Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Феарида почти сразу поняла о ком он поёт, и от этой догадки внутри всё оборвалось. Серебристые ресницы дрогнули, но взгляд не соскальзывал с лица сильванорца. Он пел о своей боли. И пел здесь: в грязной таверне, перед чужаками. Перед ней и Таарисой. Теми, кого должен был считать врагами.

Таариса сидела, выпрямившись, как истукан, и отбивала каблуком ритм. Ритуальные марши аэрн'тале не учили этому — там били в барабаны, чтобы пробудить ярость, а не чтобы сердце замирало от грусти. Её пальцы сжали ткань платья, пытаясь вернуть контроль, но губы предательски подрагивали.

«Проклятый сильванорец…» — мысленно ворчала она.

Амарант, закончив балладу, уже соскользнул со стула, когда дрожь длинных ушей пронзила его, как стрела. Он метнулся вбок, прижимая к себе лютню, и массивные дубовые двери таверны тот час вылетели из косяков с громоподобным шумом.

Взрыв щепы, скрежет железа и треск ломающейся древесины оглушили зал. В проёме на миг застыло огромное тело, прежде чем его с силой швырнули внутрь. Мужчина успел зацепиться когтями за дверной косяк, но нападавшая дёрнула его за руку, поднырнула под выставленное плечо и, крутанувшись на каблуке, отправила его прямиком в центральный стол. Тот разлетелся под ним с таким грохотом, что звякнули даже кружки на дальних столах.

— Ну, извиняй, дорогой! Доконал! — раздался с порога насмешливый женский голос.

На месте уничтоженных дверей стояла женщина. Статная и подтянутая, в ней чувствовалась сила, что бывает только у тех, кто годами карабкается по вантам и выживает в портовых драках. Практичная дорожная одежда облегала фигуру, открывая рельеф мышц на предплечьях — не грубых, но опасных, как у хорошего фехтовальщика. Длинные чёрные волосы были собраны в простой хвост. Нога, только что совершившая нехилый пинок, всё ещё была выставлена вперёд — мощный, хлёсткий удар, от которого здоровенный мужик влетел внутрь, как тряпичная кукла. На губах женщины играла дерзкая ухмылка, полная дикого удовлетворения.

— Ты совсем охренела, бестия?! — прорычал мужчина, с трудом поднимаясь из-под обломков разломанного стола. — Я тебе что, мешок с картошкой?!

— Мешок картошки хотя бы не скулит, — отозвалась женщина. — А ты так и не научился перед дамой двери открывать. Пришлось напомнить как это делается правильно.

Амарант, прижимая лютню к груди, застыл у стены и все краски сбежали с его лица. Он нервно хихикнул, наблюдая, как незнакомка с проворностью кошки взобралась на барную стойку, схватила полный кувшин и со всей дури запустила им в соперника. Посуда разлетелась у того над головой, окатив липкой медовухой. Только тогда Амарант заметил среди пыли и синяков на запястье мужчины знак, что пульсировал багрянцем.

Феарида вскочила, вцепившись в край стола.

— Прекратите! — рявкнула она так, что самой стало страшно, но крик потонул в новом взрыве хохота и звона.

— Ставлю на девку! Десять аргентусов! — орал пьяный кучер, швыряя монеты на стойку, где уже росла дрожащая пирамида из серебра и меди.

Таариса, слившаяся с тенью, прошипела так, что слышно было только Феариде:

— Полные кретины... Сейчас ещё Пурпурная гвардия набежит, — она чуть повела плечом, разминая мышцы, и покосилась на сестру. — Ты только кивни — и я их обоих в бараний рог скручу.

Её слова утонули в новом рёве. Одноглазый гигант, вытирая медовуху с лица, ораторски воздел кулак:

— Ты стервозная, истеричная, падшая сука!

Его противница, не отступая, ответила с той же яростью:

— А ты, продавший даже остатки своей чести, скорее кошак драный, чем Пёс!

