочно.

— Центральное запросило выписку о родственниках, — сказала она вместо приветствия. — К обеду подготовьте. Родители, братья, сёстры, супруги, совершеннолетние дети.

— Детей нет.

— Поэтому подготовите быстро.

— Моя сестра сегодня может прийти на повторный допуск.

Евдокия Павловна подняла взгляд.

— Может или придёт?

— Записана на семь сорок.

— Тогда вас пересадят от общего стола. И не ходите на третий этаж.

— Я уже был.

— До её прихода — любопытство. После будет вмешательство.

Она вынула из ящика красную карточку отвода и положила перед ним.

— Заполните сейчас. Причина: родство первой степени.

— Мы не первая степень.

— Для министерства первая. Оно любит семьи короткими.

К семи сорока очередь заняла два коридора. После истории с часами на проходной граждане приходили раньше и спорили, какое время считать началом приёма. Кулик выдавал номерки по городским часам, регистраторы открывали окна по ведомственным, а посетители смотрели на свои будильники. Разница между тремя временами позволяла всем быть правыми до момента отказа.

Вера появилась без пальто, с матерчатой сумкой для выкроек. Волосы она собрала слишком туго. Лев увидел её из-за стекла окна и опустил голову к журналу.

Кулик посмотрел на номерок Веры, потом на красную карточку у Льва.

— Окно четыре, — громко сказал он.

За четвёртым сидел Щербаков. Вера не двинулась.

— У меня повторный допуск.

— Сначала первичная сверка.

— Её вчера провели.

— Вчерашняя сверка вчера и действовала.

Она обернулась к Льву. Люди в очереди тоже посмотрели на него: родство узнавалось быстрее должности. Кто-то шепнул фамилию.

— Лев, скажи ему.

Евдокия Павловна перестала ставить печати. Щербаков вытянул шею из окна.

— Вы знакомы с заявительницей?

Лев встал. Он мог сказать, что предварительная запись есть в журнале. Это не было помощью, только фактом. Но факт, произнесённый родственником, становился помощью раньше, чем попадал в протокол.

— Вера Матвеевна Нечаева — моя сестра, — сказал он. — В рассмотрении её показания и организации допуска я не участвую. Прошу зарегистрировать отвод.

Евдокия Павловна взяла красную карточку и поставила время.

— Но ты вчера читал квитанции, — сказала Вера.

В очереди стало тише.

— Вне службы, — ответил Лев.

— Ты сказал, что они неверно увидели повтор.

— Я сказал, что не могу исправить индекс задним числом.

Это было правдой, выбранной из нескольких правд.

Щербаков уже поднял внутренний телефон.

— Следует отметить предварительную консультацию сотрудника?

— Никакой консультации не было, — сказал Лев. — Заявительница сообщила о личных обстоятельствах. Я отказался обсуждать классификацию.

Вера смотрела на него не как сестра и не как заявительница. Так закройщик смотрит на ткань, которая дала усадку после первой примерки: без удивления, но с необходимостью менять весь расчёт.

— Отказался, — повторила она. — Это он умеет правильно.

Евдокия Павловна велела Кулику проводить её на третий этаж. Очередь зашевелилась. Мужчина с номером сорок один спросил, можно ли всем консультироваться с регистраторами дома, если потом они публично откажутся. Женщина за ним заметила, что для этого надо сначала стать сестрой. Кулик призвал не создавать отдельный порядок из единичного случая.

Лев сел. Его первое показание касалось сна о лестнице.

Заявителю, счетоводу из трамвайного управления, снилось, что он поднимается по лестнице, но каждая ступень возвращает его на тот же этаж. Ещё вчера это был бы замкнутый цикл. Сегодня на столе лежал свежий циркуляр с синей каймой: «Об уточнении образов направленного вертикального перемещения». Лев не успел его прочитать.