Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Они уселись в заднем ряду. Аэрион развалился, закинув ногу на ногу, а Аурика, ёрзая, пыталась сдержать язвительные комментарии о липкой скамье, пахнущей потом и маслом. Флейты завыли, призывая к тишине, и толпа загудела оживлённее, подавшись вперёд с явным предвкушением.

— Гляди, это же Искроуст! — выкрикнул кто-то, и имя пронеслось по рядам, подхваченное десятком голосов.

— Тот парнишка, что про Верховный Орден так чесал, что аж бока надорвал? — хохотнул дородный мужик, пихая соседа локтем.

— Он, он! Я его в прошлый раз медовыми пряниками угощал, так он мне и ребятам полчаса сверхурочно рассказывал! — отозвался другой. — Глотка у него — что колокол, не зря Искроустом прозвали.

На зыбкие подмостки вышел черноволосый юноша. Он не произнёс ни слова — просто стоял и улыбался, но площадь постепенно начала затихать. Молчание длилось ровно столько, чтобы зрители затаили дыхание, но недостаточно долго, чтобы начали скучать.

Искроуст знал этот миг. И любил его.

— Слушай, слушай, добрый народ, историю, что старше этих улиц! — возвестил он наконец, взмахнув рукой, и голос его ударил под самое небо.

Его тёмные глаза скользили по толпе, пересчитывая знакомые лица, задерживаясь на новых, и вдруг взгляд запнулся. Задний ряд. Две фигуры, подозрительно ладные для здешних завсегдатаев, закутанные в слишком дорогие ткани для бедняков. Юноша с голубой кожей — явно нефелиец. Редкие гости подобных зрелищ. Девушка, чью вуаль не подпортила даже рыночная пыль. Аурелийка. Улыбка Искроуста не дрогнула, но взгляд стал острее, прежде чем он с прежней лёгкостью скользнул дальше.

Аэрион тут же наклонился к Аурике, хотя сам неотрывно следил за юношей на сцене.

— Ну вот и началось, — шепнул он с усмешкой. — Готовь уши к великим подвигам предков. А заодно глянь на этого — толпу держит, дай Истинный каждому проповеднику такую хватку...

Он осёкся на мгновение, прищурился и добавил ещё тише:

— Где-то я его уже видел…

— Ой, да брось, — Аурика возвела глаза к небу. — Все рассказчики на одно лицо — вдохновенные и голодные. В столице таких по три десятка на каждой площади.

Аэрион не ответил, но и взгляда от сцены не отвёл.

— Когда мир был юн, — голос Искроуста разнёсся так мощно, что даже голуби на соседней крыше встрепенулись, — а горы вздымались к небу, как клыки первозданных чудовищ, в их неприступных ущельях зародилось племя, чьи имена до сих пор звучат в легендах!

Позади него зажглись два факела, отбрасывая гигантские пляшущие тени. Он простёр руку к зрителям, и каждый, на кого упал его взгляд, мог поклясться, что рассказчик обращается именно к нему.

— Аэрн'тале — народ, взращённый войной и закалённый пламенем божественной воли! — толпа ахнула, когда из-за кулис появились два актёра в грубых масках, изображающих богов. Один, в рваной накидке цвета снега, вздымал бутафорский молот. Вторая, в багровом, рассыпала по сцене красные лоскуты ткани. — Их история началась там, где земля плачет кровавыми реками, а ледяные ветра поют песни забытых богов!

Акробаты в серых плащах заметались среди развевающихся тканей и дымящихся жаровен, изображая души предков, затерянные в буране. Искроуст зашагал по сцене, широко и хищно, будто сам был одним из тех первобытных воинов.

— Боги гор — Карагнар, Отец Вершин и Снегов, и Ирагаст, Матерь Крови и Ярости, — спустились однажды в долины, ища воинов, достойных стать их щитом. И нашли они племя, чьи тела были крепче камня, а души — чище родниковых вод! «Пройдёте испытания — станете нашими мечами», — прогремел глас Карагнара, и горы содрогнулись. И лишь горстка выживших выползла из пекла! Их рёбра обнажились, как горные хребты, а в глазах тлел багровый отсвет божественной ярости!

