Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

— Ну что, Эв? — Вальдеон подначил её локтем, указывая подбородком на крошечную мастерскую резчика по дереву, стены которой были увешаны карикатурными фигурками знати. — Не пора ли и тебе обзавестись армией поклонников? Хочешь, закажу твоё изваяние? В полный рост, с кинжалом и этим вот… убийственным взглядом, — он изобразил её ледяное выражение лица, прищурив единственный глаз. — Поставлю у себя в каюте и буду молиться перед сном. О! И пару бардов подкуплю — пусть сочиняют баллады о твоём милосердии. Начнём с малого… скажем, «Элегия о том, как «Серебряная Гадюка» Эвендель благосклонно не убила нахала». Звучит, скажи?

Эва лишь хмыкнула и ловко обогнула лоток с дымящимися лепёшками, от которых несло чесноком, топлёным маслом и чем-то пряным. Пёс, разумеется, не унимался.

— А ещё я слышал, — прошептал он, — что в самом сердце Императорского сада есть фонтан. И льётся в нём выдержанное аурелийское вино! Можем пробраться туда под покровом ночи и устроить пир, от которого зависть сожрёт всех этих вышитых павлинов! Что скажешь? Уверен, бегство от дворцовой стражи под хмельным градусом — неплохая авантюра, а?

Она даже не повернула головы и изучала потрёпанную карту столицы, которую держала перед собой.

— Скорость — наш главный козырь, — пробормотала Эва, больше для себя, чем для него, водя пальцем по бумаге. — Она позволит обойти любую блокаду Орденов. Что до маршрутов отхода… можно замаскировать «Лиса» под торговое судно с зерном, но на это уйдёт слишком много времени… нет, не вариант.

— Да-да, конечно, скорость, — Вальдеон махнул рукой, с тоской наблюдая, как ещё одна гениальная, по его мнению, идея разбивается о скалу прагматизма. — Скорость — это, без сомнения, благородно. Но что насчёт мощи, Эв? Что насчёт изящного, но сокрушительного удара? Мой «Коготь» одним бортовым залпом может превратить в воспоминания целую эскадру! Представь, как нас будут помнить! «Они пришли, увидели и… ба-бах!» Гораздо эффектнее, чем «уплыли, пока никто не увидел».

Эва остановилась и подняла на него взгляд, полный бесконечного снисхождения.

— Если ты не перестанешь хвастаться размером своих пушек, — прошипела она так тихо, что Пёс наклонился ближе, — то единственное, что о тебе запомнят, — это очень аккуратная могильная плита, которую я лично воздвигну здесь. Прямо на площади, в назидание другим болтунам, — она сделала паузу, сверля его взглядом. — А теперь включи то, что служит тебе за голову. Мы не можем протащить твою плавучую крепость в сердце столицы. К сожалению, ты и твой «Коготь» пользуетесь определённой… славой. Первый же стражник, увидев эти чёрные паруса на горизонте, поднимет тревогу, и нас разнесут в клочья, прежде чем мы успеем сказать «вино». Понял?

Торговые ряды внезапно расступились, впустив их в оазис тишины — небольшой парк, где деревья, усыпанные золотыми листьями, отбрасывали кружевные тени на мощёные дорожки. Шум города сюда долетал лишь приглушённым гулом. Пёс грузно опустился на каменную скамью, отполированную тысячами задниц, и похлопал ладонью по месту рядом. Эва, помедлив ровно столько, чтобы это не выглядело уступкой, села, сохраняя дистанцию, и покосилась на него.

Вальдеон был непривычно спокоен. Взор блуждал где-то далеко, за линией горизонта, которую они оба знали наизусть. На его лице застыло выражение, которое она видела лишь однажды — много лет назад, в ночь перед их первым совместным выходом в море, когда будущее ещё пахло свободой.

