Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Феарида снова улыбнулась, на этот раз широко и безудержно, и цветок в её ладонях мгновенно отозвался. Он распустился во всю свою немыслимую ширь, и облачко сияющей золотистой пыльцы поднялось в воздух, обвив её запястья браслетами из живого света.

Райгар Аэлиндорн вторгся в пространство сада грозовым облаком, внезапно нависшим над безмятежным полем. Его массивная фигура в латах, покрытых зазубринами битв, дышала неприкрытой угрозой. Он увидел, как его дочери — его кровь, его честь — беседуют с отпрыском сильванорского Ордена, и ярость вспыхнула пожаром. Грубость, что была вплавлена в саму его душу, уже рвалась наружу.

— Не смейте пачкать себя общением с этим слащавым, разукрашенным… — голос, низкий, как грохот обвала, начал нарастать, но споткнулся.

К ним приближалась женщина. Явление. Она шла, и чудилось, что сама весна ступает по земле, заставляя мир замирать в благоговейном ожидании. Алые волосы, подобные жидкому огню, обрамляли лицо с безупречными чертами. Роскошное платье струилось по телу водопадом из шёлка, подчёркивая осанку, которую не сломить годами. Она едва доставала сыну до груди, но в этой миниатюрности не было и тени хрупкости. Напротив, от неё исходило несокрушимое спокойствие, какое бывает лишь у вековых деревьев. Каждый, кому довелось узреть Кир'Лианну До'Ленн'Тар, Матриарха Ордена Алых Лепестков, клялся, что не видел никого прекраснее и безмятежнее. Сама природа, казалось, признала её своей и наделила собственной силой, но не той, что крушит, а той, что дарит жизнь.

Она остановилась рядом с сыном, мягко положив руку ему на спину, а её взгляд был прикован к главе Ордена Стальных Вершин.

— Боюсь, Райгар, тебе стоит пересмотреть свои слова, — её голос был тих. — Оскорбление, брошенное в адрес моего сына, я воспринимаю как объявление войны мне лично и всему Ордену. Продолжи — и последствия окажутся столь же суровы, сколь и неизбежны. Не забывай, перед кем позволяешь себе эти вульгарные вспышки. И помни, — её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользнул по бледным лицам дочерей Райгара, — твои наследницы впитывают не только твои уроки меча, но и твой яд. А гнев — самый едкий из всех.

Лицо мужчины вмиг налилось тёмной кровью, а челюсти свело так, что послышался скрежет. Но он был полководцем, а полководец умеет превращать бушующее пламя в направленный взрыв. Вместо крика его рука взметнулась в чётком жесте — жесте отзыва сторожевых псов.

— Ко мне. Немедленно.

Реакция девушек была выверена до миллиметра и отточена тысячами повторений. Всё лишнее — смущение, мимолётная печаль, намёк на собственную волю — было срезано. Плечи распрямились, подбородки приподнялись до предписанного угла, взгляды, ещё мгновение назад живые, стали остекленевшими. Они синхронно сомкнулись с отцом, заняв предписанные позиции: Таариса — чуть позади по левую руку, Феарида — по правую. В воздухе повисла тишина, которую нарушал лишь тяжёлый стук их удаляющихся шагов по плитам.

Кир'Лианна и Амарант обменялись целым диалогом, уложенным во взорах. Её говорил: «Достойно». Его — «Благодарю». Амарант, верный своему кредо, изящно склонил голову в сторону удаляющихся фигур, его голос прозвучал чётко:

— Для меня было редкой привилегией. До встречи на Турнире, Серебряная леди Торвенгара. Надеюсь, ваши клинки будут столь же ослепительны, сколь и ваше присутствие.

Шагая следом за отцом, Феарида позволила себе одно-единственное преступление. Опасаясь оказаться замеченной, она повернула голову, чтобы краем глаза поймать силуэт Амаранта, и почти неуловимо кивнула.

Отойдя на расстояние, где слова уже не могли долететь до посторонних ушей, Райгар резко развернулся к дочерям. Его жёсткий взгляд прошёлся по их стойке, осанке, положению рук, выискивая малейший сбой.

