Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Толпа затаила дыхание. Акробаты в серых плащах заметались среди развевающихся тканей и дымящихся жаровен, изображая души предков, затерянные в буране. Искроуст зашагал по сцене, широко и хищно, будто сам был одним из тех первобытных воинов.

— Боги гор — Карагнар, Отец Вершин и Снегов, и Ирагаст, Матерь Крови и Ярости, — спустились однажды в долины, ища воинов, достойных стать их щитом. И нашли они племя, чьи тела были крепче камня, а души — чище родниковых вод! «Пройдёте испытания — станете нашими мечами», — прогремел глас Карагнара, и горы содрогнулись. И лишь горстка выживших выползла из пекла! Их рёбра обнажились, как горные хребты, а в глазах тлел багровый отсвет божественной ярости!

Искроуст с силой ударил кулаком по ладони, вскинув голову.

— Но всякий дар имеет цену! Ирагаст научила их искусству ковки, где плавились и металлы, и сама плоть, — актёр в багровом взмахнул алым шарфом над головой рассказчика. — Кузнецы аэрн'тале вскрывали вены, окропляя клинки и доспехи своей кровью, и каждая капля, падая на раскалённый металл, выжигала руны — письмена богов!

Голос, удивительно сильный для столь юного парня, гремел, а на сцене актёр с грохотом бил молотом по щиту. Искроуст широко раскинул руки.

— И боги даровали им свою силу! Аэрн'тале стали крепче любого другого народа. Их кости не ломаются, даже если воин сорвётся с ледяного утёса! Мороз, что убивает любого человека за час, им — что летний ветерок! Их желудки переваривают сырое мясо, а кожа не чувствует укусов стужи. Спросите же: почему? — он обвёл взглядом толпу и вдруг выкрикнул, заставив ближайшего зеваку отшатнуться: — А потому что сама ярость богов течёт в их жилах! Ярость, что согревает изнутри и делает их плоть несокрушимой!

Он балансировал по самому краю подмостков, и продолжал уже мягче:

— Но за всё приходится платить. И ценой стала сама земля, что их породила. Боги поселили свой народ среди вершин, где ночи длятся годами, где воздух рвёт лёгкие, а солнце — редкий гость. Только там, на краю мира, в вечной битве с голодом и холодом, мог жить этот стальной народ. Потому что изнеженные долины убили бы их дух, как убивает воина безделье.

Искроуст прошёл к центру сцены, и актёры подались в стороны, освобождая место.

— Их первая великая битва грянула у подножия гор Карагнара. Из Бездны, что зияла меж горных корней, полезли твари с когтями из обсидиана, что ныне мир помнит как вальгармов. Три дня и три ночи аэрн'тале рубили их, пока снега не почернели от крови, а небо не затянуло пеплом, — актёры в масках тварей корчились на сцене, а воин с деревянным мечом разил их одного за другим. — Когда пал последний чудовищный вожак, боги явились во снах победителям: «Отныне вы — наши стражи, и покуда стоят горы — будет стоять и весь мир».

Он выпрямился, и его голос зазвучал с мрачной торжественностью:

— С тех пор аэрн'тале стали стражами горных проходов Империи Зельвальт'андор. В их кузницах днём и ночью ковали оружие, кровь в жилах кипела, а в глазах горела ярость давно усопших богов. Но даже их сила имела свою тёмную сторону…

Искроуст склонился к толпе, и голос его тут же сделался низким и гортанным. Звук вибрировал в груди, заставляя зрителей невольно пятиться. Актёры застыли, изображая парализованных страхом воинов.