Искроуст с силой ударил кулаком по ладони, вскинув голову.

— Но всякий дар имеет цену! Ирагаст научила их искусству ковки, где плавились и металлы, и сама плоть, — актриса в багровом взмахнула алым шарфом над головой рассказчика. — Кузнецы аэрн'тале вскрывали вены, окропляя клинки и доспехи своей кровью, и каждая капля, падая на раскалённый металл, выжигала руны — письмена богов!

Голос, удивительно сильный для столь юного парня, гремел, а на сцене актёр с грохотом бил молотом по щиту. Искроуст широко раскинул руки.

— И боги даровали им свою силу! Аэрн'тале стали крепче любого другого народа. Их кости не ломаются, даже если воин сорвётся с ледяного утёса! Мороз, что убивает любого человека за час, им — что летний ветерок! Их желудки переваривают сырое мясо, а кожа не чувствует укусов стужи. Спросите же: почему? — он обвёл взглядом толпу и вдруг выкрикнул, заставив ближайшего зеваку отшатнуться: — А потому что сама ярость богов течёт в их жилах! Ярость, что согревает изнутри и делает их плоть несокрушимой!

Он балансировал по самому краю подмостков и продолжал уже мягче:

— Но за всё приходится платить. И ценой стала сама земля, что их породила. Боги поселили свой народ среди вершин, где ночи длятся годами, где воздух рвёт лёгкие, а солнце — редкий гость. Только там, на краю мира, в вечной битве с голодом и холодом, мог жить этот стальной народ. Потому что изнеженные долины убили бы их дух, как убивает воина безделье.

Искроуст прошёл к центру сцены, и актёры подались в стороны, освобождая место.

— Их первая великая битва грянула у подножия гор Карагнара. Из Бездны, что зияла меж горных корней, полезли твари с когтями из той же породы, что и Стены Предела, которых ныне мир помнит как вальгармов. Три дня и три ночи аэрн'тале рубили их, пока снега не почернели от крови, а небо не затянуло пеплом, — актёры в масках тварей корчились на сцене, а воин с деревянным мечом разил их одного за другим. — Когда пал последний чудовищный вожак, боги явились во снах победителям: «Отныне вы — наши стражи, и покуда стоят горы — будет стоять и весь мир».

Он выпрямился, и его голос зазвучал с мрачной торжественностью:

— С тех пор аэрн'тале стали стражами горных проходов Империи Зельвальт'андор. В их кузницах днём и ночью ковали оружие, кровь в жилах кипела, а в глазах горела ярость давно усопших богов. Но их сила имела и свою тёмную сторону…

Актёры застыли, изображая парализованных страхом воинов. Искроуст склонился к толпе, и голос его тут же сделался низким и гортанным.

— Когда клинки аэрн'тале вонзаются в плоть… в их жилах просыпается Голод. Чёрная пучина, что тянет разум в Бездну! И зовут они это Раккар-Тор — «Танец Безумия»! Глаза воина мутнеют, он уже не отличает врага от брата и не слышит приказов. Он слышит только стук сердец — и жаждет заставить их замолчать! Видит только плоть, что нужно разорвать! И тогда... он начинает петь. Сначала — едва слышный шёпот, но с каждым ударом меча, с каждым хрустом костей песнь становится громче, пока не превращается в гимн, что заглушает любые крики! И верят аэрн'тале: это голос самой Ирагаст. Матерь Крови и Ярости поёт в каждом из воинов свою песнь.

Актёр, игравший воина, внезапно взревел и бросился на своих товарищей. Деревянный меч с треском опустился на щит, другой актёр упал, сжимая грудь, будто пронзённый.

