Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

— Ой, да ты обиделась, Эв! — он поддел когтистым пальцем её подбородок, заставляя поднять лицо. — «Стерва» — ничего, «падшая» — плевать, а «баба» — святотатство? — его голос упал до хриплого шёпота. — А что тебя так задело, а? То, что я сказал это при всех… или то, что это сказал тебе я?

Эва резко выдохнула, но не отстранилась.

— Пасть захлопни, — бросила она.

Пёс, всё ещё крякая от смеха, обхватил её за плечи. Ладонь легла плотно, прижимая к его боку, и он чуть наклонился, так что его губы оказались у самого её уха:

— Ладно, фурия ты моя… Пойдём, куплю тебе чего покрепче — глядишь, и подобреешь.

— Сама куплю! — она дёрнула плечом, но его хватка не дрогнула. — Придурок… вечно лезешь со своими подачками…

— Как можно? — он и не думал отпускать, ведя её к стойке. — Я лишь покупаю твою снисходительность. И женщина в моём присутствии за себя не платит!

Эва резко выставила ладонь и отодвинула его лицо от своего — грубо, как отпихивают морду настырного пса.

— Достал уже, — буркнула она.

Амарант, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, медленно опустился на стул рядом со своими спутницами. Его взгляд перебегал с одного новоприбывшего на другого, и на его лице читалось восхищение, смешанное с лёгким ужасом.

— А вы ещё говорите, что я безумец… — выдохнул он, обращаясь к сёстрам. — Похоже, в этом заведении всё-таки водятся куда более отчаянные головы, чем моя.

Эвендель и Вальдеон, запылённые дорогой и явно утомлённые битвой друг с другом, протиснулись к единственному сравнительно свободному столу, где сидели две девушки и один парень, словно выпорхнувшие из дворцовой миниатюры.

— Как бодро вы швырнули этого здоровяка, леди!. Это было невероятно! — Амарант всплеснул руками, как мальчишка, увидевший фокусника. Слово «леди» он почти незаметно выделил, но Эва, привыкшая к грубости портов, заметила. — Словно куклу тряпичную!

Мужчина, чей глаз был прикрыт чёрной повязкой, хрипло фыркнул, скрестив на груди мускулистые руки, и насупился.

Феарида смотрела на незнакомца дольше, чем того требовала вежливость. Повязка. Татуировки по всему телу. Кольца на пальцах. Треуголка, явно повидавшая больше морей, чем некоторые капитаны. И эти жуткие чёрные когти.

Она видела это лицо раньше. Гравюры, листовки, донесения об очередных потерях флота. Одноглазый пират с Меткой Удачи. Безумец, которого одинаково не любили и торговые дома, и флоты Орденов, и даже собственные союзники. Поговаривали, будто даже внутри культа Донатрикс — где, как считалось, поклонялись кровожадной богине — его сторонились, хотя на деле культ не имел к его зверствам никакого отношения.

Сердце Феариды забилось быстрее. Она узнала его — пока не наверняка, но с каждым новым совпадением внутренний голос крепчал: «Это он». Если её догадка верна, то сидеть сейчас за одним столом с этим полукровкой было примерно так же разумно, как разводить костёр рядом с бочкой пороха.

Таариса перехватила взгляд сестры и мгновенно подобралась. Ни слова, ни жеста. Только ладонь, скользнувшая ближе к бедру, где под плащом покоился клинок.

— Ха! Не впервой! — Эва махнула рукой, усмехаясь, и её взгляд быстро скользнул по троице. — А вы, красавчики, что здесь забыли? Две воительницы... — кивок в сторону сестёр, — явно аэрн'тале. И сладкий мальчик-сильванорец... На Турнир поглазеть приехали, как и все эти павлины-аристократы?

Пёс, внезапно оживившись, облокотился на стол, изучая троицу с профессиональным интересом.