— Знаешь, — начал он негромко, — а ведь когда-то я вынашивал… ну, понимаешь… идею. Плюнуть на всё это, купить клочок земли у самого края мира, построить хижину. Ловить рыбу, мастерить… что-нибудь. Просто чтобы руки помнили ремесло.

Эва, не веря своим ушам, вскинула бровь. Это говорил ей Вальдеон? Звучало как святотатство против всего, чем они были, но синева его глаза, обычно холодная и насмешливая, вдруг потеплела.

— Мечтатель хренов, — усмехнулась она. В её голосе прозвучало недоумение, которое она тут же попыталась скрыть, натягивая привычную маску безразличия.

Пёс покачал головой, улыбаясь.

— Ты только представь, как было бы славно, — оживлённо начал он, повернувшись к ней, — бросить всё и уплыть туда, где нет Орденов с их законами, сокровищ с их проклятиями, предательств… Например, на какой-нибудь полупустой Безымянный остров. Где только горизонт, солёный ветер и… — он запнулся, как будто слово обожгло ему язык, — …и мы. Только мы.

Сердце Эвы дрогнуло — несильно, но неожиданно. Она отпрянула от этого чувства, как от открытого огня.

— Не валяй дурака, Вальдеон, — выдохнула она, резко отворачиваясь. — Мы — пираты. Изгои-полукровки. Нас нигде не ждут. Только предают или преследуют.

Он вздохнул с тихим, усталым пониманием.

— Да… как там говорят? Носители хаоса? Уроды от рождения, так ещё и опасные. Да и бывших пиратов не бывает... Только мёртвые. И денег, — он усмехнулся уже по-настоящему горько, — денег у нас до сих пор недостаточно, чтобы купить себе новую жизнь.

И вдруг словно щёлкнул внутренний переключатель. Вся эта хрупкая тишина в миг испарилась. Его спина выпрямилась, а лицо оживилось знакомой бесшабашностью.

— Кстати! Глянь-ка, что я для тебя откопал! — он с деланной небрежностью вытащил из-под плаща небольшой предмет, завёрнутый в выцветший, но качественный шёлк.

Эва настороженно покосилась на него. Вальдеон. И подарок. Эти два понятия в её голове отказывались складываться в логическую картинку. Он осторожно, почти с благоговением, развернул ткань. В его больших ладонях лежала шкатулка. Маленький шедевр из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, инкрустированный перламутром, который переливался в свете, просачивающемся сквозь листву.

— Попалась на глаза у одного старьёвщика… — он почесал когтями затылок, избегая её взгляда, и протянул вещицу.

— Вспомнил, как ты всегда тащила в каюту всякую… изящную чепуху.

Эва взяла шкатулку. Дерево было неожиданно тёплым и гладким под пальцами. Крышка открылась с тихим щелчком. Внутри, на бархатной подкладке, лежал компас. Не простой моряцкий инструмент, а настоящее ювелирное изделие. Корпус из позолоченной бронзы был оплетён тончайшим узором, а вместо обычных меток сторон света крошечные изумруды и рубины отмечали основные направления.

— Но… зачем? — голос прозвучал тише, чем она планировала. На её губах против воли дрогнула улыбка — не та, язвительная, а другая, забытая, почти девичья.

— Просто так, — отмахнулся он, сдвинув треуголку так, чтобы поля бросили тень на лицо. — Мало ли… вдруг, ну… заблудишься? Не бери в голову.

Эва, ценительница всего блестящего и дорогого, понимала, что ни один «старьёвщик» не продал бы такое. Узнала по стилю — грубоватая элегантность, безупречная точность деталей. Это вышло из-под его рук. Рук, которые могли и ломать хребты, и вырезать такие тонкие узоры. На это наверняка ушли недели. И состояние.

Зачем? Подкуп? Слишком лично. Показуха? Слишком… тихо.

Эва ничего не сказала. Просто смотрела на переливы камней, и вдруг, сквозь толщу обид и недоверия, до неё дошло: под всеми масками — капитана, зверя и дурака — в нём всё ещё теплилось что-то, способное создавать красоту и дарить её.