— Их доспехи трещат, не выдерживая мощи мускулов, а руны на оружии вспыхивают алым, ведь даже сталь не может сдержать ярости хозяина! Союзники бегут прочь, шепча молитвы богам… но боги молчат... — Искроуст выдержал ледяную паузу и закончил шёпотом, от которого у Аурики по спине пробежал холодок: — Ведь они… хотят этого.

Он резко вскинул голову, и его голос загремел снова, полный триумфа:

— И нет в этом мире силы, способной остановить воина в Раккар-Торе! Он не чувствует боли. Магические щиты, сплетённые лучшими умами пруденитов, рассыплются под его клинком, как стекло! Сталь аэрн'тале, рождённая в горнах Карагнара и закалённая кровью Ирагаст, рубит саму суть чар. И когда цепенеют величайшие маги, а их заклинания обращаются в прах, воин уже не слышит ни криков, ни молитв — только голос крови, зовущий убивать.

Искроуст обвёл взглядом притихшую площадь; в наступившей тишине его голос прозвучал с неожиданной грустью.

— По сей день в клане Аэлиндорн, что ныне правит Стальными Вершинами, помнят эту историю. Сам нынешний вождь, грозный Райгар Аэлиндорн, ещё юношей отправился со старшим братом и отрядом охотников за скальным когтем, как того требовал обычай. Они нашли логово твари, но наткнулись на целую стаю вальгармов! И в тот день Раккар-Тор проснулся в крови младшего наследника! Его глаза застлала красная пелена, и ранил он собственного брата, перестав различать, где чудовища, а где родная кровь. А когда безумие на миг отпустило его, и он увидел, что натворил...

Сказитель замолчал, и площадь затаила дыхание вместе с ним.

— Один, — прошептал он. — Совсем один, среди льдов и наступающих из тьмы вальгармов. И вместо того чтобы пасть на колени, он поднял свой меч и уничтожил всех тварей до единой, убив даже скального когтя. А когда вернулся он в крепость с головой огромного чудовища, народ склонил свои головы. Потому что брат его умер от ран, и Райгар остался единственным наследником, но он доказал, что он — сильнейший. И с тех самых пор ни один воин в Торвенгаре не смеет бросить ему вызов, ибо его власть выкована не только из стали, но и из самой страшной трагедии, какую только может пережить аэрн'тале.

Юноша шагнул к самому краю сцены, и его голос упал до свистящего шёпота, который, однако, был слышен каждому:

— Старейшины шепчут: «За силу платят кровью…», но молодые всё равно просятся в бой. Ведь кто устоит перед зовом, что поёт в их жилах…

Искроуст выпрямился во весь рост, вскинул руку к небу, и финальные слова прогремели над толпой:

— …Руби. Коли. Убей. Пока не останешься один.

Он резко опустил руку. Актёры за его спиной, изображавшие павших товарищей, так и остались лежать — неподвижные, среди разбросанных красных лоскутов. Тишина сгустилась до предела, и в ней отчётливо зазвучал треск факелов.

А потом площадь обрушила на него шквал рукоплесканий, и юноша склонился в изящном поклоне.

Аэрион медленно выдохнул. Обернувшись, чтобы привычно подколоть Аурику, он замер. Даже сквозь вуаль было видно, как приоткрылись её губы, а глаза, не мигая, всё ещё смотрели на сцену.

— Ну что, — прошептал он, наклонившись к самому её уху, — по-твоему, и это плохо?

Аурика вздрогнула. Прежде чем она успела выдать что-то колкое, Аэрион с тихим смешком легонько нажал пальцем на её подбородок и приоткрытые губы послушно сомкнулись.

— Ты заслушалась, Солейн. Юнец и правда знает своё дело.

Аурелийка резко отстранилась, сверкнув глазами, но вместо гневной тирады лишь сжала губы.

— Не называй меня так, — прошипела она, пряча смущение за нахмуренными бровями.

