Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

— У тебя час, светлейшая! — Аэрион скользнул к двери, его смех звенел в воздухе, заставляя даже каменные стены будто бы оживать. — И не забудь надеть платье без вышитых солнц — а то вдруг кто-то узнает, что ты сестрица самой Верховной Золотой Стервы?

Дверь захлопнулась, и Аурика стиснула зубы, но тут же уголок её рта предательски дрогнул. Наигранная ярость, которой она пыталась прикрыться, рассыпалась в одно мгновение, утекая как песок сквозь пальцы. Она никогда не терпела оскорблений в адрес своей сестры — гордость рода Солейн была незыблема, но Аэрион... был особым случаем. Она знала его слишком хорошо, чтобы по-настоящему злиться на эти колкости. Для всего двора Ордена Светопения он был живой иконой — юношей с ясным взором и душой, чистой, как горный хрусталь. Наставник Елий, почтенный старец, чья длинная седая борода хранила мудрость веков, часто ставил его в пример: «Вот, взирайте на юного господина! В его сердце — лишь благоговение и свет!»

Лишь Аурика была свидетельницей истинного лица Гласа. Она помнила, как во время изнурительных практик «Стояния на Слове», когда наследники по часу замирали в неудобных позах, распевая монотонные славословия, Аэрион, стоявший рядом, с идеально ровной спиной и умиротворённым выражением лица, мог игриво шепнуть ей: «Интересно, если у столь праведного мужа, как наставник Елий, во время медитации внезапно зачешется... гхм... место сосредоточения всей его мирской суеты, сохранит ли он и тогда свой благостный вид? Или нам стоит подготовиться к внезапному просветлению в виде замысловатого священного танца? Того и гляди в Староверы запишут...»

От таких внезапно брошенных фраз у неё перехватывало дыхание, и сдавленный смех вырывался наружу именно в тот момент, когда наставник Елий обводил их строгим взором, ища признаки «благодатного просветления». И пока Аурика, багровея и давясь приступом кашля, пыталась объяснить свой неподобающий порыв «глубоким душевным откликом на священный текст», Аэрион стоял рядом с таким невинным и одухотворённым видом, что сам Истинный поверил бы в его абсолютную непогрешимость.

Он за глаза дразнил абсолютно всех — от своего отца Иерофанта до последнего служки, и его насмешки были чем-то вроде стихийного бедствия, которое Аурика просто принимала как данность.

И всё же.

В его словах о Мириэлии всегда проскальзывала какая-то особо зазубренная нотка. Не просто лёгкая издёвка, а нечто более личное, почти... неприязненное. Будто на мгновение его язык переставал ему подчиняться и сквозь улыбку Гласа проглядывал кто-то другой, и тут же исчезал, оставляя Аурику гадать, не показалось ли ей. Она ловила себя на мысли, что за всё время их странного знакомства он ни разу не произнёс имени Мириэлии без этого ядовитого привкуса. Это было загадкой, которую она пока не могла разгадать, и его шутки о «Верховной Золотой Стерве» задевали не столько её гордость, сколько любопытство.

Аэрион неприкаянной тенью скользил сквозь анфилады гостевого дворца — щедрый, но мрачный дар Императора на время Турнира Пяти Орденов. Воздух здесь был сух и неподвижен, лишённый знакомого ему аромата влажного камня и бесконечных рек родного Эйлингаля.

Проходя мимо высокого зеркала в резной раме, Аэрион мельком глянул на своё отражение. Улыбка, мальчишеская и наглая, была при нём, но что-то в глубине собственных глаз заставило его остановиться.

Он моргнул.

Отражение снова стало обычным.

«Привидится же», — фыркнул он и пошёл дальше.

И вот, в лабиринте коридоров застыла знакомая фигура — диакон Элар. Юный нефелиец стоял у резной колонны, недвижимый, словно изваяние, высеченное из самой меланхолии.

