Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Аэрион Амис'Драэль стоял в дверях, нарушая унылую симметрию комнаты ехидным выражением лица. Нефелиец шагнул вперёд, и шелест его белоснежной робы заглушил скрип двери. И первое, что всегда неизменно приковывало взгляд — уши. Не просто оперённые мочки, как у большинства нефелийцев, нет. Всё изящное длинное ушко, от самого основания до заострённого кончика, было укрыто нежнейшими перьями. Серебристо-голубые, с холодным переливом, они трепетали при малейшем его движении, украшая голову юноши живым венцом. «Крылья Послушника» — так почтительно называли этот редкий знак благословения Истинного у нефелийцев. Горделивые перья едва заметно вздрагивали, будто ловили незримые потоки молитв, плывущие в воздухе. Тёмные кудри мягко падали на высокий лоб, обрамляя лицо, черты которого, несмотря на скрытую в них силу, дышали юношеской мягкостью и незапятнанной чистотой. А его взгляд делал его похожим на сошедшего с древних фресок небожителя, случайно заглянувшего в шумный и грешный мир живых. Роба струилась свободными складками, едва касаясь икр, и не могла скрыть его сложения — стройного, но не тщедушного.

Когда он приблизился, Аурика невольно выпрямила спину, ощущая привычное, но оттого не менее досадное давление. Он возвышался над ней как кипарис над цветущим кустом. Правда, в этом не было его личной заслуги: просто Аурика, как и большинство сородичей-аурелийцев, была малого роста и едва ли доставала Аэриону до подбородка.

— А ты, я посмотрю, как всегда в прекрасном расположении духа с самого утра, моя сияющая госпожа.

Каждое слово обволакивало слух, а интонации, отточенные годами молитвенных песнопений, заставляли дыхание замедляться. В нём не было резкости, только плавный ритм и едва уловимая насмешка в конце фразы выдавала, что он прекрасно осознаёт свою власть над звуком.

— Что ты тут забыл? — Аурика фыркнула, метнув на него взгляд, полный мнимого презрения, и запрокинула голову, чтобы встретиться с его взором. — Пришёл продемонстрировать свою образцовую праведность? Мол, вот я какой — утреннюю молитву отстоял…

Аэрион насмешливо приподнял бровь, и перья на его ушах мелко задрожали, словно от дуновения ветерка.

— Ну, знаешь ли, молитва успокаивает душу. Хотя, конечно, твоя вряд ли нуждается в успокоении, ведь ты всегда та-а-ак невероятно сдержана… — он нарочно тянул слова, беспечно плюхнувшись на край её кровати.

Аурика вцепилась в подоконник так, что ногти клацнули по камню.

— Всё! — выпалила она, резко повернувшись к нему. — Решено! Отправляемся на прогулку! Надоело дышать этой пылью и слушать, как твои святоши орут славословия на рассвете!

Аэрион засмеялся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Наконец-то мы пришли к единому мнению! Только вот… — он театрально приподнял указательный палец, — слуги Ордена бдят днём и ночью. Будем хорошими, послушными детьми и почтительно испросим дозволения у старших или же... сбежим тайком? Второе, несомненно, куда веселее, да и мне, признаться, больше по душе.

Аурика прикрыла глаза, сдерживая улыбку, — уж очень ей не хотелось признавать, что его наглая непосредственность хоть чуть-чуть, но забавляет её.

— Используем мою магию. День солнечный — проблем не будет. Захвати побольше монет. Я знаю, ты сможешь их... достать. И переоденься во что-нибудь менее осеняющее твою безгрешность.

— Ах! — Аэрион вскочил, грациозно взмахнув рукой. — Значит, твой драгоценный Орден Сияющих Дворцов благосклонно взирает на вольное обращение с чужими кошельками? Что ж... пойду поболтаю с братией. Скажу, что моя солнечная госпожа всей душой жаждет уединённых практик со мной. Ну, знаешь... для укрепления тела и духа, — он подмигнул.

— Мерзкий поганец! — она швырнула в него подушкой, но он ловко увернулся, его задорный хохот наполнил комнату.

— У тебя час, светлейшая! — Аэрион скользнул к двери. — И не забудь надеть платье без вышитых солнц — а то вдруг кто-то узнает, что ты сестрица самой Верховной Золотой Стервы?