А на сцене юноша всё ещё отвешивал поклоны под неутихающие хлопки, и его лицо озаряла улыбка. Дождавшись, когда овации стихнут, он взмахнул рукой, и актёры за сценой начали менять горные декорации на свисающие ткани цвета изумруда и бирюзы, на ветви, сплетённые из прутьев и бумажных листьев. И в воздухе поплыл сладковатый дым ароматических палочек.

— Но не одним стальным клинком крепка Империя! — возвестил он, и его голос вновь заворожил толпу. — Послушайте же теперь о тех, чья сила — в гибкости ума и мощи самой природы! В те времена, когда мир дышал первозданной свежестью, а леса простирались изумрудными морями до края земли, в их чаще зародился народ, чья красота спорила с самими звёздами!

— О! Слышишь, как запел? Кажется, в этот раз сильванорцы прислали в столицу хорошие дары, — шепнул Аэрион с усмешкой. — Сегодня, похоже, будем слушать оду цветочкам.

Аурика, не оборачиваясь, пихнула его в плечо.

— Тихо ты! Дай послушать.

На сцене, в лучах жёлтого света, появился актёр в струящихся одеждах, изображающий юношу с серебряными волосами и кожей, лишённой красок, — Лунелиса.

— Первый из сильванорцев был из числа владеющих красотой, что дарует избранным лишь Луна[3], — провозгласил Искроуст, и его голос налился трепетом. — Лунелис был рождён под её серебряным оком, отмеченный ею с первого вздоха. Его шаги, лёгкие, как падение листа, не нарушали тишину, — лишь совы, мудрые стражи ночи, провожали его взглядами. И однажды нашёл он цветок об алых лепестках, что горели в темноте, источая аромат, смешавший сладость мёда и дым костра. Но Лунелис не сорвал его! Напротив — он преклонил колено и заговорил с ним.

— Ты — как искра среди вечной ночи... — шептал актёр, а тканевый цветок, подвешенный за ниточки, колыхался в ответ, будто внемля его словам.

— Шли месяцы, и каждую ночь Лунелис приходил к алому чуду, рассказывая о прекрасных певчих птицах, о ручьях, спорящих с камнями, о снах, где он летал над лесом и океаном. И однажды цветок ответил.

В этот момент на сцене вспыхнул красный фонарь, выхватывая из темноты шёлковый бутон, а из-за кулис выпорхнула актриса с алыми волосами до самой земли. В руках её метались длинные лоскуты ткани, изображавшие танцующие языки огня.

— Ты подарил мне своё время, а я подарю тебе вечность! — воскликнула она. — Твоя доброта и чистая душа тронули моё сердце!

— И взяла она его руку, — продолжил Искроуст, — и земля под ногами Лунелиса ожила: корни расступились, открывая путь в сердце леса, где воздух дрожал от магии. Они шли сквозь рощи, где деревья склоняли ветви в поклоне, а реки замирали, и там расцвела их любовь — вспышка, опалившая небо зарёй. И когда у них родились первые дети, Илл'Танар вдохнула в их души Норэ'ленн'ас — Цветы Судьбы, дарующие своим владельцам магию, власть над стихиями и способность слышать голоса духов и врачевать раны росой!

На сцену выбежали танцовщицы в струящихся зелёных нарядах — юные актрисы, изображавшие первых дочерей сильванорского народа. Их босые ноги застучали по доскам в сложном ритме, а руки взлетали, переплетаясь, словно ветви деревьев.

Искроуст повысил голос, и каждое его слово ложилось на этот танец:

— Их оружием были танец и стихии! Самые искусные из них — дети До'Ленн'Тар, чьи алые волосы говорят: в их жилах кровь самой богини! — он указал на актрису-богиню, и та медленно провела рукой по своим прядям.

Танец становился всё стремительнее: девушки кружились, и зелёная ткань их нарядов вздымалась вихрем, создавая иллюзию живого леса. Они выстраивались в цепь, размыкались и сходились вновь, будто парили над сценой.