Увидев Аэриона, Элар замер, а затем склонился в таком глубоком поклоне, что едва не коснулся лбом холодного каменного пола.

— Свет Истинного да озарит ваш путь, Глас, — почти беззвучный шёпот Элара был полон благоговения. Диакон не смел поднять взгляд выше края робы Аэриона. Для нефелийцев Аэрион был живым сосудом, чьи уста изрекали волю божества. Прикоснуться даже к его тени считалось благословением.

— Я лишь пылинка, озарённая Его милостью, диакон Элар, — откликнулся Аэрион. Его голос теперь звучал отстранённо и ровно, как заученная священная формула. В нём не было и тени обычной игривости, лишь просветлённое безличие.

— О, Глас... — Элар, всё ещё согнувшись, прошептал так тихо, что слова едва долетели. — Могу ли я, ничтожный, быть полезен? Удостоится ли моя рука чести послужить вам?

Аэрион молчал. Пауза повисла в воздухе, становясь почти невыносимой для диакона, застывшего в своём смиренном положении.

— Твоя преданность — отрада для ока Истинного, диакон, — наконец изрёк Аэрион, и его тихий голос приобрёл властные нотки. — Сегодня, с позволения Многоликого, Глас и дева Солейн желают укрыться от суеты для духовных упражнений. Возвести об этом. Никто не должен нарушить наше уединение, — он сделал крошечную паузу, вкладывая в следующие слова особый вес. — Солнцеликая госпожа нечасто являет рвение к возвышенному. Столь хрупкий порыв души требует абсолютного покоя. И его должно оберегать как зеницу ока.

Когда Глас двинулся дальше, диакон Элар, всё ещё не выпрямляясь, засеменил назад и рассыпался в беззвучных благодарностях невесть за что.

Аэрион усмехнулся себе под нос.

Он давно привык к этому — к поклонам, к дрожащим голосам, к тому, как даже взрослые мужи едва ли не целуют ему ноги. И привычка совсем не притупила веселья. Каждый раз это было похоже на один и тот же анекдот, который он рассказывал сам себе — и никак не мог отсмеяться.

Едва эхо шагов диакона растаяло в коридоре, Аэрион потянулся, и святая отстранённость стекла с его лица сама собой. Взъерошив волосы, юноша зашагал к своим покоям, а на губах играла беззаботная улыбка, которую никто и никогда не увидел бы у Гласа Истинного.

В гнетущей тишине проскользнул насвистанный мотив — плясовая, откровенно похабная мелодия, явно рождённая где угодно, но только не в стенах храма. Кажется, её пели матросы в портовом кабаке, куда он однажды сунул нос из праздного любопытства.

Актёры, куртизанки, кружитсяголова,Вино с щелей всех льётся, и ночьсовсем нова.Под небом у таверны ждёт меняприют,Где песни люди пьяные безудержноорут!

Полдень расплавил небеса, превратив их в ослепительный лазурит, когда Аэрион снова вошёл в покои Аурики. Она сияла даже под покровом просторного плаща, сшитого из неизменно дорогих тканей — тихой роскоши, укрывавшей целую импровизированную казну, похищенную из Сияющих Дворцов три года назад, перед отъездом, и утаённую от посторонних глаз. В руках аурелийка сжимала небольшой мешочек, под завязку набитый золотом.

Аурика закрыла глаза, впитывая свет и призывая лучи, что пробивались сквозь витражные окна, стать частью её сущности. И Аэрион, как всегда, замер, затаив дыхание. Ему никогда не надоедало наблюдать за этим. Золотистый поток энергии медленно заструился от неё, превращаясь в тончайшие нити света. Они опутывали её фигуру, согревая изнутри и пробуждая силу, что дремала в крови аурелийки. Монеты в мешочке задрожали в такт биению её сердца, и каждая превращалась в крошечный источник энергии, подпитывающий её. Комната наполнилась ощутимым гулом, похожим на жужжание роя разгневанных пчёл, а воздух вокруг загустел, став осязаемым от концентрированной мощи. Свет в покоях поменялся — тени стали резче, а пылинки в солнечных лучах закружились в бешеном танце.