Дверь захлопнулась, и Аурика стиснула зубы, но тут же уголок её рта предательски дрогнул. Наигранная ярость, которой она пыталась прикрыться, рассыпалась в одно мгновение, утекая как песок сквозь пальцы. Она никогда не терпела оскорблений в адрес своей сестры — гордость рода Солейн была незыблема, но Аэрион... был особым случаем. Она знала его слишком хорошо, чтобы по-настоящему злиться на эти колкости. Для всего двора Ордена Светопения он был живой иконой — юношей с ясным взором и душой чистой, как горный хрусталь. Наставник Елий, почтенный старец, чья длинная седая борода хранила мудрость веков, часто ставил его в пример: «Вот, взирайте на юного господина! В его сердце — лишь благоговение и свет!». Лишь Аурика была свидетельницей истинного лица Гласа. Она помнила, как во время изнурительных практик «Стояния на Слове», когда наследники по часу замирали в неудобных позах, распевая монотонные славословия, Аэрион, стоявший рядом, с идеально ровной спиной и умиротворённым выражением лица, мог игриво шепнуть ей: «Интересно, если у столь праведного мужа, как наставник Елий, во время медитации внезапно зачешется место сосредоточения всей его мирской суеты, сохранит ли он и тогда свой благостный вид? Или нам стоит подготовиться к внезапному просветлению в виде замысловатого священного танца? Того и гляди в Староверы запишут...»

От таких внезапно брошенных фраз у неё перехватывало дыхание, и сдавленный смех вырывался наружу именно в тот момент, когда наставник Елий обводил их строгим взором, ища признаки «благодатного просветления». И пока Аурика, багровея и давясь приступом кашля, пыталась объяснить свой неподобающий порыв «глубоким душевным откликом на священный текст», Аэрион стоял рядом с таким невинным и одухотворённым видом, что наверняка и сам Истинный поверил бы в его непогрешимость.

Он за глаза дразнил абсолютно всех — от своего отца Иерофанта до последнего служки, и его насмешки были чем-то вроде стихийного бедствия, которое Аурика просто принимала как данность.

И всё же.

В его словах о Мириэлии всегда проскальзывала какая-то особо зазубренная нотка. Не просто лёгкая издёвка, а нечто более личное, почти... неприязненное. Будто на мгновение его язык переставал ему подчиняться и сквозь улыбку Гласа проглядывал кто-то другой, и тут же исчезал, оставляя Аурику гадать, не показалось ли ей. Она ловила себя на мысли, что за всё время их странного знакомства он ни разу не произнёс имени Мириэлии без этого ядовитого привкуса. Это было загадкой, которую она пока не могла разгадать, и его шутки о «Верховной Золотой Стерве» задевали не столько её гордость, сколько любопытство.

Аэрион скользил сквозь анфилады гостевого дворца — щедрый, но мрачный дар Императора на время Турнира Пяти Орденов. Воздух здесь был сух и неподвижен, лишённый знакомого ему аромата влажного камня и бесконечных рек родного Эйлингаля. Проходя мимо высокого зеркала в резной раме, Аэрион мельком глянул на своё отражение. Улыбка, мальчишеская и наглая, была при нём, однако взгляд нефелийца задержался на собственном лице. Всё было как всегда, и всё же Аэриону вдруг показалось, что глаза у него какие-то до странности спокойные: ни веселья, ни раздражения, ни даже любопытства. Аэрион чуть склонил голову, разглядывая себя. Отражение повторило движение. Ничего необычного.

Он моргнул.

Обычное лицо. Обычные глаза. Собственное отражение, до смешного узнаваемое.

— Привидится же, — фыркнул он и пошёл дальше.

И вот, в лабиринте коридоров застыла знакомая фигура — диакон Элар. Едва заприметив Аэриона, юный нефелиец замер, а затем склонился в таком глубоком поклоне, что едва не коснулся лбом пола.

— Свет Истинного да озарит ваш путь, Глас, — шёпот Элара был полон благоговения.

Диакон не смел поднять взгляд выше края робы Аэриона. Для нефелийцев Аэрион был живым сосудом, чьи уста изрекали волю божества. Прикоснуться даже к его тени считалось благословением.

— Я лишь пылинка, озарённая Его милостью, диакон, — отстранённо откликнулся Аэрион.

— О, Глас... — шептал Элар, не разибаясь. — Могу ли я, ничтожный, быть полезен? Удостоится ли моя рука чести послужить вам?

Аэрион молчал. Пауза повисла в воздухе, становясь невыносимой для диакона, застывшего в своём смиренном положении.