К вечеру они добрались до портовых кварталов, где воздух снова стал плотным и ядрёным — смесью ароматов жареной рыбы , дешёвого рома, пота и древесной смолы. Эва вдруг почувствовала что-то странное, щемящее под рёбрами. Тоска. Не по месту, а по времени. По детству, которого у неё почти не было, или по надежде, которую она похоронила вместе с юностью.

— Эй, Эв, — Вальдеон толкнул её локтем в бок по давней привычке . — А не тряхнуть ли нам стариной? Для разминки.

— Что ты опять задумал, безумец? — настороженно спросила она, но интерес скрыть уже не пыталась.

Он указал подбородком на вереницу тесно прижавшихся друг к другу лавок, где браконьеры и скупщики краденого торговали откровенным хламом. Прилавки ломились от безделушек, сломанных амулетов и поблёкшего стекла, выдаваемого за самоцветы.

— Спорим, я больше натырю всякой дребедени за полчаса? — он осклабился, и губы растянулись в улыбке, полной мальчишеского задора. — Я тебе даже фору дам… пять предметов вперёд!

В глазах Эвендель вспыхнул азарт. Уголки её губ сами собой потянулись вверх, складываясь в дерзкую ухмылку, которой она щеголяла в пятнадцать. В этот миг она отбросила осторожность, подозрения, тяжёлый груз капитанства и снова стала лихой девчонкой, что носилась по пыльным улочкам Безымянного острова плечом к плечу с этим безумцем, воруя всё, что плохо лежало, просто потому что могла.

— Думаешь, мне твои жалкие поблажки нужны? — она подбоченилась, чувствуя, как знакомый яд предвкушения ударил в голову. — Да я с завязанными глазами обчищу пол-улицы, пока ты будешь ковылять и пугать продавцов своей жуткой рожей! Пошли! И готовься проигрывать. Как всегда.

Глава 5. Цветы и мечи

Благоуханье нежных лепестков пьянит,А сталь меча от бед всегда хранит.

Солнце, ударившее в золочёные купола дворца, ослепляло, но даже его блеск казался тусклым перед тем контрастом, что расколол площадь у парадных ворот. Две процессии замерли, как два разных сновидения, столкнувшиеся в одной точке яви.

Аэрн'тале встали стеной. Их доспехи низко гудели, а плащи из шкур снежных волков несли с собой запах высоты и мороза, где не выживает ничего лишнего. Их лица были лишены не только улыбок, но и намёка на мысль, что можно было бы считать. Оборонительные сооружения на двух ногах, вокруг которых вымерзал даже воздух.

И в эту ледяную тишину ворвался взрыв жизни.

Сильванорцы вплыли на площадь, как стая тропических птиц. Их одежды дышали цветом: изумрудный вспыхивал молодым листком, бирюзовый звенел водой в ручье, алый горел лепестками мака. Их смех разносился в воздухе лёгким щекотанием, заставляющим невольно улыбнуться в ответ. Они болтали, обнимали знакомых и рассыпали комплименты. Земля сама смягчала шаг под их босыми ногами, украшенными звенящими браслетами, чей перезвон складывался в хаотичную музыку.

— О, ваши глаза! В них глубина целого мира! — воскликнула сильванорка со свежими орхидеями в волосах, беря за руку ошеломлённого гвардейца-человека. — Вам бы повелевать сердцами, а не караулить эти скучные камни!

Но даже в этом сияющем водовороте был свой эпицентр. Наследник дома До'Ленн'Тар появился подобно тому, как на тёмном небе загорается самая яркая звезда.