И тут, будто молния, Феариду поразило узнавание. Она вгляделась в могучую фигуру мужчины, в его повязку на глазу, под которой пролегал старый шрам, и увидела длинные чёрные когти на его пальцах. Девушка резко схватила сестру за руку, когда та уже готова была сорваться с места, и младшая тут же осела обратно.

— Этот полукровка… быть не может, — выдохнула Феарида. — Таариса, не вздумай.

— Да ты… Не смей так говорить со мной, проклятая ты баба! — заорал мужчина в лицо сопернице.

Амарант поморщился. У них, в Лириэ'Арнес, за такое можно было схлопотать вызов на поединок или и вовсе отправиться в Рощу Тишины на перевоспитание.

Хлоп!

Голова мужчины дёрнулась от пощёчины с такой силой, что его потрёпанная треуголка слетела и, описав дугу, шлёпнулась прямо к ногам Феариды. Та бездумно подняла её дрожащими руками. А женщина, раскрасневшаяся за мгновение, схватила его за грудки:

— Баба?! — её крик взметнулся под потолок. — Я тебе, падаль, сейчас покажу бабу!

Полукровка, пошатываясь, вытер кровь с рассечённой губы рукавом. На миг в его единственном глазу полыхнул голодный восторг, но уже в следующую секунду он расхохотался с варварским удовольствием.

— Ой, да ты обиделась, Эв! — он поддел когтистым пальцем её подбородок. — Стерва, падшая, дрянь последняя… Всё стерпела. А стоило назвать бабой, так всё? Святотатство?

— Пасть захлопни, — бросила она, шлёпнув того по руке. — Ещё раз назови, проверим, что у тебя целого останется.

Пёс, всё ещё крякая от смеха, обхватил её за плечи:

— Ладно, фурия ты моя… Пойдём, куплю тебе чего покрепче — глядишь, и подобреешь.

— Сама куплю! — она дёрнула плечом, пытаясь скинуть его руку. — Придурок. Вечно лезешь со своими подачками…

— Как можно? — он и не думал отпускать, ведя её к стойке. — Я лишь покупаю твою снисходительность. И женщина в моём присутствии за себя не платит!

Эва резко выставила ладонь и отодвинула его лицо от своего — грубо, как отпихивают морду настырного пса.

— Достал уже, — буркнула она.

Амарант, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, медленно опустился на стул рядом со своими спутницами. Его взгляд перебегал с одного новоприбывшего на другого, и на его лице читалось восхищение, смешанное с лёгким ужасом.

— А вы ещё говорите, что я безумец… — выдохнул он, обращаясь к сёстрам. — Похоже, в этом заведении всё-таки водятся куда более отчаянные головы, чем моя.

Эвендель и Вальдеон, запылённые дорогой и явно утомлённые битвой друг с другом, протиснулись к единственному сравнительно свободному столу, где сидели две девушки и один парень, словно выпорхнувшие из дворцовой миниатюры.

— Как бодро вы швырнули этого здоровяка, леди! Это было невероятно! — всплеснул руками Амарант, как мальчишка, увидевший фокусника. — Словно куклу тряпичную!

Мужчина, чей глаз был прикрыт чёрной повязкой, хрипло фыркнул, скрестив на груди мускулистые руки, и насупился.

Феарида смотрела на незнакомца дольше, чем того требовала вежливость. Повязка. Татуировки по всему телу. Треуголка, явно повидавшая больше морей, чем некоторые капитаны. И эти жуткие чёрные когти. Она видела это лицо раньше. Гравюры, листовки, донесения об очередных потерях флота. Одноглазый пират с Меткой Удачи. Безумец, которого одинаково не любили и торговые дома, и флоты Орденов, и даже собственные союзники. Поговаривали, будто даже внутри культа Донатрикс — где, как считалось, поклонялись кровожадной богине — его сторонились, хотя на деле культ не имел к его зверствам никакого отношения. Сердце Феариды забилось быстрее. Она узнала его — пока не наверняка, но с каждым новым совпадением внутренний голос крепчал: «Это он». Если её догадка верна, то сидеть сейчас за одним столом с этим полукровкой было примерно так же разумно, как разводить костёр рядом с бочкой пороха.