— Твоя преданность — отрада для ока Истинного, диакон, — наконец изрёк Аэрион. — Сегодня, с позволения Многоликого, Глас и дева Солейн желают укрыться от суеты для духовных упражнений. Возвести об этом. Никто не должен нарушить наше уединение. Солнцеликая госпожа нечасто являет рвение к возвышенному. Столь хрупкий порыв души требует абсолютного покоя. И его должно оберегать как зеницу ока.

Когда Глас двинулся дальше, диакон Элар, всё ещё не выпрямляясь, засеменил назад и рассыпался в беззвучных благодарностях невесть за что.

Аэрион усмехнулся себе под нос.

Он давно привык к этому — к поклонам, к дрожащим голосам, к тому, как даже взрослые мужи едва ли не лобзают ему ноги. И привычка совсем не притупила веселья. Каждый раз это было похоже на один и тот же анекдот, который он рассказывал сам себе — и всё никак не мог отсмеяться.

Стоило эху шагов диакона растаять в коридоре, Аэрион потянулся, и святая отстранённость стекла с его лица сама собой. Взъерошив волосы, юноша зашагал к своим покоям, а на губах играла беззаботная улыбка, которую никто и никогда не увидел бы у Гласа Истинного.

В гнетущей тишине проскользнул насвистанный мотив — плясовая, откровенно похабная мелодия, явно рождённая где угодно, но только не в стенах храма. Кажется, её пели матросы в портовом кабаке, куда он однажды сунул нос из праздного любопытства.

Актёры, куртизанки, кружитсяголова,Вино с щелей всех льётся, и ночьсовсем нова.Под небом у таверны ждёт меняприют,Где песни люди пьяные безудержноорут!

Полдень расплавил небеса, превратив их в ослепительный лазурит, когда Аэрион снова вошёл в покои Аурики. Она сияла даже под покровом просторного плаща, сшитого из неизменно дорогих тканей — тихой роскоши, укрывавшей целую импровизированную казну, похищенную из Сияющих Дворцов три года назад, перед отъездом, и утаённую от посторонних глаз. В руках аурелийка сжимала небольшой мешочек, под завязку набитый золотом.

Аурика закрыла глаза, впитывая свет и призывая лучи, что пробивались сквозь витражные окна, стать частью её сущности. И Аэрион, как всегда, замер, затаив дыхание. Ему никогда не надоедало наблюдать за этим. Золотистый поток энергии медленно заструился от неё, превращаясь в тончайшие нити света. Они опутывали её фигуру, согревая изнутри и пробуждая силу, что дремала в крови аурелийки. Монеты в мешочке задрожали в такт биению её сердца, и каждая превращалась в крошечный источник энергии, подпитывающий её. Комната наполнилась ощутимым гулом, похожим на жужжание роя разгневанных пчёл, а воздух вокруг загустел, став осязаемым от концентрированной мощи. Свет в покоях поменялся — тени стали резче, а пылинки в солнечных лучах закружились в бешеном танце.

— Готов? — её голос звучал приглушённо, словно доносясь из другого измерения.

Аэрион кивнул, не в силах отвести взгляд. Мурашки пробежали по его коже не только от предвкушения побега, но и от этого завораживающего чуда. Он видел, как многие использовали магию как инструмент или оружие, но лишь в её руках она выглядела как искусство.

Аурика вытянула руку, и её пальцы встретились с ладонью Аэриона. В тот же миг их кожу переплела золотистая нить света, сплетая их судьбы в единый клубок на краткий миг. Поток сияния окутал их, сформировав мерцающий кокон из чистой солнечной энергии.

Вспышка.

Короткий миг невесомости, словно падение, — и они растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое колыхание занавесок, взметнувшиеся в танце пылинки и стойкий запах жаркой пустыни, смешанный с ароматом растопленной мирры.

Они материализовались на узкой безлюдной улочке, зажатой между высокими стенами богатых городских усадеб. Светлый камень фасадов украшала позолота, причудливая резьба покрывала карнизы, обрамления окон и тяжёлые створки ворот из тёмного дерева, а за узорчатыми каменными решётками прятались балконы, увитые цветущими лозами. Мостовая была выложена ровными светлыми плитами, вдоль стен тянулись узкие желоба для воды, а над дверными проёмами поблёскивали бронзовые светильники с искусно выкованными узорами. Ни торговых выкриков, ни грохота повозок, ни обычной суеты столицы, словно за этими стенами шумный город уступал место другому миру, отделённому от остального не столько расстоянием, сколько толщиной кошельков его обитателей.