— Глаза-то у нас зоркие, — проворчал он. — Видали виды. Спины прямые, взгляд упёртый... С младых ногтей на плацу муштровали, не иначе.

Смешок Амаранта прозвучал неожиданно резко.

Таариса мгновенно повернула голову. Что-то изменилось в звуке, что исходил от его сердца. Аэрн'тале привыкли чувствовать подобное, ведь каждое сердце билось по-своему. Таверна гудела десятками таких ритмов, но сейчас звук крови сильванорца забил все остальные. А следом пришло иное: колебание магии — неуловимое для обычного человека, но для дочерей Стальных Вершин осязаемое вполне явственно. Магический фон Амаранта шёл рябью, становясь нестабильным. Феарида ощутила то же самое и бросила быстрый взгляд на сестру.

Амарант подавил смешок и вдруг осёкся. Он только сейчас осознал, что не чувствует этого полукровку. От воительниц веяло холодом гор и жаром крови, от пиратки — колючим пламенем, даже от пьяного кучера в углу тянуло сонным теплом.

От одноглазого же не исходило ничего.

Принц и сам не понял, почему это напугало его больше, чем любой оскал. Пальцы сжались под столом, а улыбка застыла на лице помимо его воли — он и рад был бы её снять, да поздно. Сильванорец поднял руку, и указательный палец нацелился прямо на чёрную повязку Вальдеона.

— Глаза, говоришь? — его голос потерял певучесть. — А второй-то где удосужился потерять, дружище? Тоже «баба» выбила?

Феарида и Таариса моргнули, удивившись столь откровенной дерзости, что сильванорцам — а уж тем более принцу — была уж совсем не свойственна. По крайней мере, так говорили. Такого не позволяли себе даже на собраниях Орденов, где слова порой били больнее мечей. Феарида смотрела на Амаранта и видела уже не «цветочного принца». Взгляд сильванорца сверлил пирата с безжалостной сосредоточенностью, а магия вокруг него — теперь она чувствовала это всей кожей — уплотнилась до звона в ушах. По её спине пробежал холодок осознания: «Он умеет не только лепестки рассыпать».

Единственный глаз Вальдеона остановился на лице Амаранта. С лица пирата в миг исчез даже намёк на усмешку. Эва заметила перемену первой. Только что рядом сидел наглый, невыносимый Пёс, но теперь за столом остался кто-то другой: пустой, словно душа покинула тело.

Она знала этот взгляд. Обычно после него кто-нибудь умирал.

В горле поднялся знакомый ком тошноты. Не страх — за себя она не боялась, не после того как сама отправила Вальдеона в полёт второй раз за день, а тянущее отвращение, которое всегда накатывало перед чужой кровью.

Пёс медленно подался вперёд. Его когти легли на столешницу и с тихим скрежетом протянулись по дереву, оставляя четыре белёсые борозды — неглубокие, но заметные. Эва сглотнула.

— Слышь, птенчик, — прошипел пират. — Ты эту штучку то, что во рту зазря болтается... прикуси-ка лучше, пока не вырвал. Услышал меня?

Эва со шлепком захлопнула ему рот и уже была готова рявкнуть, но осеклась, заметив, что юнец не дрогнул. Он смотрел на Пса в упор, и в его глазах не нашла ни испуга, ни бравады.

Эва перевела взгляд на него и задержала дольше, чем собиралась. Её собственная чуйка, которая всегда безошибочно распознавала хищника, даже если тот носил шёлк и улыбался, сейчас вопила. Под всей этой красотой и цветочной пыльцой Эвендель ощутила нечто такое, что заставило её внутренний компас развернуться на сто восемьдесят градусов. От мальчишки за версту несло опасностью.

— Помолчи-ка, — бросила она Псу, а затем снова обратилась к троице: — Лучше скажите-ка, зачем знатные пташки влетели в эти трущобы. Ищете, кому кружевами похвастаться?