Его одежда была вызовом для чопорных жителей Императорской столицы. Верхнюю часть тела прикрывал ажурный нагрудник из тонких серебряных цепочек, и каждое звено держали крошечные аквамарины, мерцавшие холодным светом на загорелой коже. Ткань шаровар цвета лунной пыли струилась при каждом движении, открывая мускулистые ноги, покрытые тонкой вязью мерцающих узоров. Волосы — алое пламя, вплетённое в изящные косы, украшенные дышащими цветами магнолии.

Он был совершенным. И в этом совершенстве была пугающая неестественность — как будто сама природа, создавая его, забыла о мере.

— Вы спрашиваете о мире? — от его бархатного и мелодичного голоса по коже бежали мурашки. — Мир — не камень. Он — вода. И отражает лишь то, что вы в него приносите. Принесите свет — и он станет зеркалом для него. Принесите страх… — он мягко повёл рукой, и на ладони на мгновение расцвёл и тут же рассыпался на искры светящийся цветок, — …и он пойдёт беспокойной рябью. Выбор, как всегда, за нами.

Аэрн'тале фыркнули. Их глава, воин с лицом, изрезанным шрамами, и бородой, похожей на заросли колючего кустарника, бросил жене сквозь сжатые зубы:

— Болтуны. Языки острее мечей, да только пользы меньше.

Две крови. Две истины. Между ними — пропасть, которую не засыплет золото, и не зальют реки пролитой крови.

Таариса вцепилась в рукав старшей сестры с такой силой, что стальные застёжки платья впились Феариде в кожу. Голос её был сдавленным, полным того же дикого возбуждения, что заставляет охотничьего пса рваться с привязи при виде добычи.

— Феа, смотри!

Они, аэрн'тале, знали красоту суровую и функциональную: красоту идеального клинка, неприступной стены, тела, закалённого в ледяных ветрах Торвенгара. Но это… это было иное. Амарант воспринимался существом из другого мира. Воздух вокруг него преломлялся, как над раскалёнными камнями, создавая едва уловимое марево. Девушки, выглядывающие из-за спин стражей в их громоздких латах, не сводили с него глаз — не столько с восхищением, сколько с осторожным любопытством, как смотрят на ярко окрашенную, но, возможно, ядовитую змею.

Амарант двигался с такой лёгкостью, словно гравитация для него была лишь дурной привычкой мира. Каждое украшение на нём ловило свет и дробило его на тысячи бликов, а кожа была испещрена белыми узорами. Они тоже дышали. Медленно, в такт его пульсу, светясь изнутри тусклым светом.

«Чем сложнее вязь, тем мощнее маг», — вспомнила Феарида детские страшилки. Чудилось, узор бесконечен: стоило глазам поймать одну спираль, как она расползалась на ветви, те, в свою очередь, рождали новые листья и звёзды, уводя взгляд в лабиринт без выхода. Голова действительно начинала кружиться.

— Он… он фосфоресцирует, что ли? — настороженно шепнула Таариса сестре.

И правда — тончайшая дымка магии, видимая лишь краем глаза, окутывала его, как второй кожный покров. Самыми странными были глаза. Они не имели постоянного оттенка: бирюзовые глубины сменялись грозовой синью, а в следующее мгновение в них вспыхивали искры чистого света. Но больше всего Феариду, как воина, изучавшего анатомию, поразили уши. Острые, с перепонками настолько тонкими, что сквозь них просвечивали прожилки, напоминая то ли крылья бабочек, то ли листья неведомого призрачного цветка.

— Откуда только слова такие выучила… — буркнула Феарида, чувствуя, как холодок страха смешивается с любопытством. — Что это вообще? Мужчине нельзя быть таким. Он ведь краше многих девиц...

Амарант мягко повернул голову. Его взгляд, скользнув по толпе, на мгновение остановился на их укрытии. Феарида почувствовала тёплое, как солнечный луч, прикосновение, пробежавшее по её щеке. Она отпрянула к сестре, ощутив, как кровь ударила в лицо. Её сердце, выдрессированное годами тренировок биться ровно даже в бою, заколотилось с неприличной частотой.