Вокруг царила непривычная тишина, нарушаемая только ленивым шелестом ветра, игравшего листвой где-то за заборами.

— Ну что, теперь мы простые смертные, затерявшиеся в толпе? — усмехнулся Аэрион, с наслаждением разминая плечи, освобождённые от давящей робы.

Аурика огляделась, жадно вдыхая воздух, пахнущий пылью, пряностями и едой, и слегка сморщила нос.

— Ни за что на свете! С меня хватит притворяться бедной крестьянкой, — фыркнула она, натягивая на лицо золотистую вуаль. — Вот теперь можно выйти в город и, наконец, вдохнуть воздух свободы. Пусть даже он и пахнет... ну, всем этим.

Они растворились в бурлящей уличной суете. Капюшон Аэриона был натянут так низко, что скрывал не только черты лица, но и перья, обрамлявшие его уши. Аурика же, закутанная в сияющую вуаль, напоминала загадочную аристократку: даже сквозь полупрозрачную ткань угадывалось надменное выражение лица, а непокорные золотые локоны так и норовили выбиться из-под капюшона.

Город встретил их оглушительной какофонией жизни: грохот телег по булыжникам, пронзительные крики разносчиков, многослойная смесь специй, рыбы и перезрелых фруктов. Аурика морщилась, будто каждый вдох обжигал её изнутри, и нервно прижимала край плаща к носу.

— Какая гадость… — ворчала она, брезгливым взглядом скользя по прилавкам с безделушками. — Медь, покрытая слоем позолоты. Свинец, который пытаются выдать за олово. И всё это — в обрамлении стёкол, притворяющихся самоцветами. Даже своё убожество они не могут продать честно.

Аэрион усмехнулся, наблюдая за её презрительной гримасой.

— Чем богаты, тому и рады. Не всем же купаться в шелках и черпать силу из самородков. Это, сияющая, твоя уникальная аурелийская привилегия.

— Здесь даже воздух пропитан обманом, — процедила Аурика.

— А ты представляешь, чем пахло бы, если бы у них было всё ваше золото? — Аэрион лениво опёрся на покосившийся столб, пока она оглядывала очередной прилавок. — Вонь неприкрытой алчности куда страшнее простой грязи и вранья. Это же люди...

Они пробирались дальше, мимо лавок, где громоздились пёстрые ткани, мешки со специями и груды безделушек. Аурика, ворча, то и дело отдёргивала плащ, цеплявшийся за грубые края прилавков, а Аэрион с неподдельным интересом задерживался, рассматривая побрякушки:

— Смотри-ка, тут кулон в виде драконьего когтя! — Аэрион подхватил вещицу с таким видом, будто держал как минимум императорскую регалию. — Настоящая сильванорская экзотика. Хочешь, подарю? Будешь носить и всем рассказывать, что твой покорный Глас лично добыл его в битве с огромным петухом.

Аурика бросила оценивающий взгляд на вещицу и тут же разочарованно вздохнула.

— Это рог козы, покрытый лаком, идиот... Перестань позориться.

Шум рыночной суеты сменился настороженным гулом. Толпа заколыхалась и начала поспешно расступаться. Давка стала такой, что Аэрион инстинктивно выставил руку, прикрывая Аурику, и впервые за день его поза потеряла расслабленность. Аурика же почувствовала, как её сердце забилось чаще, поддаваясь этой тревожной волне, пробежавшей по людскому сборищу.

— Что происходит? — спросила она, вставая на цыпочки и цепляясь за его плащ, чтобы удержаться в напирающей толпе.

— Шествие. Кто-то важный идёт, — ответил Аэрион. — Слишком много страха в воздухе для императорского кортежа. Скорее, один из воинских Орденов. Причём не тот, кого с улыбками и танцами встречают.

Орден Стальных Вершин вбивал себя в пространство города, как железный клин. Впереди, словно воплощённый гнев горных недр, шагал вождь — Райгар Аэлиндорн. Его доспехи из лучшей стали были отполированы до холодного сияния, и казалось, его тело высечено из цельного скального монолита. Он возвышался над толпой на несколько голов, и даже его тень, падающая на мостовую, будто имела собственный вес. Стальные кольца, вплетённые в бороду, мерно звенели при каждом шаге. Плащ цвета грозового неба, подбитый шкурой белого волка, вздымался за его спиной, как крылья. Воины-аэрн'тале, выстроившиеся за ним идеальным строем, шагали в унисон. От грохочущих ударов их сапог по булыжникам содрогался воздух и вибрировали стены домов.