— Когда клинки аэрн'тале вонзаются в плоть… в их жилах просыпается Голод. Чёрная пучина, что тянет разум в Бездну! И зовут они это Раккар-Тор — «Танец Безумия»! Глаза воина мутнеют, он уже не отличает врага от брата и не слышит приказов. Он слышит только стук сердец — и жаждет заставить их замолчать! Видит только плоть, что нужно разорвать! И тогда... он начинает петь. Сначала — едва слышный шёпот, но с каждым ударом меча, с каждым хрустом костей песнь становится громче, пока не превращается в жуткий гимн, что заглушает любые крики! И верят аэрн'тале: это голос самой Ирагаст. Матерь Крови и Ярости поёт в каждом из воинов свою песнь.

Актёр, игравший воина, внезапно взревел и бросился на своих товарищей. Деревянный меч с треском опустился на щит, другой актёр упал, сжимая грудь, будто пронзённый.

— Их доспехи трещат, не выдерживая мощи мускулов, а руны на оружии вспыхивают алым, ведь даже сталь не может сдержать ярости хозяина. Союзники бегут прочь, шепча молитвы богам… но боги молчат... — Искроуст выдержал ледяную паузу и закончил шёпотом, от которого у Аурики по спине пробежал холодок: — Ведь они… хотят этого.

Он резко вскинул голову, и его голос загремел снова, полный триумфа:

— И нет в этом мире силы, способной остановить воина в Раккар-Торе! Он не чувствует боли. Магическая блокада, сплетённая лучшими умами пруденитов, рассыплется под его клинком, как стекло! Сталь аэрн'тале, рождённая в горнах Карагнара и закалённая кровью Ирагаст, рубит саму суть чар. И когда цепенеют величайшие маги, а их заклинания обращаются в прах, воин уже не слышит ни криков, ни молитв — только голос крови, зовущий убивать.

Искроуст обвёл взглядом притихшую площадь; в наступившей тишине его голос прозвучал с неожиданной грустью.

— По сей день в клане Аэлиндорн, что ныне правит Стальными Вершинами, помнят эту историю. Сам нынешний вождь, грозный Райгар Аэлиндорн, ещё юношей отправился со старшим братом и отрядом охотников за скальной виверной, как того требовал обычай. Они нашли логово зверя, но наткнулись на целую стаю вальгармов! И в тот день Раккар-Тор проснулся в крови младшего наследника! Его глаза застлала красная пелена, и ранил он собственного брата, перестав различать, где чудовище, а где родная кровь. А когда безумие на миг отпустило его, и он увидел, что натворил...

Сказитель замолчал, и площадь затаила дыхание вместе с ним.

— Один, — прошептал он. — Совсем один, среди льдов и наступающих из тьмы вальгармов. И вместо того чтобы пасть на колени, он поднял свой меч и уничтожил всех тварей до единой, убив даже дракона. А когда вернулся он в крепость с головой виверны, народ склонил свои головы. Потому что брат его умер от ран, и Райгар остался единственным наследником, но он доказал, что он — сильнейший. И с тех самых пор ни один воин в Торвенгаре не смеет бросить ему вызов, ибо его власть выкована не только из стали, но и из самой страшной трагедии, какую только может пережить аэрн'тале.

Юноша шагнул к самому краю сцены, и его голос упал до свистящего шёпота, который, однако, был слышен каждому:

— Старейшины шепчут: «За силу платят кровью…», но молодые всё равно просятся в бой. Ведь кто устоит перед зовом, что поёт в их жилах…

Искроуст выпрямился во весь рост, вскинул руку к небу, и финальные слова прогремели над толпой:

— …Руби. Коли. Убей. Пока не останешься один.

Он резко опустил руку. Актёры за его спиной, изображавшие павших товарищей, так и остались лежать — неподвижные, среди разбросанных красных лоскутов. Тишина сгустилась до предела, и в ней отчётливо зазвучал треск факелов.

А потом площадь обрушила на него шквал рукоплесканий, и юноша склонился в изящном поклоне.

Аэрион медленно выдохнул. Обернувшись, чтобы привычно подколоть Аурику, он замер. Даже сквозь вуаль было видно, как приоткрылись её губы, а глаза, не мигая, всё ещё смотрели на сцену.