— Ты видела, как узоры движутся? — прошептала Таариса, вглядываясь в сильванорцев. — Говорят, они реагируют на эмоции. На магию вокруг. Живая броня? Если это правда… с тактической точки зрения, это страшное преимущество.

Феарида кивнула, не в силах отвести взгляд.

— Он будто состоит не из плоти, а из света, — пробормотала Феа, и её собственный голос показался ей слишком сиплым. — А мы… высечены из камня. Тяжёлого, твёрдого, вечного камня.

Она посмотрела на свои руки. Крепкие, с чёткими сухожилиями, покрытые старыми белёсыми шрамами. Посмотрела на грубую, практичную ткань своего платья, сшитого так, чтобы не сковывать движений в схватке. Рядом с этим сияющим существом она чувствовала себя… неуклюжей глыбой.

Амарант рассмеялся в ответ на чью-то реплику, заставив Феариду вздрогнуть. Её осенило с пугающей ясностью: их миры разделяла не простая политическая ненависть. Они были сделаны из разного материала, и эта чуждость… манила. Как обрыв манит того, кто боится высоты.

Таариса и Феарида представлялись двумя вершинами одного хребта, но выточенными из разных пород.

Таариса шагала по саду так, будто проводила инспекцию завоёванной территории. Она возвышалась над придворными, заставляя их lотступать. Тёмные волосы, жёсткие и прямые, обрамляли лицо, черты которого казались выбитыми ударами молота — нос-клин, скулы-уступы. Её холодные блестящие глаза метали оценивающие взгляды, а у висков пульсировали синие жилы — свидетельство титанического, вечно сдерживаемого давления внутри. Её доспехи звенели басовито, а платье цвета грозового неба лишь подчёркивало плечи, способные снести ворота.

Феарида же была её тенью — не по статусу, а по сути. Её собственный рост, считавшийся среди сородичей скромным, всё же выделял её на фоне прочих рас, но впечатление было иным. Она двигалась бесшумно, с выверенной плавностью. Белые волосы, струящиеся водопадом и бледность казались даже сородичам болезненными, и лишь тонкие прожилки вен у глаз выдавали в ней жизнь. Её платье, украшенное серебряной нитью, подчёркивало точёность сложения, а на шее алел кулон — единственная кричащая капля цвета.

Феарида пригнулась, увлекая сестру в тень кипарисов. Волосы сестры были слишком заметными и Таариса, ворча, набросила на них складки своего тёмного плаща.

— Ты идиотка! — прошипела Таариса, но без злобы. — Отец скормит нас на псарне, если узнает!

— Не узнает, — улыбнулась Феарида. — Разве ты не хочешь рассмотреть их вблизи? Услышать, как устроена их речь? Они же… как иллюстрации из тех запретных книг о южных землях. Живые.

— Юго-восточных, вообще-то, — поправила Таариса.

— Много умничаешь сегодня, — пробубнила Феа, хмурясь.

Сильванорцы стояли у фонтана, их смех был похож на переливчатый щебет экзотических птиц, а шёлковые одежды ловили свет так, что слепили глаза. Уж слишком нарочито. Феарида замерла, заворожённая чуждостью зрелища, и её пальцы впились в рукав сестры.

— Смотри… тот, с волосами цвета крови. Это он? — девушка едва шевельнула губами. — Боги, они все будто на подбор. Слишком идеальные.

Таариса сжала челюсти так, что хрустнуло. Да, это был Амарант. По её спине пробежала холодная волна — кожей ощущаемое противостояние, когда одна стихия сталкивается с другой. И это наследник? Воин? В голове не укладывается.

— Слабаки, — процедила она сквозь зубы, но в её голосе прозвучала фальшивая нота. — Ни брони, ни стали. Только болтовня да блёстки. Какой из него боец? — она прищурилась, оценивая его стан. — Хотя… сложен неплохо. Гибко. Но мышцы не те. Не для настоящей работы.