Таариса перехватила взгляд сестры и мгновенно подобралась. Ни слова, ни жеста. Только ладонь, скользнувшая ближе к бедру, где под плащом покоился клинок.

— Ха! Не впервой! — Эва махнула рукой, усмехаясь, и её взгляд быстро скользнул по троице. — А вы, красавчики, что здесь забыли? Две воительницы... — кивок в сторону сестёр, — явно аэрн'тале. И сладкий мальчик-сильванорец... На Турнир поглазеть приехали, как и все эти павлины-аристократы?

Пёс, внезапно оживившись, облокотился на стол, изучая троицу с профессиональным интересом.

— Глаза-то у нас зоркие, — проворчал он. — Видали виды. Спины прямые, взгляд упёртый... С младых ногтей на плацу муштровали, не иначе.

Смешок Амаранта прозвучал неожиданно резко.

Таариса мгновенно повернула голову. Что-то изменилось в звуке, что исходил от его сердца. Аэрн'тале привыкли чувствовать подобное, ведь каждое сердце билось по-своему. Таверна гудела десятками таких ритмов, но сейчас звук крови сильванорца забил все остальные. А следом пришло иное: колебание магии — неуловимое для обычного человека, но для дочерей Стальных Вершин осязаемое вполне явственно.

Амарант подавил смешок и вдруг осёкся. Он только сейчас осознал, что не чувствует этого полукровку. От воительниц веяло холодом гор и жаром крови, от пиратки — колючим пламенем, даже от пьяного моряка в углу тянуло сонным теплом.

От одноглазого же не исходило ничего. Ни тьмы, ни защиты, ни сопротивления. Его магия скользнула в пустоту и не встретила даже эха.

Пальцы принца сжались под столом. На мгновение ему показалось, что он потерял способность чувствовать окружающий мир и теперь обнаружил это самым унизительным образом, на глазах у незнакомцев. Но хуже всего было другое: пустота в пирате была неправильной. Невозможной. Будто в самой ткани мира зиял разрыв, который все вокруг почему-то не замечали. Амарант должен был отвести взгляд, улыбнуться и позволить кому-нибудь другому вести разговор. Так было бы разумно. Так поступил бы он сам ещё минуту назад. Вместо этого внутри поднялось упрямое, неожиданно злое желание заставить незнакомца хоть как-то ответить. Если его магия не могла нащупать в пирате ничего, то хотя бы сам пират должен был отреагировать. Улыбка осталась на лице Амаранта, но стала тонкой и непривычно острой. Сильванорец поднял руку и указал прямо на чёрную повязку Вальдеона.

— Глаза, говоришь? — его голос потерял певучесть. — А второй-то где удосужился потерять, дружище? Тоже «баба»выбила?

Феарида и Таариса переглянулись. От сильванорца, а уж тем более от принца, трудно было ожидать подобной дерзости. По крайней мере, так говорили. Феарида смотрела на Амаранта и видела уже не «цветочного принца». Взгляд сильванорца сверлил пирата с безжалостной сосредоточенностью, а магия вокруг него — теперь она чувствовала это всей кожей — уплотнилась до звона в ушах. По её спине пробежал холодок осознания: «Он умеет не только лепестки рассыпать».

Единственный глаз Вальдеона остановился на лице Амаранта. С лица пирата в миг исчез даже намёк на усмешку. Эва заметила перемену первой. Она знала этот взгляд. Обычно после него кто-нибудь умирал. В горле поднялся знакомый ком тошноты. Не страх — за себя она не боялась, не после того как сама отправила Вальдеона в полёт второй раз за день, а тянущее отвращение, которое всегда накатывало перед чужой кровью.

Пёс медленно подался вперёд. Его когти легли на столешницу и с тихим скрежетом протянулись по дереву, оставляя четыре борозды.