Амарант, всё ещё ощущая на себе взгляд пирата, нервно провёл рукой по затылку. Его улыбка стала вымученной, а плечи слегка напряглись. Он перевёл дыхание и инстинктивно повернулся к Эве. От неё исходило что-то… правильное и даже тёплое, несмотря на острый взгляд. Не то что от пирата: от того веяло холодом, скрежетом, будто сама его суть царапала Амаранту душу.

В первый миг он едва не обратился к незнакомке на родном наречии, но тут же осёкся, приглядевшись. Перепонки на ушах были не настоящими — искусная работа, приклеенная так тщательно, что заметить это мог лишь тот, кто с детства знал, как выглядят подлинные. И белоснежные линии на коже, напоминавшие узоры сильванорских магов… стоило прищуриться — и становилось ясно: они нарисованы. Очень тонко, очень умело, но нарисованы.

«Кто же ты?» — подумал он, невольно потянувшись к ней магией, но та не дала ответа: аура незнакомки ускользала, будто её и не было вовсе. Это не оттолкнуло его. Напротив — разожгло любопытство. Кем бы она ни была, она нравилась ему куда больше мужчины, что играл роль аэрн'тале. Тот, конечно, прятал уши под волосами и низко надвинутой треуголкой, и одежда сидела на нём ладно. Но аэрн'тале так себя не ведут. Слишком много болтает. Улыбается слишком часто. И загар у него совсем не горный, а южный, морской. Такой не получишь в тени скал.

— Да… — протянул он, обращаясь к Эве с подчёркнутой учтивостью. — Решили просто… прогуляться. Улицы посмотреть. И на Турнир, конечно, тоже. Говорят, зрелище будет незабываемое…

— Незабываемое? — Пёс отбросил руку Эвы со своего лица и, перехватив у проходящей разносчицы две полные кружки, одну не глядя сунул пиратке. — Да на Безымянных островах щенки драчливее! Там хоть кровь настоящая льётся, а не эти ваши танцы с веерами!

Амарант покосился в его сторону, прежде чем снова повернуться к Эве, словно ища у неё если не поддержки, то хотя бы понимания.

— Да вы что! — Феарида аж подалась вперёд. — Турнир — это не бойня! Остров Пятиконечной Звезды сам восстаёт из пучин, чтобы избрать Верховного Владыку! Это древний обряд, он душу выворачивает, а не мускулы меряет!

— Душу? — хмыкнув, Пёс развалился на стуле. — А договориться нельзя? Чай, не звери, чтобы по расписанию рвать друг другу глотки.

— Такова высшая воля, — произнесла Таариса с абсолютной уверенностью, брезгливо косясь на Вальдеона. — И там никто никому глотки рвать не будет. Хоть бы знающих спросил, прежде чем рот разевать, полукровка.

Пёс едва не поперхнулся элем.

— Высшая воля? — он отёр губы тыльной стороной ладони и подался вперёд. — Видал я высшую волю в деле. Знаете как она является? В виде шального ядра, которое сносит мачту. Или в виде скалы в тумане. А ваши сказки про священный обряд… — он прищурился, и улыбка стала откровенно недоброй. — Это вы нефелийцам расскажите. Они любят, когда «высшая воля» их благословляет глотки резать. Особенно тем, у кого кровь «нечистая». Правда, молитвы у них тогда звучат… ну да вы, аристократы, небось не слышали.

Амарант мягко качнул головой. Он и сам не до конца понимал, зачем минуту назад набросился на пирата. Уши сильванорца чуть заметно вздрогнули, когда он снова покосился на чёрную повязку, и принц поспешно отвёл взгляд, ругая себя за эту дурацкую привычку — сначала ввязаться, потом осмыслить.

— Традиция... — начал Амарант. — Она старше наших прадедов, а наследникам остаётся лишь следовать ей, — и хотя он проговорил это с привычной уверенностью, взгляд его всё равно украдкой возвращался к угрюмой фигуре Пса.