— Даже сегодня, когда другие Ордена куют сталь, сильванорцы учат детей ловить ветер ладонями и слушать песни ручьёв. Их чертоги не строят, а выращивают. В землях Лириэ'Арнес каждый корень помнит прикосновение богини, а каждый лист готов обернуться клинком в её защиту!

Танцовщицы замерли в финальной позе, а в центре стояла актриса-богиня, простирая руки к небу.

— Но знайте: Илл'Танар милостива к тем, кто чтит её дар, — голос Искроуста упал до шёпота, — но не щадит она и собственных детей, если те пойдут против её воли. И горе тому, кто осмелится вырвать чужой Цветок Судьбы…

На сцену, шатаясь, вышел актёр. Его взгляд лихорадочно метался из стороны в сторону, пока не остановился на другом персонаже, стоявшем посреди сцены. На груди того покачивался алый бутон. Жадность исказила лицо незнакомца. Он бросился вперёд и вцепился пальцами в лепестки, пытаясь вырвать Цветок из чужой груди, но едва коснулся бутона, как пальцы его застыли. Суставы неестественно выгнулись, и рука начала стремительно деревенеть, превращаясь в подобие корявой ветви. Актёр вскрикнул и попытался отдёрнуть её, но было поздно. Он рухнул на колени, прижимая к груди искалеченную руку, а второй заслонил собственный Цветок.

Под зловещий барабанный бой Искроуст произнёс:

— Горе тому, кто пожелает присвоить чужую судьбу! Ибо дар богини не принадлежит никому, кроме того, кому был ниспослан.

Актёр отполз в темноту, волоча за собой неподвижную руку.

— Но куда большее горе настигнет того, кто посмеет вырвать… свой собственный цветок, — прошептал Искроуст.

На сцену, прижимая к груди свёрток, изображавший младенца, вышел мужчина с длинными рыжими волосами. Рядом с ним шла женщина с алыми, как у богини, прядями. Они смотрели друг на друга с такой нежностью, что толпа затаила дыхание.

Но вдруг из-за кулис вылетела чёрная тень — актёр в огромном плаще, что клубился дымом. Он скакал меж зрителей, заставляя их вскрикивать и отшатываться, и в один прыжок взвился на сцену.

Мужчина замер, прижимая ребёнка к груди. Тень кружила вокруг него, и мужчина всё ниже клонился к земле, а когда он поднял голову — тень вырвала свёрток из его рук и исчезла во тьме за кулисами. Аловолосая актриса рухнула на колени, простирая руки к небу в немой мольбе.

Тишина.

Мужчина закричал. Он бегал по сцене, простирая руки к богине, падал на колени перед ней, но актриса в алом не двигалась. Её лицо не выражало ни гнева, ни скорби — лишь непостижимое спокойствие. Он кричал, умоляя вернуть его дочь. Но богиня молчала.

— И похитила безликая тьма дитя, — голос Искроуста полнился искренней болью. — Молил отец вернуть ему дочь, он кричал до хрипа, раздирая ногтями грудь… И тогда, обезумев от горя, он сделал то, чего не смел ещё ни один сильванорец…

Актёр с рыжими волосами замер. Словно против собственной воли, он опустил взгляд на грудь, и зрители увидели, как из складок его туники показался бутон: Цветок Судьбы, Норэ'ленн'ас.

— Незачем мне жить без дочери! Забери свой дар, богиня, — я отрекаюсь от него!

С этими словами актёр сжал бутон в кулаке. Лицо его исказилось мукой, и он с воплем вырвал Цветок Судьбы из груди. Алые лоскуты лепестков брызнули по сцене, словно капли крови. Он рухнул на колени, ожидая конца... но смерть не пришла.

Богиня, чьё лицо до этого было прекрасным и недосягаемым, опустилась на колени рядом с ним. Её плечи дрогнули, и она положила ладонь сильванорцу на голову. Слёзы заструились по её щекам. И богиня плакала вместе с ним.