— Слышь, птенчик, — прошипел пират. — Ты эту штучку то, что во рту зазря болтается... прикуси-ка лучше, пока не вырвал. Услышал меня?

Эва со шлепком захлопнула ему рот и уже была готова рявкнуть, но осеклась, заметив, что юнец не дрогнул. Он смотрел на Пса в упор, и в его глазах не нашла ни испуга, ни бравады. Её собственная чуйка, которая всегда безошибочно распознавала хищника, даже если тот носил шёлк и улыбался, сейчас вопила. Под всей этой красотой и цветочной пыльцой Эвендель ощутила нечто такое, что заставило её внутренний компас развернуться на сто восемьдесят градусов. От мальчишки за версту несло опасностью.

— Помолчи-ка, — бросила она Псу, а затем снова обратилась к троице, переводя тему: — Лучше скажите-ка, зачем знатные пташки влетели в эти трущобы. Ищете, кому кружевами похвастаться?

Амарант, всё ещё ощущая на себе взгляд пирата, нервно перебирал в руках длинную косу. Его улыбка стала вымученной, а плечи слегка напряглись. Он перевёл дыхание и инстинктивно повернулся к женщине. От неё исходило что-то правильное и даже тёплое, несмотря на острый взгляд. Её аура тоже ускользала от его магии, не позволяя разглядеть, что скрывается за искусной маскировкой, но это не вызывало в нём отторжения. В ней чувствовалось живое, колючее тепло. С одноглазым всё было иначе. Его пустота царапала Амаранту душу, словно сама реальность предупреждала его об опасности, которой он не мог ни увидеть, ни понять.

В первый миг он едва не обратился к незнакомке на родном наречии. Слишком уж знакомым показался ему её облик: в ней было что-то до странного сильванорское, но стоило приглядеться, как уверенность пошатнулась. Перепонки на ушах были ненастоящими. Искусная работа, приклеенная так тщательно, что заметить подделку мог лишь тот, кто с детства знал, как выглядят подлинные. Белоснежные линии на коже тоже напоминали узоры сильванорских магов, однако стоило чуть прищуриться, и обман становился очевиден: краска. Нанесённая тонко и умело, почти безупречно, но всё-таки краска.

«Кто же ты?» — подумал Амарант и осторожно потянулся к ней магией.

Отклик пришёл, но не тот, которого он ожидал. Он чувствовал её присутствие, улавливал какое-то мягкое тепло, однако не мог различить ни истинной природы незнакомки, ни следа её крови. Там, где должна была проступить знакомая ему сильванорская сущность, магия словно скользила по невидимой завесе, не позволяя заглянуть глубже. Полукровка? Возможно. Внешность говорила об одном, магическое чутьё — совсем о другом. И всё же в ней было что-то, отчего Амаранту не хотелось отводить взгляд. Напротив, странность незнакомки лишь разжигала любопытство.

Кем бы она ни была, она нравилась ему куда больше мужчины, который старательно изображал аэрн'тале. Тот, конечно, прятал уши под волосами и низко надвинутой треуголкой. Но аэрн'тале так себя не ведут. Да и загар у него был совсем не горный, а южный, морской. Такой не получишь в Стальных Вершинах.

— Да… — протянул он, обращаясь к Эве с подчёркнутой учтивостью. — Решили просто… прогуляться. Улицы посмотреть. И на Турнир, конечно, тоже. Говорят, зрелище будет незабываемое.

— Незабываемое? — Пёс отбросил руку Эвы со своего лица и, перехватив у проходящей разносчицы две полные кружки, одну не глядя сунул пиратке. — Да на Безымянных островах щенки драчливее! Там хоть кровь настоящая льётся, а не эти ваши танцы с веерами!

Амарант покосился в его сторону, прежде чем снова повернуться к Эве, словно ища у неё если не поддержки, то хотя бы понимания.