— Ну что, — прошептал он, наклонившись к самому её уху, — по-твоему, и это плохо?

Аурика вздрогнула. Прежде чем она успела гордо вскинуть подбородок и выдать что-то колкое, Аэрион с тихим смешком легонько нажал пальцем на её подбородок и приоткрытые губы послушно сомкнулись.

— Ты заслушалась, Солейн. Это не преступление, юнец и правда знает своё дело.

Аурелийка резко отстранилась, сверкнув на него своими золотыми глазами, но вместо гневной тирады лишь сжала губы.

— Не называй меня так, — прошипела она, пряча смущение за нахмуренными бровями.

А на сцене юноша всё ещё отвешивал поклоны под бурные, неутихающие хлопки, и его лицо озаряла улыбка. Дождавшись, когда овации стихнут, он взмахнул рукой, и актёры за сценой начали менять грозные горные декорации на свисающие ткани цвета изумруда и бирюзы, на ветви, сплетённые из прутьев и бумажных листьев. И в воздухе поплыл сладковатый дым ароматических палочек.

— Но не одним стальным клинком крепка Империя! — возвестил он, и его голос вновь заворожил толпу, легко переключая её внимание. — Послушайте же теперь о тех, чья сила — в гибкости ума и мощи самой природы! В те времена, когда мир дышал первозданной свежестью, — слова зазвучали мелодичнее, — а леса простирались изумрудными морями до края земли, в их чаще зародился народ, чья красота спорила с самими звёздами!

— О! Слышишь, как запел? Кажется, в этот раз сильванорцы прислали в столицу хорошие дары, — шепнул Аэрион с усмешкой. — Сегодня, похоже, будем слушать оду цветочкам.

Аурика, не оборачиваясь, ткнула его локтем в бок.

— Тихо ты! Дай послушать, — прошипела она.

На сцене, в лучах жёлтого света, появился актёр в струящихся одеждах, изображающий юношу с серебряными волосами и кожей, лишённой красок, — Лунелиса.

— Первый из сильванорцев был из числа владеющих красотой, что дарует избранным лишь луна, — провозгласил Искроуст, и его голос налился трепетом. — Лунелис был рождён под её серебряным оком, отмеченный ею с первого вздоха. Его шаги, лёгкие, как падение листа, не нарушали тишину, — лишь совы, мудрые стражи ночи, провожали его взглядами. И однажды нашёл он цветок об алых лепестках, что горели в темноте, источая аромат, смешавший сладость мёда и дым костра. Но Лунелис не сорвал его! Напротив — он преклонил колено и заговорил с ним.

— Ты — как искра среди вечной ночи... — шептал актёр, а тканевый цветок, подвешенный за ниточки, колыхался в ответ, будто внемля его словам.

— Шли месяцы, и каждую ночь Лунелис приходил к алому чуду, рассказывая о прекрасных певчих птицах, о ручьях, спорящих с камнями, о снах, где он летал над лесом и океаном. И однажды цветок… ответил.

В этот момент на сцене вспыхнул красный фонарь, выхватывая из темноты шёлковый бутон, а из-за кулис выбежала актриса с алыми волосами до самой земли. В руках её метались длинные лоскуты ткани, изображавшие танцующие языки огня.

— Ты подарил мне своё время, а я подарю тебе вечность! — воскликнула она. — Твоя доброта и чистая душа тронули моё сердце!

— И взяла она его руку, — продолжил Искроуст, — и земля под ногами Лунелиса ожила: корни расступились, открывая путь в сердце леса, где воздух дрожал от магии. Они шли сквозь рощи, где деревья склоняли ветви в поклоне, а реки замирали, и там расцвела их любовь — вспышка, опалившая небо зарёй. Когда Илл'Танар подарила своим детям жизнь, она вдохнула в их души Норэ'ленн'ас — Цветы Судьбы, что даруют магию: умение повелевать стихиями, беседовать с духами и врачевать раны росой!