— Феарида, — он произнёс её имя не как имя дочери, а как позывной на плацу. — Установление контакта с представителем противостоящей силы — тактический просчёт. Демонстрирует уязвимость. Уязвимость фиксируется. Уязвимость используется. Ясно?

Голос Феариды был таким же плоским:

— Так точно. Инцидент исчерпан, повторение недопустимо.

Райгар молча изучал их, ощущая на себе жгучий след от взгляда Кир'Лианны.

— Суть не в беседе, — пробормотал он, смягчив командный тембр на пол-октавы. — Суть — в сохранении нейтралитета. Все неслужебные коммуникации — после завершения основной задачи. Принято?

— Так точно! — ответ сестёр слился в один.

— Отдыхать и готовить снаряжение, — отчеканил он, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Время: до заката. Цель: полная боеготовность. Мероприятие: практические занятия с оружием. Феарида, — он повернулся к старшей, — ответственность за состояние оружия младшего бойца на тебе.

— Ответственность принята!

Они прекрасно понимали: «отдых» в лексиконе отца означал «переведёте дух, пока будете начищать доспехи и клинки». Пыль дорог ещё не стряхнули с сапог, а солёная сырость моря будто въелась в кожу, но неумолимая логика их вождя уже выстроила их в колонну и повела на плац.

Шаги девушек отбивали ровный ритм по каменным плитам, а в голове у Феариды под этот марш звучали чужие ритмы: переливчатый смех, бархатный голос, назвавший её не бойцом, а «серебряной леди». Она сжала ладони в кулаки, и сквозь железную дисциплину пробилось тепло от стебля цветка, что теперь прятался в ножнах под рукавом её платья.

Глава 6. Глоток свободы

Вечерние тени уже обвивали стены гостевого дворца, выделенного сильванорцам, когда Амарант, томимый зевотой, шагал по лишённым привычной взору зелени коридорам. Каменные своды глухо отражали звук его шагов, и от этой монотонности юноша чуть не заскрипел зубами. Ноги сами свернули туда, где ещё пахло домом. У дверей материнских покоев стояли стражницы: жрицы в алых туниках до щиколоток. Амарант улыбнулся им с такой искренностью, что жрицы не сдержали ответных тёплых улыбок.

— Is'durinn ann'ar venn'al, Idrir-mi¹, — пропел он, на ходу касаясь пальцами сердца в привычном жесте приветствия.

Дверь открылась, выпустив волну тепла и аромата сушёной лаванды, перемешанной с вереском.

— Ма-атушка, можно? — в голосе Амаранта, что только что полнился скукой, прорезалась капризная нотка.

— Входи, милый, — последовал отклик из глубины комнаты.

Амарант переступил порог, и дверь сама собой затворилась. Он не стал церемониться — сбросил изящные туфли, оставив их у порога, и босой подошёл к большому бархатному креслу, где полулежала Кир'Лианна. Два юных слуги, стоявшие близ матриарха, замерли в почтительном поклоне.

— Достаточно, — тихо сказала сильванорка и юноши бесшумно растворились в воздухе.

Как только они остались одни, с Амаранта слетела вся напускная важность. Он буквально рухнул на мягкий ковёр у её ног, положив голову на подлокотник кресла и с облегчением вздохнул.

— Ну что, мой скиталец? — спросила Кир'Лианна, откладывая книгу. Её пальцы мягко вплелись в алые пряди сына, привычно распутывая сложную причёску. — Покажи-ка мне своё недовольное личико.

— Всё здесь такое... каменное, — заныл Амарант, поворачиваясь к ней и позволяя недовольному лицу явить себя во всей красе. — И пахнет не лесом и дождём, а пылью и нечистотами. А люди! Матушка, они все ходят такие надутые, будто проглотили... воздержусь, пожалуй, от продолжения. Даже птицы чирикают здесь исключительно по утверждённому церемониалу!

— Ужас, — согласилась матриарх, изображая серьёзность. — Настоящая пытка для моего вольного цветка. И, смею предположить, ты уже успел кого-нибудь возмутить своим босыми ногами и дурным воспитанием?

— Естественно, — он самодовольно ухмыльнулся, поджав ноги под себя. — Какой-то местный граф, увешанный золотом, смотрел на мои ступни так, будто я принёс проказу прямо в его бальный зал.