Вальдеон снова открыл рот, вознамерившись оспорить очередную догму, когда Амарант и Эвендель почти синхронно повернули головы в сторону входа.

Гул таверны прорезал лязг металла. В дверном проёме, где всё ещё болтались выбитые с петель доски, вспыхнули пурпурные плащи. Тяжёлая поступь, бряцанье нагрудников. Императорские гвардейцы, все как один люди, застыли на миг, удивлённо разглядывая искореженные двери и несколько перевёрнутых столов внутри; пара солдат даже присвистнула, оценив масштаб.

— Именем Его Императорского Величества! — рявкнул офицер, вскинув руку с поблёскивающим сургучной печатью пергаментом. — Объявлен розыск пропавших наследников двух Орденов, прибывших для участия в Турнире!

Тишина длилась лишь миг. Время, достаточное, чтобы сделать глоток, — а потом таверна взорвалась хаосом.

— ВРАССЫПНУЮ, БРАТЬЯ! — рёв Вальдеона перекрыл все остальные звуки, и пират вскинулся, отшвырнув тяжёлый дубовый стул так, что тот, крутясь, протаранил соседний стол.

Стулья, люди, кружки — всё полетело в разные стороны. Эва, ещё до того, как первый гвардеец шагнул внутрь, впилась пальцами в рукав Амаранта. Она заприметила чёрный ход ещё в первые минуты — старая привычка, въевшаяся в кровь: никогда не садиться там, откуда нет хотя бы двух путей к отступлению.

Пёс, будто зверь, чьи ноздри на всю жизнь запомнили запах тюремной сырости и эшафота, уже тащил за собой Феариду. Её капюшон сорвало, и белоснежные волосы рассыпались по воздуху.

— Бегом, бегом, бегом! — рявкнула пиратка, со свистом проталкивая Таарису к замызганной дверце за стойкой, в которую, казалось, можно было втиснуться только боком.

— Куда вы?! Мы не… Мы не можем! — Феарида попыталась вырваться, спотыкаясь о разлитое пиво и опрокинутый кувшин.

— Без паники, голубка! — Пёс схватил её за шкирку, чтобы не упала, и без видимого усилия перебросил девушку через перевёрнутую бочку, из которой рекой хлестал сидр. Дочь Стальных Вершин, рослая и крепкая по человеческим меркам, в его руке казалась почти невесомой и он тащил её за собой, как нашкодившего щенка за загривок. — Беги, если жизнь дорога!

Они нырнули в чёрную пасть коридора, где воняло страхом и тухлой требухой. За спиной нарастал гул: тяжёлые сапоги по доскам, звяканье кирас, приказы, ругань. Эвендель, поскользнувшись на чём-то склизком, выплюнула ядрёное проклятие, но Амарант, двигавшийся с отточенной ловкостью, мгновенно перехватил её, не дав упасть. Она бросила на него удивлённый взгляд, а юноша уже тянул её дальше.

Чёрный ход с глухим стуком захлопнулся за их спинами, отрезав свет и шум и весь квинтет вывалился в промозглый переулок. Ветер, гуляющий между стенами, швырнул им в лица едкую гарь и пепел из соседней кузницы.

Вальдеон, прислонившись к шершавой каменной кладке, отдышался и оскалился в темноте золотым клыком:

— Ну что, птахи? Прогулка по ночным садам столицы впечатлила? Я так и думал…

Феарида стояла, прижавшись спиной к стене, вся дрожала. Таариса, напротив, встала в чёткую, готовую к бою стойку, хотя оружия в её руках не было. Дорогая, но лишённая украшений тренировочная туника, простая и прочная, кричала о дисциплине и происхождении громче любых гербов.