На сцену выпорхнули танцовщицы в струящихся зелёных нарядах — юные актрисы, изображавшие первых дочерей сильванорского народа. Их босые ноги застучали по доскам в сложном ритме, а руки взлетали, переплетаясь, словно ветви деревьев. Искроуст повысил голос, и каждое его слово ложилось на этот танец:

— Их оружием были танец и стихии! Самые искусные из них — дети До'Ленн'Тар, правящий род, чьи алые волосы говорят: в их жилах кровь самой богини! — он указал на актрису-богиню, и та медленно провела рукой по своим алым прядям, рассыпая по сцене золотые искры.

Танец становился всё стремительнее: девушки кружились, и зелёная ткань их нарядов вздымалась вихрем, создавая иллюзию живого леса. Они выстраивались в цепь, размыкались и сходились вновь, будто парили над сценой.

— Даже сегодня, когда другие Ордена куют сталь, сильванорцы учат детей ловить ветер ладонями и слушать песни ручьёв, — голос Искроуста взлетел над площадью. — Их чертоги не строят — их выращивают, каждый корень помнит прикосновение богини, а каждый лист готов обернуться клинком в её защиту!

Танцовщицы замерли в финальной позе — круг, сплетённый из рук, словно венок из ветвей. А в центре стояла актриса-богиня, простирая руки к небу, и алые лоскуты ткани в её ладонях всё ещё трепетали, как живое пламя.

— Но знайте: Илл'Танар милостива к тем, кто чтит её дар, — голос Искроуста упал до шёпота, — но не щадит она и собственных детей, если те пойдут против её воли. И горе тому, кто осмелится вырвать чужой Цветок Судьбы…

На сцену, шатаясь, вышел актёр, что тянул руки к зрителям и пальцы его неестественно скрючивались. Под зловещий барабанный бой он рухнул на колени, а руки его медленно задирались вверх, замирая, будто становясь деревянными.

— Но куда большее горе настигнет того, кто посмеет вырвать… свой собственный цветок, — прошептал Искроуст.

На сцену, прижимая к груди свёрток, изображавший младенца, вышел мужчина с рыжими волосами. Рядом с ним, опираясь на его плечо, шла женщина с алыми, как у богини, прядями. Они смотрели друг на друга с такой нежностью, что толпа затаила дыхание.

Но вдруг из-за кулис вылетела чёрная тень — актёр в огромном плаще, что клубился дымом. Он скакал меж зрителей, заставляя их вскрикивать и отшатываться, и в один прыжок взвился на сцену.

Мужчина замер, прижимая ребёнка к груди. Тень кружила вокруг него, и мужчина всё ниже клонился к земле, а когда он поднял голову — тень вырвала свёрток из его рук и исчезла во тьме за кулисами. Аловолосая актриса рухнула на колени, простирая руки к небу в немой мольбе.

Тишина.

Мужчина закричал. Он бегал по сцене, простирая руки к богине, падал на колени перед ней, но актриса в алом не двигалась. Её лицо не выражало ни гнева, ни скорби — лишь непостижимое спокойствие. Он кричал, умоляя вернуть его доченьку. Но богиня молчала.

— И похитила тьма дитя, — голос Искроуста полнился искренней болью. — Молил отец вернуть ему дочь, он кричал до хрипа, раздирая ногтями грудь… И тогда, обезумев от горя, он сделал то, чего не смел ещё ни один сильванорец…

Актёр с рыжими волосами замер. Медленно, словно против собственной воли, он опустил взгляд на свою грудь, и зрители увидели, как из складок его туники показался бутон, сделанный из алой ткани: Цветок Судьбы, Норэ'ленн'ас.

— Мне незачем жить без моей дочери! Забери свой дар, богиня, — я отрекаюсь от него!

С этими словами актёр сжал бутон в кулаке. Лицо его исказилось мукой, и он с воплем вырвал Цветок Судьбы из своей груди. Алые лоскуты лепестков брызнули по сцене, словно капли крови. Он рухнул на колени, ожидая конца... но смерть не пришла.