Кир'Лианна рассмеялась мелодичным смехом, служившим лекарством от любой тоски сына.

— А если присмотреться? — мягко уточнила она. — Душа города ведь не в башнях и лордах, а в местных жителях. Может, тебе прогуляться? Узнать, как здесь смеются?

— Правда? — Амарант замер и брови его взлетели к волосам. — Бабушка бы сказала, что носиться по улицам рядом с местной шпаной недостойно наследника.

— Милый, ты сильнее полка жриц, — пальцы матери легли ему на ладонь. — Но спрячь свои волосы и ушки. А бабушка… — она наклонилась вперёд, и заговорщицки шепнула, — слишком далеко, чтобы заметить, как ты прыгаешь по крышам. К тому же Зантарий уже прибыл. Может, и его сын тоже здесь? Хотя, зная Анаксагора, это вряд ли… Он предпочитает пыльные свитки живым… впрочем, чему угодно.

— Матушка, ты сокровище! — Амарант вскочил, обняв её так стремительно, что зазвенели украшения, а в воздухе на мгновение вспыхнули крошечные искорки — следы невольного выплеска магии.

Их смех слился в единую переливчатую мелодию.

— Лети, Амарант, — Кир'Лианна помахала ему вслед, тепло улыбаясь. — Только к рассвету возвращайся. Целым! И чтобы ни единой царапинки!

Полумесяц висел над тренировочным полем, заливая серебристым сиянием две фигуры, чьи тени плясали на утоптанной земле. Феарида двигалась как поток воды. Её клинок описывал в воздухе широкие дуги, а каждый удар был отточенным и идеальным в исполнении. Таариса же билась с яростью лесного зверя: её меч вгрызался в деревянные манекены, оставляя зарубки, а шаги отзывались глухим топотом. Кожаные наручи, прошитые семейной символикой — перекрещенными мечами, — тускло поблёскивали от пота. Ветер шевелил волосы, срывая с губ сестёр короткие вздохи усталости, а тренировочные туники, чёрные, вытканные у ворота белоснежными нитями, прилипали к спинам, но ни одна девушка не замедляла темп. По приказу отца они должны были отточить пятьдесят ударов без единой ошибки, и счёт уже приближался к роковой отметке.

Амарант, притаившийся в зарослях чертополоха, едва сдерживал улыбку. Его волосы, наспех окрашенные в тусклый, землистый цвет, были туго стянуты в косу — практично, совсем не по-сильванорски. Острые уши ловили музыку: ритм дыхания, скрип кожаных рукоятей, едва уловимый свист рассекаемого воздуха. Он сам редко брался за меч, но бабушка научила его понимать геометрию боя. Каждое движение либо направляло поток силы, либо создавало в нём опасный вихрь. И сейчас он видел, как на сорок восьмом ударе дыхание Таарисы сбилось — её клинок отклонился, нарушив безупречную дугу.

«Плечо недотянула, импульс ушёл в локоть», — пронеслось у него в голове.

Сильванорец глубже вжался в тень, когда девушка резко обернулась, будто нутром почувствовав наблюдение. А Феарида в это мгновение завершала цикл, и меч, описав образцовый полукруг, замер.

Амарант приник к земле, впиваясь пальцами в холодный грунт и невольно присвистнул про себя. Так чисто выполняли цикл даже не все наставники его дома.

— Юные госпожи, — донёсся из-за кустов игривый шёпот.

Реакция была мгновенной. Клинки взметнулись в сторону звука, остриё к острию, образуя смертоносный угол в точке предполагаемой угрозы. Из темноты возник Амарант — руки подняты в шутливой капитуляции, а улыбка светится ничем не прикрытым озорством. Его «замаскированные» волосы лишь оттеняли теплоту кожи, а за спиной угадывался небольшой свёрток, перехваченный алыми, как его истинная шевелюра, лентами.

— Тише-тише, грозные воительницы… Я безоружен и настроен исключительно дружелюбно, — прошептал он.