— Готов? — спросила она, взглянув на него, а её голос звучал приглушённо и странно, словно доносясь из другого измерения.

Аэрион кивнул, не в силах отвести взгляд. Мурашки пробежали по его коже не только от предвкушения побега, но и от этого завораживающего чуда. Он видел, как многие использовали магию — как инструмент, как оружие, но лишь в её руках она выглядела как искусство и естественное продолжение самого её существа. И это зрелище он готов был наблюдать вечно.

Аурика вытянула руку, и её пальцы встретились с ладонью Аэриона. В тот же миг их кожу переплела золотистая нить света, сплетая их судьбы в единый клубок на краткий миг. Поток сияния окутал их, сформировав вокруг мерцающий кокон из чистой солнечной энергии.

Вспышка.

Короткий миг невесомости, словно падение, — и они растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое колыхание занавесок, взметнувшиеся в танце пылинки и стойкий запах жаркой пустыни, смешанный с ароматом растопленной мирры. Они материализовались на узкой безлюдной улочке, залитой щедрым полуденным солнцем. Вокруг царила непривычная тишина, нарушаемая только ленивым шелестом ветра, игравшего листвой где-то за забором.

— Ну что, теперь мы простые смертные, затерявшиеся в толпе? — усмехнулся Аэрион, с наслаждением разминая плечи, освобождённые от давящей робы. — Или планируешь и дальше сиять как маяк, выдавая нас с головой?

Аурика огляделась, жадно вдыхая воздух, пахнущий пылью, пряностями и едой, и слегка сморщила носик.

— Ни за что на свете! С меня хватит притворяться бедной крестьянкой, — фыркнула она, натягивая на лицо золотистую вуаль. — Вот теперь можно выйти в город и, наконец, вдохнуть воздух свободы. Пусть даже он и пахнет... ну, всем этим.

Они растворились в бурлящей уличной суете. Капюшон Аэриона был натянут так низко, что скрывал не только черты лица, но и перья, обрамлявшие его уши; лишь лёгкое нервное трепетание под тканью выдавало «Крылья Послушника», будто пытавшиеся вырваться из заточения. Аурика же, закутанная в сияющую вуаль, напоминала загадочную аристократку: даже сквозь полупрозрачную ткань угадывалось надменное выражение лица, а непокорные золотые локоны так и норовили выбиться из-под капюшона.

Город встретил их оглушительной какофонией жизни: грохот телег по булыжникам, пронзительные крики разносчиков, многослойная смесь пота, специй, гниющей на причале рыбы и перезрелых фруктов. Аурика морщилась, будто каждый вдох обжигал её изнутри, и нервно прижимала край плаща к носу, пытаясь отфильтровать эту вонь.

— Какая мерзость… — прошипела она, брезгливым взглядом скользя по прилавкам с безделушками, безошибочно выхватывая фальшь. — Медь, покрытая слоем позолоты. Свинец, который пытаются выдать за олово. И всё это — в обрамлении стёкол, притворяющихся самоцветами. Даже своё убожество они не могут продать честно.

Аэрион усмехнулся, наблюдая за её презрительной гримасой.

— Чем богаты, тому и рады. Не всем же купаться в шелках и черпать силу из самородков, — произнёс он ровным тоном, словно уговаривая расшалившегося ребёнка. — Это, сияющая, твоя уникальная привилегия.

— Здесь даже воздух пропитан обманом, — процедила Аурика.

— А ты представляешь, чем пахло бы, если бы у них было всё золото аурелийцев? — Аэрион лениво опёрся на покосившийся столб, пока она оглядывала очередной прилавок, и его ухмылка стала шире. — Вонь неприкрытой алчности куда страшнее простой грязи и вранья. Это же люди...