И Амарант… Эва не дышала. Из-под потускневшей краски на его волосах пробивалось пламя — насыщенно-алые, как только что пролитая кровь, пряди. Этот цвет был родовым знаком. Перед ней стоял сам наследник рода До'Ленн'Тар. Наследник тех самых земель, где реки светятся жидким серебром, деревья держат на ветвях целые города, а воздух пахнет вечным цветением и мёдом.

Принц ЛириэАрнес.

Она грезила об этом крае в вонючей портовой дыре Острова Разбойников, кусая губы до крови, — и вот сейчас его принц стоял перед ней в промозглом переулке. Существо из сказок. Полубог, внезапно упавший в грязь.

Две аэрн'тале и один сильванорец. Офицер говорил о пропавших наследниках двух Орденов. Всё складывалось слишком быстро и слишком точно. Сомнений не оставалось: искали именно их.

— Ну конечно, — выдохнула она, с силой проводя ладонью по лицу. — Не просто залётные аристократишки, а самые что ни на есть золотые птенцы, выпавшие прямиком из императорских вольеров.

Пёс надсадно расхохотался, вытирая рукавом смесь пота, грязи и капель эля, стекавших по его щеке.

— Ну что, господа хорошие? Вечер выдался на славу! — синий глаз сощурился, оглядывая каждого с жадностью, словно прикидывая сколько золота можно получить, если сдать их прямо сейчас. — Рассказывайте, какими ветрами вас, барчуков, занесло в нашу грешную жизнь? И, главное, — он медленно выпрямился, улыбаясь всё шире, — что прикажете с вами делать теперь, а? Наследнички... Целых два Ордена! Прямо в руки плывут, даже на абордаж идти не пришлось.

¹ Is'durinn ann'ar venn'al, Idrir-mi (с сильв.) — дословно: «Да будет сон наш без тени, сёстры мои». Для сильванорца сон — это малое подобие смерти, время уязвимости души. Пожелать «сна без тени» — значит отогнать от спящего страхи, кошмары и тёмные силы. Форма «наш сон» подчёркивает: Амарант включает себя в их покой, ибо знает — они заступают на стражу, пока он спит, а он — пока они отдыхают. Эти жрицы — личные стражницы его матери, и он вырос среди них. Они для него семья, не по крови, а по духу и долгу.

Глава 6 и 1. Лучи и молитвы

Она — рассвет, а он — тумана мрак,Связал их судьбы рока вещий знак.

Аурика стояла у узкого окна, впиваясь пальцами в грубый камень подоконника. Солнечный луч скользнул по её лицу, и серая келья на миг вздрогнула: свет вспыхнул ярче, отозвавшись на негодование девушки. Чистая магия, что текла в крови рода Солейн, никогда не молчала. Она пела, даже когда сама Аурика стискивала зубы. Кожа девушки, гладкая и тёплая, цветом напоминала карамель — золотисто-коричневая, напитанная солнцем. Веснушки, белоснежные, словно кто-то рассыпал по щекам созвездия, коротко вспыхнули, когда она отвернулась от окна.

Длинные золотые кудри тяжёлыми волнами спадали на спину. Здесь, в этой каменной клетке, они казались чистым издевательством — слишком яркие для стен, видевших только пепельные рясы и потухшие взгляды.

Глаза — расплавленное золото, переливающееся в полумраке. И в самой глубине, вокруг зрачков виднелось тонкое белоснежное кольцо. Знак рода Солейн — наследников самого светила. Но здесь, в серой, бездушной клетке, даже самое чистое золото обречено было меркнуть.

Гостевой дворец Ордена Светопения подавлял. Тяжёлые каменные своды глушили шаги, а серые стены будто высасывали саму душу. Прямо напротив кровати, на стене тускло мерцало всевидящее око Истинного — выложенное из потемневшего серебра, оно следило за каждым движением.

После трёх лет, проведённых в туманном и прохладном Эйлингале, где крыши храмов терялись в вечной мгле, Императорская столица с её просторами и солнцем должна была стать освобождением. Но даже в сердце Империи, её вновь заточили в каменный склеп, где с утра до ночи только и делали, что молились Истинному.