Богиня, чьё лицо до этого было прекрасным и недосягаемым, опустилась на колени рядом с ним. Её плечи дрогнули, и она положила ладонь на его голову. Слёзы заструились по её щекам. Богиня плакала. Плакала вместе с ним.

Искроуст заговорил вновь:

— Говорят, в тот миг сама Илл'Танар склонилась перед горем смертного, потому что даже она не могла вернуть ему дочь. Даже богиня была бессильна перед этой утратой.

Он сделал паузу, и в тишине стало слышно, как всхлипывает какая-то женщина в толпе.

— Никто не знает, почему она не убила его. Ведь он кричал, чтобы она забрала и его — если его дитя мертво, но богиня лишь качала головой. Потому что, как говорят сильванорцы, высшее милосердие — это жизнь. А Илл'Танар милосердна. Всегда.

Искроуст выпрямился, и его голос набрал силу, но не утратил печали:

— И ходят слухи, что Эухарис До'Ленн'Тар, супруг нынешнего матриарха, жив и поныне, но тонкая душа сильванорца, что чувствует малейшие колебания в мире, не выдержала этой муки, и разум его померк. Вырвать свой Цветок Судьбы под силу лишь величайшим магам — и он был таким. Но даже великий маг не смог вынести того, что обрушилось на него.

По рядам пробежал тревожный шёпот. Кто-то осенял себя знамением, кто-то качал головой. Аурика и Аэрион не сводили взглядов со сцены.

— Но богиня не оставила дом До'Ленн'Тар! — голос сказителя вновь набрал силу. — Она даровала матриарху Алых Лепестков ещё одно дитя. Не девочку — о нет, — но мальчика. Принца Леса и Пламени, что шепчет Луне о любви! Единственного нынешнего наследника великого рода, чьи алые волосы сияют, как закат над Лириэ'Арнес!

Он вскинул руку, и актриса-богиня, всё ещё стоящая на коленях рядом с рыжеволосым актёром, подняла голову. Сквозь слёзы на её лице проступила улыбка, полная надежды. А в глубине сцены, в клубах золотистого дыма, на миг проступил силуэт юного танцора с алыми лентами в волосах. И богиня протянула к нему руку.

— Корни сильны, когда сплетены! — возгласил Искроуст, и танцовщицы за его спиной вновь вышли из-за кулис и взялись за руки. — И помните: меч ржавеет, стрелы ломаются, но ветер, вода и корни — вечны. И пока стоит Лириэ'Арнес, пока в его садах распускаются цветы, — в этом мире жива любовь. А где любовь — там и надежда. И душа, которую не сломить никакой стали!

Площадь взорвалась аплодисментами, но в этот раз в них слышался не только восторг, но и всхлипы зрителей. Искроуст тяжело дышал, но сиял. Он принимал восторги публики с широко раскрытыми руками.

Последние отблески представления угасли вместе с сумерками, оставив после себя лишь эхо оваций и щемящую грусть. Аэрион краем глаза заметил, как Аурика поспешно касалась уголков глаз.

— Ну что, удовлетворила твоё высокомерное сердце местная драматургия? — спросил он, пряча за усмешкой собственную заинтересованность.

— Не смейся… —Аурика отвела взгляд, но не сдержала робкой улыбки. — Даже посреди этой грязной толпы найдётся место красоте и настоящему искусству.

Аэрион звонко рассмеялся — так, что некоторые прохожие обернулись.

— Тогда предлагаю оценить ещё и искусство жизни, — он наклонился, будто делясь тайной. — Знаешь, здесь есть таверна, где поют не о богах и героях, а о… напитках покрепче.