По правую руку от Райгара двигалась леди Эллен — высокая и стройная, с идеальной осанкой. Каждый её шаг был отмерен и полон незыблемого достоинства. Волосы, густые и чёрные как смоль, были убраны в сложную, но лишённую вычурности причёску, из которой ни одна прядь не смела выбиться. Их венчала диадема из чистого горного хрусталя. Её лицо с высокими скулами и тонкими чертами было холодно и совершенно: ни улыбки, ни хмурости, но в глазах цвета тёмного металла таилась настоящая стужа.

За ними, являя миру два противоположных полюса, рождённые одной кровью, следовали дочери. Младшая, Таариса, была вылитой копией отца, лишь облачённой в женскую форму. Её доспехи сидели на ней с той же функциональной строгостью, что и на Райгаре. Густые тёмные брови сходились в вечной складке недовольства и готовности к броску. Длинные волосы цвета воронова крыла были наполовину стянуты в тугой хвост, обнажая лицо с резкими чертами — высокие скулы, в меру широкий подбородок, жёсткая линия губ. На её широком поясе висел боевой меч — оружие с тяжёлым, массивным клинком, созданное для сокрушительных ударов, а не для фехтовальных уловок. Она шагала, глядя прямо перед собой, и её острый взгляд скользил поверх голов толпы, но даже в этой суровости сквозила дикая и неуёмная красота. В ней не было ни капли хрупкости или нежности — лишь сконцентрированная, готовая высвободиться в любой миг сила.

Старшая же… Феарида Аэлиндорн. «Серебряная леди Торвенгара».

На фоне своих сородичей-великанов она казалась тенью — недостаточно высокая, чтобы соответствовать их идеалу, статная, но хрупкая для аэрн'тале. Видимость была обманчива: не грубая мощь меча, но выверенная сила тетивы. Черты девушки, однако, были вылеплены иначе: острый подбородок, тонкие губы, запечатавшие тысячу невысказанных мыслей, и нос с аристократичной горбинкой, делавший её профиль удивительно запоминающимся. В её глазах, цветом напоминавших застывший лёд, читалась отрешённая наблюдательность. По тёмному платью вилась сложная серебристая вышивка, что переливалась при движении. Мелодичный звон её доспехов, скорее напоминавших искусные украшения, тонул в грохоте шагов родичей, а поступь была поразительно бесшумной.

Едва Феарида проходила мимо, в толпе рождался шёпот: «…слыхали? Мать нагуляла, говорят, а вождь в живых оставил обеих…»

Толпа замерла, подавленная незыблемой тяжестью их присутствия. Даже ветер стих, будто опасаясь нарушить этот суровый ритуал власти. Шествие Ордена Стальных Вершин живо напоминало: они — скала, а весь шумный мир вокруг — лишь пыль у её подножия.

— Я был прав. Это не Император, — восторженно прошептал Аэрион. — Орден Стальной Вершины… Аэрн'тале наконец-то прибыли. Задержались, вероятно, из-за дальней дороги… — добавил он с натянутой небрежностью, но его взгляд вновь прилип к процессии, жадно выхватывая детали.

Аурика, забыв о всяких приличиях, отпихнула его, вцепляясь пальцами в плечо.

— Дай посмотреть! Та уродка тоже здесь?!

Аэрион едва удержал равновесие, но не столько от толчка, сколько от её слов.

— Уродка? — его бровь взлетела вверх в искреннем изумлении. — Если быть «уродом» означает выглядеть так, то клянусь Истинным, я готов грешить с уродинами до скончания веков…

Нефелиец усмехнулся своей же шутке, но Аурика даже не оглянулась на него — её сознание полностью захватила фигура, шедшая среди каменных великанов, казавшаяся такой чужеродной. Аурика смотрела на эти белые волосы, на лёгкую поступь, и чувствовала, как внутри поднимается необъяснимая, жгучая злость.

— Ох… — невольно вырвалось у Аэриона, и в этом звуке было неподдельное восхищение.

— Что, «ох»? — Аурика фыркнула, её собственный взгляд всё ещё впивался в Феариду со странной смесью зависти и раздражения. — И что она, по-твоему, сможет показать на Турнире?

— Вот в этом-то и загадка, — Аэрион наклонился к её уху с намеренно дразнящей интонацией. — Она как фарфоровая статуэтка в кузнице. Настолько не на своём месте, что не может не притягивать взоры. И, насколько мне известно, женщины аэрн'тале весьма редко идут по пути воина. Должно быть, в ней есть что-то особенное. Что-то, что вынудило отца не задушить её ещё в младенчестве. Ты же знаешь их законы: слабых детей не растят. Посмотри на остальных — все темноволосые, и тут она. Белая ворона. Нет, не ворона... снежный барс среди волков.