Они пробирались дальше, мимо лавок, где горами громоздились пёстрые ткани, мешки с пыльными специями и груды безделушек. Аурика, ворча, то и дело отдёргивала плащ, цеплявшийся за грубые края прилавков, а Аэрион с неподдельным интересом задерживался, рассматривая побрякушки:

— Смотри-ка, тут кулон в виде драконьего когтя! — Аэрион подхватил вещицу с таким видом, будто держал как минимум императорскую регалию. — Настоящая сильванорская экзотика. Хочешь, подарю? Будешь носить и всем рассказывать, что твой покорный Глас лично добыл его в битве.

Аурика бросила оценивающий взгляд на вещицу и тут же разочарованно вздохнула.

— Это рог старой козы, покрытый лаком, идиот... Перестань позориться.

Шум рыночной суеты сменился настороженным гулом. Толпа заколыхалась и начала поспешно расступаться. Давка стала такой, что Аэрион инстинктивно выставил руку, прикрывая Аурику, и впервые за день его поза потеряла расслабленность, а в плечах появилась собранная готовность. Аурика же почувствовала, как её сердце забилось чаще, поддаваясь этой тревожной волне, пробежавшей по людскому сборищу.

— Что происходит? — спросила она, вставая на цыпочки и цепляясь за его плащ, чтобы удержаться в напирающей толпе.

— Шествие. Кто-то важный идёт, — ответил Аэрион. Его взгляд его скользнул по лицам вокруг, отмечая смесь страха и любопытства. — Слишком много страха в воздухе для императорского кортежа. Скорее, один из воинских Орденов. Причём не тот, кого с улыбками и танцами встречают.

Орден Стальной Вершины вбивал себя в пространство города, как железный клин. Впереди, словно воплощённый гнев горных недр, шагал вождь — Райгар Аэлиндорн. Его доспехи из лучшей стали были отполированы до холодного сияния, и казалось, его тело высечено из цельного скального монолита. Он возвышался над толпой на несколько голов, и даже его тень, падающая на мостовую, будто имела собственный вес. Железные кольца, вплетённые в бороду, мерно и зловеще звенели при каждом шаге. Плащ цвета грозового неба, подбитый шкурой белого волка, вздымался за его спиной, как крылья. Лицо не выражало ни гнева, ни высокомерия — лишь абсолютную решимость. Казалось, ничто в этом мире — ни крики толпы, ни сам город — не могло отвлечь его от неведомой, великой цели.

Воины-аэрн'тале, выстроившиеся за ним идеальным строем, шагали в унисон. От грохочущих ударов их сапог по булыжникам содрогался воздух и вибрировали стены домов. Они шли, и даже хаотичная жизнь рынка замирала, отступая перед этой отчеканенной походкой неумолимой силы.

По правую руку от Райгара двигалась леди Эллен — высокая и стройная, с идеальной осанкой. Каждый её шаг был отмерен и полон незыблемого достоинства. Волосы, густые и чёрные как смоль, были убраны в сложную, но лишённую вычурности причёску, из которой ни одна прядь не смела выбиться. Их венчала диадема из чистого горного хрусталя. Её лицо с высокими скулами и тонкими чертами было холодно и совершенно: ни улыбки, ни хмурости, но в глазах цвета тёмного металла таилась настоящая стужа.

За ними, являя миру два противоположных полюса, рождённые одной кровью, следовали дочери. Младшая, Таариса, была вылитой копией отца, лишь облачённой в женскую форму. Её доспехи сидели на ней с той же функциональной строгостью, что и на Райгаре. Густые тёмные брови сходились в вечной складке недовольства и готовности к броску. Длинные волосы цвета воронова крыла были наполовину стянуты в тугой хвост, обнажая лицо с резкими чертами — высокие скулы, в меру широкий подбородок, жёсткая линия губ. На её широком поясе висел боевой меч — оружие с тяжёлым, массивным клинком, созданное для сокрушительных ударов, а не для фехтовальных уловок. Она шагала, глядя прямо перед собой, и её острый взгляд скользил поверх голов толпы, но даже в этой обдуманной суровости сквозила особая, дикая и неуёмная красота. В ней не было ни капли хрупкости или нежности — лишь сконцентрированная, готовая высвободиться в любой миг сила.