Не то что в Голдмарке — столице аурелийских земель, где мрамор сиял в лучах утренней зари, а в каждом арочном окне плескались занавески цвета спелого искроплода, по которым Аурика так истосковалась. Сам воздух там был сладким и тёплым, приветливым, а здесь даже дышать было трудно — едкий ладан пропитывал всё: от самих стен до волос. Едва слуги зажигали курильницы, Аурика морщила носик и тушила их раз за разом, с каким-то детским упрямством.

Аурелийка дёрнула плечом, сбрасывая струящееся шёлковое покрывало, и оно легло на пол безжизненным сугробом. Три долгих года в Эйлингале, три дня в Императорской столице — и ни единого намёка, что старшая сестра вспомнила о её существовании.

— Ну конечно, — пробормотала она, и её голос, обычно звонкий, зазвучал едким шипением. — Теперь у неё есть сын… наследник… и более не нужно никаких глупых сестёр, вечно путающихся под ногами, — аккуратные золотистые ногти вонзились в нежную ладонь. — И этот проклятый город… Везде камень. Даже небо здесь какое-то выцветшее. Как будто солнце и не рождалось вовсе!

Она ринулась к кровати, но по пути зацепила локтем курильницу на низком столике. Та покачнулась, выплюнув облако сладковатого дыма. Запах ладана ударил в ноздри — Аурика, не сдерживаясь, со всей силы задула тлеющий уголёк. Терпеть не могла ладан. Ещё с Эйлингаля.

Девушка схватила подушку и с силой швырнула её в сторону окна, где за узорчатой решёткой маячили башни столицы. Аурика ненавидела это. Ненавидела тяжёлые, закрытые робы нефелийцев, их блёклые глаза и бесконечные ритуалы. Её тошнило от этой гнетущей тишины, что висела в покоях.

Но больше всего она ненавидела себя за то, что до сих пор ждала. Ждала, что Мириэлия вот-вот явится — в ослепительном сиянии шелков и самоцветов, улыбнётся своей солнечной улыбкой, как в детстве, и скажет: «Пойдём домой, глупышка Рири. Я так скучала по тебе». А Мириэлия всё не приходила. Гнев, горький и беспомощный, поднимался в горле жгучим комом — не на сестру, нет. На этот холодный дворец, на душащие правила, на весь мир, который будто отгородился от неё высокой стеной.

— О, Голдмарк… — прошептала она, закрывая глаза. В памяти вспыхнули витые террасы, утопающие в водопадах алых и сапфировых цветов, фонтаны, чьи струи вздымались, чтобы рассыпаться мириадами радужных отблесков, и звонкий смех Мири.

Здесь же… даже такое родное солнце казалось выцветшим и незнакомым, его лучи с трудом пробивались сквозь вечную дымку столицы, не в силах прогреть холодный камень. А ведь дома, в Голдмарке, само светило вгрызалось в кожу, но за это его и любили. Весь город был оазисом: живой, зелёный, поющий фонтанами посреди пустыни, которая уходила за горизонт жарким маревом.

Лишь его глаза были единственным утешением в этой серой духоте — два аметиста, горящих собственным светом на нежно-голубой коже. А его улыбка… о, эта коварная улыбка. Обезоруживающая, по-детски невинная, заставляющая трепетать сердца и забывать о здравом смысле. В ней не было ни капли святости — один лишь задор и что-то тёмное, что Аурика никак не могла разгадать.