Аурика замерла, словно ужаленная. Глаза, сиявшие ещё секунду назад, сузились до щёлочек:

— Ты… предлагаешь мне — наследнице Солейн! — спуститься в… помойку? — её шёпот напоминал шипение раскалённого железа, но в нём проскальзывала нотка смущения. — Ты знаешь, что подумают, если увидят нас вдвоём в таком месте? Это не просто неприлично, это… — она запнулась, не в силах вымолвить вслух то, о чём никогда не говорили в высшем обществе. Общение представителей разных рас на публике было одним делом, но такое фамильярное посещение таверны… могло обернуться для обоих катастрофой.

— Тише, сияющая моя, — он прижал палец к её губам сквозь вуаль, и ткань съёжилась под касанием. Дыхание Аурики на миг остановилось. В фиалковых глазах нефелийца, под тенью длинных тёмных ресниц, вспыхнули искры. — Выбирай же: давиться пылью дворцов или узнать город во всей его… подлинности?

Она отшатнулась, чувствуя, как к лицу приливает тепло. Игривость Аэриона всегда сбивала её с толку, нарушая все истины и правила, которым её учили с детства. Как он смел быть таким… таким близким, когда между ними лежала пропасть, разделявшая не только их статус, но и саму их природу? Аэрион уловил её смятение, и его голос смягчился, приняв сладковато-воркующий оттенок.

— В тавернах не только пьянство, — продолжил он, отводя руку. Улыбка вернулась — лучезарная и невинная. — Там… слухи. Легенды, которых нет в книгах. Всё, что придворные лгуны боятся рассказать нам — наследникам.

Он потянулся к ней, так, что его волосы коснулись её щеки.

— Ты ведь никогда не видела, как пьяные пытаются петь гимны Истинному, м? То ещё зрелище, — пропел он. — Наш добрый Многоликий — единственный, кому молятся, икая и расплёскивая эль. По-моему, именно так и звучит истинная вера.

Аурика замерла. В его словах таилась игривость, но в глубине взгляда тлело что-то мрачное. Она замечала это всегда: под его блаженной улыбкой темнела пустошь, и она затягивала всё, что осмеливалось заглянуть слишком глубоко. И эта двойственность одновременно пугала и притягивала.

— Один бокал, — выдохнула она, сдаваясь на милость собственному любопытству. — И если там хоть один пьяный деревенщина коснётся моего плаща…

— …я лично сверну ему шею, — закончил Аэрион, улыбаясь, и его голос прозвучал уж слишком мягко и беспечно для таких слов.

Глава 9. Маски, которые мы носим

«Золотой Лев» встретил их волной тепла, смеха и хрустального звона. Аурика замерла на пороге, ошеломлённая буйством красок: бархат цвета спелого граната, гобелены с вытканными львами, люстры, чьи подвески дрожали от каждого звука. Воздух гудел от хохота, взрывался аккордами цитр и потрескивал от хруста карамелизированной утиной кожи. Вино было повсюду. В бокалах, в кубках, в пролитых лужицах на столешницах из чёрного дерева.

Аэрион шагнул в этот хаос, будто вернулся домой. Капюшон слетел с его головы и ближайшие к дверям гости изумлённо обернулись.

Нефелиец? В таверне? Да ещё и с такими ушами — сплошь укрытыми пером?

— Глас?.. — выдохнул кто-то из дальнего угла, но осёкся, не уверенный. — Да ну... быть не может.

Аэрион не обернулся на шёпот. Перья на ушах вздрогнули, почуяв свободу, а голос, звонкий и бархатистый, уже вторил песне лютниста:

— Эй, друзья! Кто здесь пробовал вино из сильванорских виноградников?

Его подхватили мгновенно — компания сильванорских купцов в изумрудных плащах, что скучали у стойки. Они первыми оценили и жест, и настрой: уже через минуту он сидел среди них, стуча кубком по столу в такт балладе.

Аурика прижалась спиной к колонне, наблюдая за этой сценой. «Не зря прудениты пишут, — мелькнуло у неё, — что нефелийцы и сильванорцы одного корня, но разошлись ветвями». Сейчас, глядя, как легко он перенял их открытую манеру, будто всю жизнь провёл не в келье, а в лесах Лириэ'Арнес, — она почти верила в это.