Искроуст заговорил вновь:

— Говорят, в тот миг сама Илл'Танар склонилась перед горем смертного, потому что даже она не могла вернуть ему дочь.

Он сделал паузу, и в тишине стало слышно, как всхлипывает какая-то женщина в толпе.

— Никто не знает, почему она не убила его. Ведь он кричал, чтобы она забрала и его — если его дитя мертво, но богиня лишь качала головой. Потому что, как говорят сильванорцы, высшее милосердие — это жизнь. А Илл'Танар милосердна. Всегда.

Искроуст выпрямился, и его голос набрал силу, но не утратил печали:

— И ходят слухи, что Эухарис До'Ленн'Тар, супруг нынешнего матриарха, жив и поныне, но тонкая душа сильванорца, что чувствует малейшие колебания в мире, не выдержала мук, и разум его померк. Вырвать свой Цветок Судьбы под силу лишь величайшим магам — и он был таким. Но даже великий маг не смог вынести того, что обрушилось на него.

По рядам пробежал тревожный шёпот. Кто-то осенял себя знамением, кто-то качал головой. Аурика и Аэрион не сводили взглядов со сцены.

— Но богиня не оставила дом До'Ленн'Тар! — голос сказителя вновь набрал силу. — Она даровала матриарху Алых Лепестков ещё одно дитя. Сына! Единственного ребёнка, оставшегося у неё и Эухариса, единственного наследника великого рода!

Искроуст вскинул руку, и золотистый свет залил сцену.

— В Лириэ'Арнес, где величайшие магические дары испокон веков расцветали в дочерях, рождение столь могучего мага-мужчины стало бы чудом! Но Амарант До'Ленн'Тар не просто сравнялся в силе с величайшими жрицами своего народа. Говорят, он превосходит многих из них!

На мгновение сказитель замолчал, позволяя словам достичь последних рядов.

— Принц Леса и Пламени, что шепчет Луне о любви! Единственный наследник Алых Лепестков, в чьих жилах течёт кровь самой богини, чья сила способна потрясти древние леса и чьё имя уже произносят с надеждой далеко за пределами Лириэ'Арнес!

Он распростёр руки, и актриса-богиня, всё ещё стоящая на коленях рядом с рыжеволосым актёром, подняла голову. Сквозь слёзы на её лице проступила улыбка, а в глубине сцены, в клубах золотистого дыма, на миг проступил силуэт юного танцора с алыми лентами в волосах. И богиня протянула к нему руку.

— Корни сильны, когда сплетены! — возгласил Искроуст, и танцовщицы за его спиной вновь вышли из-за кулис и взялись за руки. — И помните: меч ржавеет, стрелы ломаются, но ветер, вода и корни — вечны. И пока стоит Лириэ'Арнес, пока в его садах распускаются цветы, — в этом мире жива любовь. А где любовь — там и надежда. И душа, которую не сломить никакой стали!

Площадь взорвалась аплодисментами, но в этот раз в них слышался не только восторг, но и всхлипы зрителей. Искроуст тяжело дышал, но сиял. Он принимал восторги публики с широко раскрытыми руками.

Последние отблески представления угасли вместе с сумерками, оставив после себя лишь эхо оваций и щемящую грусть. Аэрион краем глаза заметил, как Аурика поспешно касалась уголков глаз.

— Ну что, удовлетворила твоё высокомерное сердце местная драматургия? — спросил он, пряча за усмешкой собственную заинтересованность.

— Не смейся… — Аурика отвела взгляд, но не сдержала робкой улыбки. — Даже посреди этой грязной толпы найдётся место красоте и настоящему искусству. — Этот юноша и правда талантлив.

Аэрион звонко рассмеялся.

— Тогда предлагаю оценить ещё и искусство жизни, — он наклонился, будто делясь тайной. — Знаешь, здесь есть таверна, где поют не о богах и героях, а о… напитках покрепче.