Старшая же… Феарида Аэлиндорн. «Серебряная леди Торвенгара».

На фоне своих сородичей-великанов она казалась тенью — недостаточно высокая, чтобы соответствовать их идеалу, статная, но хрупкая для аэрн'тале. Видимость была обманчива: не грубая мощь меча, но выверенная сила тетивы, натянутой перед выстрелом. Черты девушки, однако, были вылеплены иначе: острый подбородок, тонкие губы, запечатавшие тысячу невысказанных мыслей, и нос с аристократичной горбинкой, делавший её профиль удивительно запоминающимся. В её глазах, цветом напоминавших застывший лёд, читалась спокойная, отрешённая наблюдательность. По платью её, тёмному, как ночное небо, вилась сложная серебристая вышивка, что переливалась при движении. Мелодичный звон её доспехов, скорее напоминавших искусные украшения, тонул в грохоте шагов родичей, а поступь была поразительно бесшумной.

Вслед Феариде в толпе рождался шёпот: «…Слыхали? Мать нагуляла, говорят, а вождь в живых оставил обеих…»

Толпа замерла, подавленная незыблемой тяжестью их присутствия. Даже ветер стих, будто опасаясь нарушить этот суровый ритуал власти. Шествие Ордена Стальных Вершин живо напоминало: они — скала, а весь шумный мир вокруг — лишь пыль у её подножия.

— Я был прав. Это не Император, — прошептал Аэрион, и в его голосе дрогнула непривычная нотка сдержанного восторга. — Орден Стальной Вершины… Аэрн'тале. Наконец-то прибыли. Задержались, вероятно, из-за дальней дороги… — добавил он с натянутой небрежностью, но его взгляд вновь прилип к процессии, жадно выхватывая детали.

Аурика, забыв о всяких приличиях, отпихнула его, вцепляясь пальцами в плечо.

— Дай посмотреть! И уродка тоже здесь?!

Аэрион едва удержал равновесие, но не столько от толчка, сколько от её слов.

— Уродка? — его бровь взлетела вверх в искреннем изумлении. — Если быть «уродом» означает выглядеть так, клянусь Истинным, я готов грешить с уродинами до скончания веков…

Нефелиец усмехнулся своей же шутке, но Аурика даже не оглянулась на него — её сознание полностью захватила фигура, шедшая среди каменных великанов, казавшаяся такой чужеродной.

Аурика смотрела на эти белые волосы, на лёгкую поступь — и чувствовала, как внутри поднимается необъяснимая, жгучая злость. Словно само существование этой девушки было личным оскорблением.

— Ох… — невольно вырвалось у Аэриона, и в этом звуке было чистое, неподдельное восхищение.

— Что, «ох»? — Аурика фыркнула, её собственный взгляд всё ещё впивался в Феариду со странной смесью зависти и раздражения. — И что она, по-твоему, сможет показать на Турнире?

— Вот в этом-то и загадка, — Аэрион наклонился к её уху с намеренно дразнящей интонацией. — Она как фарфоровая статуэтка в кузнице. Настолько не на своём месте, что не может не притягивать взоры. И, насколько мне известно, женщины аэрн'тале весьма редко идут по пути воина. Должно быть в ней что-то особенное. Что-то, что вынудило отца не задушить её ещё в младенчестве. Ты же знаешь их законы: слабых детей не растят. Посмотри на остальных — все темноволосые, и тут она. Белая ворона. Нет, не ворона... снежный барс среди волков.