Он влился в толпу, как вода в песок: похлопывал по плечам купцов, целовал руки дамам, чьи декольте поражали непозволительной глубиной, сыпал анекдотами, от которых краснели даже закалённые моряки. А его мелодичный смех заставлял других смеяться, даже не зная причины.

Аурика плотнее запахнула плащ и поправила вуаль. От колонны, где она стояла, было слышно, о чём шепчутся двое подвыпивших людей у соседнего стола:

— Нефелиец… Говорю тебе, нефелиец! Ты глянь на уши — пером крыты! Это ж Глас сам!

— Белены объелся что ли?! Глас? В таверне?

Аурика, не раздумывая, шагнула к ним.

— Ах, господа, не пугайте народ! — она всплеснула руками с самым простодушным видом. — Мы же просто актёры! Вы разве не видели представлений Искроуста? Он как раз сегодня на площади рассказывал об Орденах, а мы с коллегой... — она кивнула в сторону Аэриона, — как раз из его труппы, наследников играли. Примеряем образ, так сказать, ха-ха! Решили вот в таверну заглянуть, не снимая костюмов и грима — Искроуст говорит, так лучше в роль входишь!

Мужчины уставились на неё. Аурика пожала плечами и небрежно встряхнула край плаща:

— Взгляните на ткань. Подделка! Дорогая, но подделка. Я уж в этом толк знаю.

Полумрак скрадывал детали, и купцы, покосившись на плащ, закивали — кто, как не аурелийка, отличит подделку от настоящего шёлка? Один хохотнул и поднял кружку:

— А я и думаю — больно лихо пляшет для святого! За вас, господа актёры!

Аурика улыбнулась, и, пожелав господам хорошего вечера, отошла. Вернувшись на своё место у колонны, она прижалась спиной к камню, и улыбка сползла с лица.

«Ради глупых затей Аэриона я только что оправдывалась перед чернью, — пронеслось в голове, и она фыркнула так сердито, что стоявший рядом мужчина поперхнулся вином. — Мало того что пришлось изображать актрису, так ещё и выдумывать небылицы».

Вуаль скрывала её лицо, но под тканью губы уже складывались в тонкую линию.

«Это не он, — задумалась вдруг она, пока смотрела, как Аэрион запрокидывает голову в смехе. — Или это и есть он? Настоящий?»

Ни тени молитвенной скорби, ни намёка на «благочестие», которое он носил в стенах дворца, как вторую кожу.

«Нарочито громкий», — заметила девушка.

Никто бы не заподозрил в этом весельчаке наследника Ордена Светопения — святость с него спала и под ней оказался... кто?

— Неужели… это тебя радует? — пробормотала она, когда Аэрион вернулся к ней с двумя бокалами и позвал к столу. — Ты… и впрямь как паяц!

Аэрион подвинул ей стул и опустился рядом. Аурика внезапно ощутила знакомое покалывание в кончиках пальцев — то, что всегда предшествовало нехорошему. Его глаза смотрели на неё, ясные и смеющиеся, но где-то в глубине таилась тьма. Она видела это и раньше, но сегодня магия внутри неё пела громче, и песнь эта была тревожной.

— Ох, госпожа моя… — нефелиец протянул ей бокал. — Разве не видишь? Здесь я — не наследник, не избранный. Не Сосуд Божественного слова. Здесь я могу быть… никем, — он отхлебнул вина, и тень скользнула по его лицу, исказив на мгновение черты. — А ты? Три года уже вне милости сестрицы, а всё строишь из себя неприступную.

«Он это не со зла. Просто бьёт в ответ, — думала аурелийка. — Эри, ты ведь просто сбегаешь... От самого себя, от ноши, которую на тебя возложили. И я... я для тебя что? Сообщник? Зритель? Или... просто очередной способ забыться?»