— Да вы что! — Феарида подалась вперёд. — Турнир — это не бойня! Остров Пятиконечной Звезды сам восстаёт из пучин, чтобы избрать Верховного Владыку! Это древний обряд, он душу выворачивает, а не мускулы меряет!

— Душу? — хмыкнув, Пёс развалился на стуле. — А договориться нельзя? Чай, не звери, чтобы по расписанию рвать друг другу глотки.

— Такова высшая воля, — произнесла Таариса с абсолютной уверенностью, брезгливо косясь на Вальдеона. — И там никто никому глотки рвать не будет. Хоть бы знающих спросил, прежде чем рот разевать, полукровка.

Пёс едва не поперхнулся элем.

— Высшая воля? — он отёр губы тыльной стороной ладони и подался вперёд. — Видал я высшую волю в деле. Знаете как она является? В виде шального ядра, которое сносит мачту. Или в виде скалы в тумане. А эти ваши сказки про священный обряд… — он прищурился, и улыбка стала откровенно недоброй. — Это вы нефелийцам расскажите. Их, вон, «высшая воля» благословляет глотки резать. Особенно тем, у кого кровь «нечистая». Хотя, вы, чистокровные, о таких страшилках точно не слыхали. Вам няньки да мамки, небось, перед сном сказки читали о том, как все в Империи сказочно живут, а не о мёртвых детях.

Амарант мягко качнул головой. Он и сам не до конца понимал, зачем минуту назад набросился на пирата. Уши сильванорца чуть заметно вздрогнули, когда он снова покосился на чёрную повязку, и принц поспешно отвёл взгляд, досадуя на себя за этот необъяснимый порыв.

— Традиция... — начал Амарант. — Она старше наших прадедов, а наследникам остаётся лишь следовать ей.

Вальдеон снова открыл рот, но Амарант и Эвендель синхронно повернули головы к входу.

Гул таверны прорезал лязг металла. В дверном проёме, где всё ещё болтались выбитые с петель доски, вспыхнули пурпурные плащи. Тяжёлая поступь, бряцанье нагрудников. Императорские гвардейцы, все как один люди, застыли на миг, удивлённо разглядывая искореженные двери и несколько перевёрнутых столов внутри; пара солдат даже присвистнула, оценив масштаб.

— Именем Его Императорского Величества! — рявкнул офицер, вскинув руку с поблёскивающим сургучной печатью пергаментом. — Объявлен розыск пропавших наследников двух Орденов, прибывших для участия в Турнире!

Тишина длилась лишь миг. Время, достаточное, чтобы сделать глоток, — а потом таверна взорвалась хаосом.

— ВРАССЫПНУЮ, БРАТЬЯ! — рёв Вальдеона перекрыл все остальные звуки, и пират вскинулся, отшвырнув тяжёлый дубовый стул так, что тот, крутясь, протаранил соседний стол.

Стулья, люди, кружки — всё полетело в разные стороны. Эва, ещё до того, как первый гвардеец шагнул внутрь, впилась пальцами в рукав Амаранта. Она заприметила чёрный ход ещё в первые минуты — старая привычка, въевшаяся в кровь: никогда не садиться там, откуда нет хотя бы двух путей к отступлению.

Пёс, будто зверь, чьи ноздри на всю жизнь запомнили запах тюремной сырости, уже тащил за собой Феариду. Капюшон слетел с её головы, и белоснежные волосы рассыпались по воздуху.

— Бегом, бегом, бегом! — рявкнула пиратка, со свистом проталкивая Таарису к замызганной дверце за стойкой, в которую, казалось, можно было втиснуться только боком.

— Куда вы?! Мы не… Мы не можем! — Феарида попыталась вырваться, спотыкаясь о разлитое пиво и опрокинутый кувшин.

— Без паники, голубка! — Пёс схватил её за шкирку, чтобы не упала, и без видимого усилия перебросил девушку через перевёрнутую бочку, из которой рекой хлестал сидр. Дочь Стальных Вершин, рослая и крепкая по человеческим меркам, в его руке казалась почти невесомой и он тащил её за собой, как нашкодившего щенка за загривок. — Беги, если жизнь дорога!