Глаза аурелийки, сиявшие ещё секунду назад, сузились до щёлочек:

— Ты… предлагаешь мне — наследнице Солейн! — спуститься в… помойку? Ты знаешь, что подумают, если увидят нас вдвоём в таком месте? Это не просто неприлично, это… — она запнулась, не в силах вымолвить вслух то, о чём никогда не говорили в высшем обществе. Общение представителей разных рас на публике было одним делом, но совместное посещение таверны могло обернуться для обоих катастрофой.

— Тише, сияющая моя, — он прижал палец к её губам сквозь вуаль, и ткань съёжилась под касанием. — Выбирай же: давиться пылью дворцов или узнать город во всей его подлинности?

Она отшатнулась, чувствуя, как к лицу приливает тепло. Игривость Аэриона всегда сбивала её с толку, нарушая все истины и правила, которым её учили с детства. Как он смел быть таким… таким близким, когда между ними лежала пропасть, разделявшая не только их статус, но и саму их природу?

Аэрион уловил её смятение, и его голос смягчился, приняв сладковато-воркующий оттенок.

— В тавернах не только пьянство, — продолжил он, отводя руку. — Там… слухи. Легенды, которых нет в книгах. Всё, что придворные лгуны боятся рассказать нам — наследникам.

Он потянулся к ней, так, что его волосы коснулись её щеки.

— Ты ведь никогда не видела, как пьяные пытаются петь гимны Истинному, м? То ещё зрелище, — пропел он. — Наш добрый Многоликий — единственный, кому молятся, икая и расплёскивая эль. По-моему, именно так и звучит истинная вера.

В его словах таилась игривость, но в глубине взгляда тлело что-то мрачное. Аурика замечала это всегда: под его блаженной улыбкой темнела пустошь, и она затягивала всё, что осмеливалось заглянуть слишком глубоко. И эта двойственность одновременно пугала и притягивала.

— Один бокал, — выдохнула она, сдаваясь на милость собственному любопытству. — И если хоть один пьяный деревенщина коснётся моего плаща…

— …я лично сверну ему шею.

Глава 9. Маски, которые мы носим

«Золотой Лев» встретил их волной тепла, смеха и хрустального звона. Аурика остановилась на пороге, ошеломлённая буйством красок: бархат цвета спелого граната, гобелены с вытканными львами, люстры, чьи подвески дрожали от каждого звука. Воздух гудел от хохота, взрывался аккордами цитр и потрескивал от хруста карамелизированной утиной кожи. Вино было повсюду. В бокалах, кубках и в лужицах на столешницах.

Аэрион шагнул в этот хаос, будто вернулся домой. Капюшон слетел с его головы и ближайшие к дверям гости изумлённо обернулись.

— Глас?.. — выдохнул кто-то. — Да ну... быть не может.

Аэрион не обернулся на шёпот. Перья на ушах вздрогнули, почуяв свободу, а голос, звонкий и бархатистый, уже вторил песне лютниста:

— Эй, друзья! Кто здесь пробовал вино из сильванорских виноградников?

Его подхватили мгновенно — компания сильванорских купцов в изумрудных плащах, что скучали у стойки. Они первыми оценили и жест, и настрой: уже через минуту он сидел среди них, стуча кубком по столу в такт балладе.

Аурика прижалась спиной к колонне, наблюдая за этой сценой.

«Не зря прудениты пишут, — мелькнуло у неё, — что нефелийцы и сильванорцы одного корня, но разошлись ветвями».

Сейчас, глядя, как легко он перенял их открытую манеру, будто всю жизнь провёл не в келье, а в лесах Лириэ'Арнес, — она почти верила в это.

Он влился в толпу, как вода в песок: похлопывал по плечам купцов, целовал руки дамам, чьи декольте поражали глубиной, сыпал анекдотами, от которых краснели даже закалённые моряки, а его мелодичный смех заставлял других смеяться, даже не зная причины.