Аэрион Амис'Драэль стоял в дверях, своим сиянием нарушая унылую симметрию комнаты. Нефелиец шагнул вперёд, и шелест его белоснежной робы заглушил скрип двери. И первое, что всегда неизменно приковывало взгляд — его уши. Не просто оперённые мочки, как у большинства нефелийцев, нет. Всё изящное длинное ушко, от самого основания до заострённого кончика, было укрыто нежнейшими перьями. Серебристо-голубые, с холодным переливом, они трепетали при малейшем его движении, украшая голову юноши живым венцом. «Крылья Послушника» — так почтительно называли этот редкий знак благословения Истинного у нефелийцев. Горделивые, священные, перья едва заметно вздрагивали, будто ловили незримые потоки молитв, плывущие в воздухе. Тёмные кудри мягко падали на высокий лоб, обрамляя лицо, черты которого, несмотря на скрытую в них силу, дышали юношеской мягкостью и незапятнанной чистотой. А его взгляд делал его похожим на сошедшего с древних фресок небожителя, случайно заглянувшего в шумный и грешный мир живых. Роба струилась свободными складками, едва касаясь икр, и не могла скрыть его сложения — стройного, почти хрупкого, но не тщедушного.

Когда он приблизился, Аурика невольно выпрямила спину, ощущая привычное, но оттого не менее досадное давление. Он возвышался над ней как кипарис над цветущим кустом. Правда, в этом не было его личной заслуги: просто Аурика, как и большинство сородичей-аурелийцев, была малого роста и едва ли доставала Аэриону до подбородка.

— А ты, я посмотрю, как всегда в прекрасном расположении духа с самого утра, моя сияющая госпожа.

Его голос звучал текуче и нежно. Каждое слово обволакивало слух, а интонации, отточенные годами молитвенных песнопений, заставляли дыхание замедляться. В нём не было резкости, только плавный ритм и едва уловимая насмешка в конце фразы выдавала, что он прекрасно осознаёт свою власть над звуком.

— Что ты тут забыл? — Аурика фыркнула, метнув на него взгляд, полный мнимого презрения, и запрокинула голову, чтобы встретиться с его взором. — Пришёл продемонстрировать свою образцовую праведность? Мол, вот я какой — утреннюю молитву отстоял…

Аэрион насмешливо приподнял бровь, и перья на его ушах мелко задрожали, словно от дуновения ветерка.

— Ну, знаешь ли, молитва успокаивает душу. Хотя, конечно, твоя вряд ли нуждается в успокоении, ведь ты всегда та-а-ак невероятно сдержана… — он нарочно тянул слова, беспечно плюхнувшись на край её кровати.

Аурика вцепилась в подоконник так, что ногти клацнули по камню. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь решётку, заиграл в золотых волосах живыми бликами, но лицо её оставалось хмурым.

— Всё! — выпалила она, резко повернувшись к нему. — Решено! Отправляемся на прогулку! Надоело дышать этой пылью и слушать, как твои святоши орут славословия на рассвете!

Аэрион засмеялся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Наконец-то мы пришли к единому мнению! Только вот… — он театрально приподнял указательный палец, — слуги моего Ордена бдят днём и ночью. Будем хорошими, послушными детьми и почтительно испросим дозволения у старших... или же... — он понизил голос до шёпота, — сбежим тайком? Второе, несомненно, куда веселее, да и мне, признаться, больше по душе.

Аурика прикрыла глаза, сдерживая улыбку, — уж очень ей не хотелось признавать, что его наглая непосредственность хоть чуть-чуть, но забавляет её.

— Используем мою магию. День солнечный — проблем не будет. Захвати побольше монет. Я знаю, ты сможешь их... достать. И переоденься во что-нибудь... менее осеняющее твою безгрешность.

— Ах! — Аэрион вскочил, грациозно взмахнув рукой. — Значит, твой драгоценный Орден Сияющих Дворцов благосклонно взирает на вольное обращение с чужими кошельками? Что ж... пойду поболтаю с братией. Скажу, что моя солнечная госпожа всей душой жаждет уединённых практик со мной. Ну, знаешь... для укрепления тела и духа, — он подмигнул.

— Мерзкий поганец! — она швырнула в него подушкой, но он ловко увернулся, его задорный хохот наполнил комнату.