Они нырнули в чёрную пасть коридора, где воняло страхом и тухлой требухой. За спиной нарастал гул: тяжёлые сапоги по доскам, звяканье кирас, приказы, ругань. Эвендель, поскользнувшись на чём-то склизком, выплюнула ядрёное проклятие, но Амарант, двигавшийся с отточенной ловкостью, мгновенно перехватил её, не дав упасть. Она бросила на него удивлённый взгляд, а юноша уже тянул её дальше.

Чёрный ход с глухим стуком захлопнулся за их спинами, отрезав шум, и весь квинтет вывалился в промозглый переулок. Ветер, гуляющий между стенами, швырнул им в лица едкую гарь и пепел из соседней кузницы.

Вальдеон, прислонившись к шершавой каменной кладке, отдышался и оскалился в темноте золотым клыком:

— Ну что, птахи? Прогулка по ночным садам столицы впечатлила? Я так и думал…

Феарида стояла, прижавшись спиной к стене, вся дрожала. Таариса, напротив, встала в чёткую, готовую к бою стойку, хотя оружия в её руках не было. Дорогая, но лишённая украшений тренировочная туника, простая и прочная, кричала о дисциплине и происхождении громче любых гербов.

И Амарант… Эва не дышала. Из-под потускневшей краски на его волосах пробивалось пламя — насыщенно-алые, как только что пролитая кровь, пряди. Этот цвет был родовым знаком. Перед ней стоял сам наследник рода До'Ленн'Тар. Наследник тех самых земель, где реки светятся жидким серебром, деревья держат на ветвях целые города, а воздух пахнет вечным цветением и мёдом.

Принц Лириэ'Арнес.

Она грезила об этом крае в вонючей портовой дыре Острова Разбойников, кусая губы до крови, — и вот сейчас его принц стоял перед ней в промозглом переулке. Существо из сказок. Полубог, внезапно упавший в грязь.

Две аэрн'тале и один сильванорец. Офицер говорил о пропавших наследниках двух Орденов. Всё складывалось слишком быстро и слишком точно.

— Ну конечно, — выдохнула она, с силой проводя ладонью по лицу. — Не просто залётные аристократишки, а самые что ни на есть золотые птенцы, выпавшие прямиком из императорских вольеров.

Пёс надсадно расхохотался, вытирая рукавом смесь пота, грязи и капель эля, стекавших по его щеке.

— Ну что, господа хорошие? Вечер выдался на славу! — синий глаз сощурился, оглядывая каждого с жадностью, словно прикидывая сколько золота можно получить, если сдать их прямо сейчас. — Рассказывайте, какими ветрами вас, барчуков, занесло в нашу грешную жизнь? И, главное, — он выпрямился, улыбаясь всё шире, — что прикажете с вами делать теперь, а? Наследнички... Целых два Ордена! Прямо в руки плывут, даже на абордаж идти не пришлось.

Глава 6 и 1. Лучи и молитвы

Она — рассвет, а он — тумана мрак,Связал их судьбы рока вещий знак.

Аурика стояла у узкого окна, впиваясь пальцами в грубый камень подоконника. Солнечный луч скользнул по её лицу, и серая келья на миг вздрогнула: свет вспыхнул ярче, отозвавшись на негодование девушки. Чистая магия, что текла в крови рода Солейн, пела, даже когда сама Аурика стискивала зубы. Кожа девушки, гладкая и напитанная солнцем, цветом напоминала карамель. Веснушки, белоснежные, словно кто-то рассыпал по щекам созвездия, коротко вспыхнули, когда она отвернулась от окна. Длинные золотые кудри тяжёлыми волнами спадали на спину. Глаза — расплавленное золото, переливающееся в полумраке, и в самой глубине, вокруг зрачков виднелось тонкое белоснежное кольцо. Знак рода Солейн — наследников самого светила. Но здесь, в серой, бездушной клетке, даже самое чистое золото обречено было меркнуть.