Аурика резко отвернулась, с силой сжав губы. Всё в этой аэрн'тале вызывало у неё приступ раздражения: и то, как идеально лежат серебристые пряди на плечах, и плавность каждого движения, словно ей неведома земная тяжесть.

— Говорят, их род окончательно забыл о магии, вложив все силы в эти бугры, — язвительно бросила она, кивком указывая на ближайшего воина с плечами, способными сокрушить быка. — Но она… Нет. Всё равно такая же громила.

— Она — наследница, — мягко перебил Аэрион. — Смотри — шагает в одном строю, не отставая. Держится с гордостью. Чистая стальная кровь. Не понимаю, откуда эти грязные слухи… Взгляни, черты лица — вылитый отец.

В этот момент Феарида чуть повернула голову. Случайно. Мимоходом. Её ледяной взгляд прошёлся по толпе и на долю секунды встретился с глазами Аурики. Аурелийка резко отпрянула.

— Вот видишь?! — прошипела она, содрогаясь. — Даже смотреть противно…

— Неужели? — Аэрион улыбнулся, продолжая любоваться Серебряной леди. — Тебе тоже нравится.

— Что?! Нет!

— Именно так. Ты злишься, потому что она красива и ты не ожидала от этой «громилы», как ты её назвала, такой утончённости. А теперь боишься, что она затмит тебя на Турнире.

Аурика открыла рот, чтобы излить поток язвительности, но в этот момент толпа, заворожённая зрелищем, дрогнула и хлынула вперёд. Феарида скользнула мимо, оставляя за собой шлейф шёпота: «Проклятая…», «Не от мира сего…», «Ведьма…».

Аэрион вздохнул, провожая воинов аэрн'тале взглядом.

— Какая редкая, ледяная красота…

Аурика вскинула подбородок.

— Ага, того и гляди, растает под жарким солнцем, как сосулька, — фыркнула девушка, а под вуалью её щёки пылали жаром.

Глава 8. Театр уличных истин

Центр города встретил их кружевом запахов: дым жаровен, сладковатая гниль перезрелых фруктов, терпкий аромат краски с фасадов домов. Аурика шла, подняв подбородок, будто бросая вызов серым каменным стенам, облепленным деревянными ставнями. Аэрион же, напротив, растворялся в толпе: его капюшон съехал набок, открывая кудри, в которых запутались солнечные блики, а перья на ушах дрожали при каждом повороте головы.

— Смотри, — он ткнул пальцем в резную дверь с изображением зверя, пожирающего небесные светила, и хохотнул. — Говорят, такие ставят только те, кто верит в байки о богах Бездны. Эх, еретики!

— Верит или боится? — Аурика отшатнулась от лотка с тухлой рыбой. — Фу! Здесь даже суеверия воняют.

— Бездны всегда боятся. И правильно делают, — Аэрион пожал плечами: — А вот тот, кто не боится — тот либо святой, либо Дурак. Вроде того, что до Стен Предела дошёл и до шести и одного досчитал. Слышала эту историю?

Аурика резко повернулась к нему, и в её глазах мелькнул укор: такие вещи не обсуждали при свете дня.

Они вышли на площадь, где столпилась куча народа. На возвышении, сколоченном из потемневших досок, метались актёры в пёстрых лохмотьях. Декорации — картонные горы и тканевые подобия деревьев — трепало ветром, но зрители, затаив дыхание, ловили каждое движение.

— Давай посмотрим? — Аэрион потянул её за рукав. — Переврут, конечно. Сильванорок небось выставят чудищами в духе последних столичных памфлетов. После всех этих императорских указов о «нежелательных сочувствующих полукровкам»… Сама знаешь: матриархат, магия, границы на замке уже четверть века. Идеальный козёл отпущения.

— Ну разумеется, — фыркнула аурелийка. — Единственный Орден, который не прогнулся под Императора. За это их и малюют то чудищами, то божественными девами — по потребности. А в перерывах доят ресурсы как с коров, и все делают вид, что так и надо.