Таариса не опустила меча. Её взгляд, холодный и оценивающий, прошёлся по нему, будто выискивая угрозы: поза — расслабленная, открытая; одежда — слишком простая для наследника, тёмная, и небольшая дорожная сумка на плече; глаза — смеющиеся, что само по себе было подозрительно.

— Как ты прошёл периметр? — её голос прозвучал ровно.

Амарант приложил палец к губам в театральном жесте.

— Я обладаю не только чарующей красотой, но и незаурядным умом, грозная госпожа.

Он подмигнул, а Таариса, закатив глаза, прошипела сквозь зубы:

— Бестолковый наглый щёголь…

— Не желаете сменить локацию на более живописную? Насладиться столицей, когда она сбрасывает дневные доспехи?

Сёстры переглянулись. В их взглядах читалась внутренняя борьба, где долг, вбитый как аксиома, столкнулся с нарушителем порядка в лице сильванорца.

Феарида сделала полшага вперёд.

— Господин До'Ленн'Тар, нам отдан приказ оставаться в пределах отведённого сектора, — сказала она твёрдо, но с лёгкой тревогой в голосе.

— Ах, он не узнает! — парировал Амарант, отмахиваясь, как от пустяка. Он ловко выхватил из сумки два свёртка. Ткань, чёрная, поглощающая свет, тяжело повисла в его руках. — Ну же! Когда ещё увидите, как город Детей Пурпура выдыхает после дня?

Сёстры снова переглянулись. В глазах Таарисы бушевала яростная внутренняя полемика, но в самой глубине тлел тот же уголь, что заставлял её украдкой изучать карты незнакомых земель вместе с сестрой. Во взгляде Феариды мелькнул азарт и тут же исчез под привычной маской старшей сестры. Амарант, будто считывая этот немой диалог, встряхнул плащами.

— И я подготовил небольшой сюрприз! — он протянул им одеяния, и алые ленты на его собственном свёртке дёрнулись, как если б что-то живое пошевелилось внутри.

Тишина. Только назойливый стрёкот цикад, звучавший как обратный отсчёт для двух аэрн'тале.

— Если отец узнает… — начала Феарида, и в её голосе дрогнула недетская боязнь того леденящего молчания, которое было хуже любого гнева.

— Узнает — скажете, что я применил запретную магию обольщения и силой уволок вас за собой, — беззаботно рассмеялся Амарант, уже накидывая капюшон и с лёгкостью акробата взбираясь на узкий парапет.

Таариса хмыкнула, признав собственное поражение, и натянула плащ.

— Ладно, сильванорец. Но если нас заметят, — её голос стал низким и обещающим, — я состригу твои драгоценные алые локоны и сплету из них аркан для поимки горных скакунов.

И они растворились в ночи. Феарида шла по-прежнему чётко, отмеряя шаг, но по мере отдаления от лагеря её плечи разворачивались чуть шире, будто невидимый корсет долга трещал по швам. Таариса двигалась своей привычной, немного раскачивающейся походкой охотницы, но внимание её не ослабевало, переключившись с охраны периметра на разведку незнакомой территории. А впереди, у портовых огней, уже лился маслянистый свет фонарей, и воздух был пропитан запахами океана, специй и дешёвого табака.

Таверна обрушилась на них оглушительной симфонией бытия: рёв матросской песни, лязг кружек о дубовые столешницы, дух солёной рыбы, пота и перебродившего мёда. Амарант влился в этот хаос, словно его недостающий элемент. Он ловко увернулся от пьяного моряка, похлопал по плечу подносчика, и воздух вокруг будто пришёл в движение. Пламя свечей дрогнуло без сквозняка, где-то под потолком сами собой зазвенели подвешенные ложки, а усталый трактирный кот лениво поднял голову, провожая сильванорца внимательным взглядом.

Феарида шла следом, прижимаясь к стене так плотно, будто пыталась стать частью обшивки. Капюшон она поправляла почти машинально, но пряди волос цвета луны всё равно выбивались наружу, привлекая любопытные взгляды. Глаза девушки метались по толпе, а каждый всплеск чужого хохота заставлял её едва заметно вздрагивать. И всё же спина её оставалась идеально прямой, а подбородок гордо поднятым.