Аурика резко отвернулась, с силой сжав губы.

— Говорят, их род окончательно забыл о магии, вложив все силы в эти бугры, — язвительно бросила она, кивком указывая на ближайшего воина с плечами, способными сокрушить быка. — Но она… Нет. Всё равно такая же громила.

— Она — наследница, — мягко перебил Аэрион. — Смотри — шагает в одном строю, не отставая. Держится с гордостью. Чистая стальная кровь. Не понимаю, откуда эти грязные слухи… Взгляни, черты лица — вылитый папаша.

В этот момент Феарида чуть повернула голову. Её взгляд прошёлся по толпе и на долю секунды встретился с глазами Аурики, заставив ту отпрянуть.

— Вот видишь?! Даже смотреть противно…

— Неужели? — Аэрион улыбнулся, продолжая любоваться Серебряной леди. — Тебе тоже нравится.

— Что?! Нет!

— Именно так. Ты злишься, потому что она красива и ты не ожидала от этой «громилы», как ты её назвала, такой утончённости. А теперь боишься, что она затмит тебя на Турнире.

Аурика открыла рот, чтобы излить поток язвительности, но в этот момент толпа, заворожённая зрелищем, дрогнула и хлынула вперёд. Феарида скользнула мимо, оставляя за собой шлейф шёпота: «Проклятая…», «Не от мира сего…», «Ведьма…».

Аэрион вздохнул, провожая воинов аэрн'тале взглядом.

— Какая редкая, ледяная красота…

Аурика вскинула подбородок.

— Ага, того и гляди, растает под жарким солнцем, как сосулька.

Глава 8. Театр уличных истин

Центр города встретил их кружевом запахов: дым жаровен, сладковатый дух перезрелых фруктов и терпкий аромат краски с фасадов домов. Аурика шла с привычной аристократической осанкой, словно даже уличная толчея должна была сама расступаться перед ней. Аэрион же, напротив, будто и не вспоминал о своём высоком положении: его капюшон съехал набок, открывая кудри, в которых запутались солнечные блики, а перья на ушах дрожали при каждом повороте головы.

— Смотри, — он ткнул пальцем в резную дверь с изображением зверя, пожирающего небесные светила, и хохотнул. — Говорят, такие ставят только те, кто верит в байки о богах Бездны. Эх, еретики!

— Верит или боится? — Аурика отшатнулась от лотка с тухлой рыбой. — Фу! Здесь даже суеверия воняют.

— Бездны всегда боятся. И правильно делают, — Аэрион пожал плечами: — А вот тот, кто не боится — либо святой, либо Дурак. Вроде того, что до Стен Предела дошёл и до шести и одного досчитал. Слышала эту историю?

Аурика резко повернулась к нему, и в её глазах мелькнул укор. Она быстро оглянулась на прохожих и едва заметно качнула головой: не здесь и не вслух. Аэрион лишь пожал плечами, словно не видел в своих словах ничего предосудительного.

Они вышли на площадь, где столпилась куча народа. На возвышении, сколоченном из потемневших досок, метались актёры в пёстрых костюмах. Декорации, в виде картонных гор и тканевых подобий деревьев, трепало ветром, но зрители, затаив дыхание, ловили каждое движение.

— Давай посмотрим? — Аэрион потянул её за рукав. — Переврут, конечно. Сильванорок небось выставят чудищами в духе последних столичных памфлетов. После всех этих императорских указов о «нежелательных сочувствующих полукровкам»… Сама знаешь: женщины у власти, магия, границы на замке уже четверть века. Идеальный козёл отпущения.

— Ну разумеется, — фыркнула аурелийка. — Единственный Орден, который не прогнулся под Императора. За это их и малюют то чудищами, то божественными девами — по потребности, а в перерывах доят ресурсы. Как с коров.

Аэрион покосился на неё. В его улыбке всё ещё таилась привычная хитринка, но взгляд выражал одобрение.

— Умница.

Аурика поймала этот взгляд и тут же отвернулась, скривив губы:

— И вообще это не представление, а клоунада. Посмотри на декорации. Один картон, да палки! Фу! — но ноги уже сами несли её к скамьям, где торговцы пытались впарить зрителям жареные каштаны.