Феарида сухо фыркнула.

— Говоришь как отец. Пойди и попробуй сразиться с тем, что не сломать кулаком. Их оружие — не в мускулах, — она кивнула в сторону Амаранта. — Видишь те мерцающие прожилки на коже? Их очень много. Значит, он сильный маг. Не всякий наш меч выдержит.

Таариса уже собралась огрызнуться, но в этот миг Амарант, будто услышав их спор, повернул голову. Его взгляд скользнул прямо по кустам. Не думая, на рефлексе охотника, почуявшего, что сам стал целью, Таариса рванула сестру за плечо.

— Вниз! — её шипение было резким, и девушки грузно осели в сырую листву. Сердце Таарисы колотилось где-то в черепе, ровно и гулко. Феарида затаила дыхание, но в её широко распахнутых глазах горел азарт.

— Кажется, он нас видел… — прошептала Феа с почти детским ликованием.

— Нет, — мрачно выдавила Таариса, кожей всё ещё чувствуя тот взгляд. Она потянула сестру за собой, глубже, под сень кедров. — Не видел. Почуял. У них не зрение, а… чутьё, как у зверя.

Феарида позволила увести себя, но оглянулась через плечо. Амарант улыбался в сторону их бывшего укрытия, и улыбка его показалась ей понимающей. От этого неожиданного жеста сердце Феариды сделало один болезненный кульбит где-то в районе желудка.

Они снова замерли в чаще, теперь уже в царстве фиалок, чей дурман кружил голову. Едва они перевели дух, прислушиваясь к далёкому смеху сильванорцев, как звук оборвался. Первым пришёл запах земли после дождя, дикого мёда и чего-то электрического, отчего по коже бежали мурашки. Потом — стук чужого сердца. Феарида замерла с полуоткрытым ртом. Таариса инстинктивно встала вполоборота, выставив плечо вперёд. Ноги чуть согнуты, — стойка, из которой можно ринуться в атаку или уйти в глухую защиту.

— Предпочитаете аромат живого сада перезвону светских бесед? — раздался голос прямо за спиной. — Я вас так понимаю...

Сёстры обернулись одновременно. Амарант стоял в двух шагах от них. Улыбка его была открытой, радушной, но глаза подмечали всё: сдержанную дрожь кончиков пальцев Феариды, боевую стойку Таарисы, и то, как их руки на мгновение сплелись.

— Приветствую вас, дочери Стальных Вершин, — он склонился в изящном реверансе, и серебряные цепочки на его груди тихо зазвенели. — Ваше присутствие озаряет этот сад, как редчайшие самоцветы озаряют сокровищницу. Для меня честь стоять перед гордыми девами рода Аэлиндорн.

Он выпрямился, и тут стало заметно то, что ускользало, пока он стоял вдали: Амарант был чуть выше Феариды — где-то на полголовы, — но рядом с массивной Таарисой всё равно казался слишком изящным, даже хрупким. И всё же в этой лёгкости чувствовалась сила, которую не измерить одним лишь ростом. Его взгляд, живой и внимательный, мягко перешёл с младшей сестры на старшую. В нём не было ни капли удивления. Было лишь обезоруживающее восхищение, словно он смотрел не на девушек, а на два редчайших самоцвета.

— Как вы… — начала Таариса, пытаясь вложить в голос командирскую твёрдость.

— Уши, — сказал он, предупреждая её вопрос, и коснулся кончика собственного изогнутого уха. — Улавливают не только звук, но и намерение. Особенно столь яркое, как ваше, — он произнёс это без тени упрёка, с усмешкой, которая скорее признавала их право на любопытство, чем осуждала его.

— Мы просто... наблюдали, — выпалила Феарида, и её бледные щёки вспыхнули румянцем. — То есть… мы проводили разведку местности.