Гостевой дворец Ордена Светопения подавлял. Тяжёлые каменные своды глушили шаги, а серые стены будто высасывали душу. Прямо напротив кровати, на стене тускло мерцало всевидящее око Истинного — выложенное из потемневшего серебра, оно следило за каждым движением. После трёх лет, проведённых в туманном и прохладном Эйлингале — столице Нефелума, где крыши храмов терялись в вечной мгле, Императорская столица с её просторами и солнцем должна была стать освобождением. Но даже в сердце Империи, её вновь заточили в каменный склеп, где с утра до ночи только и делали, что молились Истинному. Не то что в Голдмарке — столице аурелийских земель, где мрамор сиял в лучах утренней зари, а в каждом арочном окне плескались занавески цвета спелого искроплода, по которым Аурика так истосковалась. Сам воздух там был сладким и приветливым, а здесь даже дышать было трудно — едкий ладан пропитывал всё вокруг. Едва слуги зажигали курильницы, Аурика морщила носик и тушила их раз за разом, с каким-то детским упрямством.

Аурелийка дёрнула плечом, сбрасывая струящееся шёлковое покрывало, и оно легло на пол безжизненным сугробом. Три долгих года в Эйлингале, три дня в Императорской столице — и ни единого намёка, что старшая сестра вспомнила о её существовании.

— Ну конечно, — едко прошипела она. — Теперь у неё есть сын… наследник! И более не нужно никаких глупых сестёр, вечно путающихся под ногами, — аккуратные золотистые ногти вонзились в нежную ладонь. — И этот проклятый город… Везде камень! Даже небо здесь выцветшее, будто солнце и не рождалось вовсе!

Она ринулась к кровати, но по пути зацепила локтем курильницу на низком столике. Та покачнулась, выплюнув облако сладковатого дыма. Запах ладана ударил в ноздри — Аурика, не сдерживаясь, со всей силы задула тлеющий уголёк. Терпеть не могла ладан. Ещё с Эйлингаля. Девушка схватила подушку и с силой швырнула её в сторону окна, где за узорчатой решёткой маячили башни столицы. Аурика ненавидела это. Ненавидела тяжёлые, закрытые робы нефелийцев, их блёклые глаза и бесконечные ритуалы. Её тошнило от этой гнетущей тишины, что висела в покоях.

Но больше всего она ненавидела себя за то, что до сих пор ждала. Ждала, что Мириэлия вот-вот явится — в ослепительном сиянии шелков и самоцветов, улыбнётся своей солнечной улыбкой, как в детстве, и скажет: «Пойдём домой, глупышка Рири. Я так скучала по тебе». А Мириэлия всё не приходила. Гнев, горький и беспомощный, поднимался в горле жгучим комом. Не на сестру, нет. На этот холодный дворец, на душащие правила, на весь мир, который будто отгородился от неё высокой стеной.

— О, Голдмарк… — прошептала она, закрывая глаза.

В памяти вспыхнули витые террасы, утопающие в водопадах алых и сапфировых цветов, фонтаны, чьи струи вздымались, чтобы рассыпаться мириадами радужных отблесков, и звонкий смех Мири.

Здесь же… даже такое родное солнце казалось выцветшим и незнакомым, его лучи с трудом пробивались сквозь вечную дымку столицы, не в силах прогреть холодный камень. А ведь дома, в Голдмарке, светило вгрызалось в кожу, но за это его и любили. Весь город был оазисом: живой, зелёный, поющий фонтанами посреди пустыни, которая уходила за горизонт жарким маревом.

Лишь его глаза были единственным утешением в этой серой духоте — два аметиста, горящих собственным светом на нежно-голубой коже. А его улыбка… Обезоруживающая, по-детски невинная, заставляющая трепетать сердца и забывать о здравом смысле. В ней не было ни капли святости — один лишь задор и что-то тёмное, что Аурика никак не могла разгадать.