Аэрион покосился на неё с хитрой улыбкой:

— Умница.

Аурика поймала этот взгляд и тут же отвернулась, скривив губы:

— И вообще это не представление, а клоунада. Посмотри на декорации. Один картон, да палки! Фу! — но ноги уже сами несли её к скамьям, где торговцы пытались впарить зрителям жареные каштаны.

Они уселись в заднем ряду. Аэрион развалился, закинув ногу на ногу, а Аурика, ёрзая, пыталась сдержать язвительные комментарии о липкой скамье, пахнущей потом и маслом. Флейты завыли, призывая к тишине, и толпа загудела оживлённее, подавшись вперёд с явным предвкушением.

— Гляди, это же Искроуст! — выкрикнул кто-то, и имя пронеслось по рядам, подхваченное десятком голосов.

— Тот самый, что про Верховный Орден так чесал, что аж бока надорвал? — хохотнул дородный мужик, пихая соседа локтем.

— Он, он! Я его в прошлый раз медовыми пряниками угощал, так он мне и ребятам полчаса сверхурочно рассказывал! — отозвался другой. — Глотка — что колокол, не зря Искроустом прозвали.

На зыбкие подмостки вышел черноволосый юноша. Он не произнёс ни слова — просто стоял и улыбался, но площадь уже затихала. Молчание длилось недолго — ровно столько, чтобы зрители затаили дыхание, но недостаточно долго, чтобы начали скучать. Искроуст знал этот миг. И любил его.

— Слушай, слушай, добрый народ, историю, что старше этих улиц! — возвестил он наконец, взмахнув рукой, и голос его ударил под самое небо.

Его тёмные глаза скользили по толпе, пересчитывая знакомые лица, задерживаясь на новых, — и вдруг взгляд запнулся. Задний ряд. Две фигуры, подозрительно ладные для здешних завсегдатаев, закутанные в слишком дорогие ткани для бедняков. Юноша с голубой кожей — явно нефелиец. Редкие гости подобных зрелищ. Девушка, чью вуаль не подпортила даже рыночная пыль. Аурелийка. Искроуст на миг осёкся. Его улыбка не дрогнула, но взгляд стал острее, прежде чем он с прежней лёгкостью скользнул дальше.

Аэрион тут же наклонился к Аурике, хотя сам неотрывно следил за юношей на сцене.

— Ну вот и началось, — шепнул он с усмешкой. — Готовь уши к великим подвигам предков. А заодно глянь на этого — толпу держит, дай Истинный каждому проповеднику такую хватку...

Он осёкся на мгновение, прищурился и добавил ещё тише:

— Где-то я его уже видел…

— Ой, да брось, — Аурика возвела глаза к небу. — Все рассказчики на одно лицо — вдохновенные и голодные. В столице таких по три десятка на каждой площади.

Аэрион не ответил, но и взгляда от сцены не отвёл.

— Когда мир был юн, —голос Искроуста разнёсся так мощно, что даже голуби на соседней крыше встрепенулись, — а горы вздымались к небу, как клыки первозданных чудовищ, в их неприступных ущельях зародилось племя, чьи имена до сих пор звучат в легендах!

Позади него на выцветшем чёрном фоне зажглись два факела, отбрасывая гигантские пляшущие тени. Он простёр руку к зрителям, и каждый, на кого упал его взгляд, мог поклясться, что рассказчик обращается именно к нему.

— Аэрн'тале — народ, взращённый войной и закалённый пламенем божественной воли! — толпа ахнула, когда из-за кулис появились два актёра в грубых масках, изображающих богов. Один, в рваной накидке цвета снега, вздымал бутафорский молот. Вторая, в багровом, рассыпала по сцене красные лоскуты ткани. — Их история началась там, где земля плачет кровавыми реками, а ледяные ветра поют песни забытых богов!