— Разведку? — Амарант сделал один плавный шаг вперёд, и Феарида отпрянула, наткнувшись на твёрдое плечо сестры. — А мне показалось, вы любовались пейзажем, — тёплый взгляд вернулся к Таарисе, задержавшись на пульсирующих синих прожилках у её висков. — Искренне надеюсь, что вид открывался достойный.

Таариса сглотнула. Его слова обволакивали, проникая сквозь броню, кожу и мышцы, добираясь до чего-то спящего и смущённого глубоко внутри.

— Нас не интересуют ваши… — она запнулась, яростно выискивая безопасное слово, — уловки.

Амарант рассмеялся.

— Уловки? О нет, госпожа. Я лишь восхищаюсь, — произнёс он, и в его взгляд скользнул обратно к Феариде. — Леди, ваши волосы… они будто впитали в себя всё сияние полной луны, а ваша кожа… простите дерзость, она напоминает мне первый, самый хрупкий иней на лепестках смеющихся лилий у наших озёр. Это… неописуемо.

Он протянул к ней руку и на его ладони, будто из самого воздуха, расцвёл цветок. Лепестки переливались, как крыло призрачной бабочки, а в сердцевине пульсировал свет.

— Говорят, истина Силы и истина Любви редко понимают друг друга. Позвольте мне доказать, что это не так, — произнёс Амарант тихо, глядя прямо на Феариду. — Пусть этот цветок, рождённый Любовью, станет данью восхищения Силе, что вы носите с таким достоинством.

Девушка потянулась к нему, вмиг забыв про сестру, про долг, про всё. Её пальцы, сильные и ловкие от упражнений с оружием, вдруг показались ей неуклюжими, но Таариса с силой схватила её за запястье.

— Не смей! — её голос стал низким, каким он обычно бывал только на тренировочном поле. — Это же магия! Ты не знаешь, какая она!

В её глазах читался настоящий ужас. Для аэрн'тале — детей гор, чья сила была в плоти, стали и несгибаемой воле, — магия была заразой. Чумой, что проникает внутрь, ломает естественный порядок вещей и размягчает твёрдое. Видеть магию в таком голом проявлении было тошнотворно и опасно.

— Не бойтесь, леди стали, — Амарант не переставал улыбаться, но его взгляд стал чуть более внимательным. — Он не причинит вреда. Это просто… приветствие. Дар.

Пальцы Феариды, вопреки сестриному захвату, всё же сомкнулись на хрупком стебле. В момент прикосновения лепестки вздрогнули и томно развернулись, обнажая сияющую сердцевину. Амарант наблюдал за девушкой, слегка прищурившись.

— Б-благодарю, — прошептала Феарида, опустив глаза и пытаясь укрыть пылающее лицо за пеленой белых волос.

— Не стоит, — он махнул рукой, словно подарил ей не воплощённое чудо, а сорванный у дороги одуванчик. — Он будет цвести, пока вы смеётесь. Хотите проверить?

Таариса, отступив на шаг, скрестила руки на груди, и её доспехи глухо звякнули. Острые кончики ушей порозовели, выдавая вспыхнувшую кровь, которую воля не смогла усмирить. Её взгляд оставался ледяным щитом, сквозь который, однако, уже пробивалось любопытство. Как это работает? В чём слабость?

— Вы весьма… изобретательны, господин До'Ленн'Тар, — произнесла Таариса, вкладывая в голос всю выдержку, на какую была способна. — Но наши инструкции категоричны: избегать контактов с… неизученными явлениями.

Амарант рассмеялся, и воздух вокруг наполнился мелодичным перезвоном.

— Ах, грозная госпожа, ваша осторожность делает вам честь, — ответил он, приложив руку к груди в знак уважения. — Но разве можно назвать «неизученным явлением» того, чью историю вы уже наверняка слышали? В моих чертогах, к примеру, говорят, что вы, леди Таариса, можете остановить летящую стрелу голой рукой.