Таариса же, напротив, шагала с абсолютной уверенностью. Плащ развевался на её тренированных плечах, открывая мускулистые руки в боевых наручах. Острый взгляд, унаследованный от отца, сканировал помещение, отмечая запасные выходы, состав компаний и потенциально опасных забияк. В её позе читалась готовность в любой миг превратить этот кабак в поле боя.

— Ну вот и наш причал! — провозгласил Амарант, обернувшись к ним с такой ослепительной улыбкой, что даже дымные свечи у барной стойки вспыхнули чуть ярче. Взяв обеих девушек под руки, он ловко провёл их к углу, где тени сплетались в самое тёмное и уединённое пятно. Стол, исцарапанный ножами, пропитанный запахом пивных дрожжей и полынной настойки, показался им единственным островком относительного спокойствия.

— Идеальное место, чтобы сгинуть в первой же потасовке, — проворчала Таариса, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и барную стойку.

Феарида молча сглотнула комок в горле, пытаясь втянуть голову в плечи, как испуганная черепаха.

— Если отец… — начала она, и голос её сорвался.

— Если он явится, я сыграю ему колыбельную, после которой он немедля посвятит остаток дней изучению искусств, — промурлыкал Амарант, с лёгкостью сбрасывая со спины свой свёрток. Алые ленты развязались, и в полумраке блеснула лютня. Инкрустация из червлёного серебра вилась по её грифу, словно ветви волшебного дерева, а струны мерцали, как сама луна.

— Безумец, — выдохнула Таариса, но впервые за вечер в уголках её строгих губ мелькнула улыбка. — Все сильванорцы такие… безрассудные?

— О нет! — Амарант провёл пальцами по струнам, и лютня издала первые звонкие ноты. — Только избранные. И, как вы, несомненно, уже догадались, — он подмигнул, — ваш покорный слуга возглавляет этот славный список.

Хозяин, мужчина с фигурой бочонка и бородой, в которой застряли крошки, возможно, ещё прошлогоднего хлеба, грохнул пустой кружкой о стойку.

— Эй, красавчик! Да-да, ты, сильванорец с косой длинной! — просипел он, размахивая тряпкой. — Уселся тут с лютней, как павлин на насесте! Так давай, тронь струны-то, а? Не для красоты, чай, таскаешь!

Амарант замер, притворно округлив глаза. Его взгляд метнулся к сёстрам — Феарида вжалась в спинку стула, бледнея, а Таариса скрестила руки на груди, в глазах ясно читалось: «Сиди и не рыпайся». Но юноша только показал им язык, грациозно вскочив на ноги.

— О, прозорливый владыка этого гостеприимного крова! — он воздел руки к закопчённым балкам, ловко перепрыгнув через опрокинутый прямо перед ним табурет. — Разве может былинка отказать дубу, что приглашает её разделить свою тень?

Сильванорец взлетел на низкие подмостки, перекинул ногу через стул, будто садясь на резвого скакуна. Лютня легла на колени, струны заворчали под пальцами, но Амарант лишь хихикнул, подкручивая колки с видом знатока.

— Внемлите, почтеннейшие гости этого славного заведения! — провозгласил он, ударив по струнам так, что зазвенели бокалы на дальних столах. — Сия баллада поведает вам историю, от которой слёзы градом покатятся даже по щекам суровых аэрн'тале!

Скептический смех прокатился волной, но первые же ноты, тихие и печальные, заставили таверну затихнуть. Голос Амаранта, обычно полный озорства, теперь звучал глубоко и проникновенно.

В кущах древних, где шепчутнезримо листва и трава,Где в созвучьи с природойрождались живые слова,Родилась лучезарная дева — огнячистота,Словно капля росы, чья невинна иясна черта.Ликом — лунный цветок, что расцвёлна заре,А глаза как янтарь, утонувший вбагряном огне.Улыбалась она — и склоняласьлиства, замирая,И в танце кружилась, её красотупрославляя.Стала истинным даром для всейСильвано́рской земли,И в Лириэ'А́рнес надежды странырасцвели.Славил каждый её — от низин довеликих плато,Ведь прекрасней принцессы не виделвовеки никто.Но внезапно на мир опустиласьтяжёлая тень,Погасила светило и в сумракповергла их день.Растворилась она, точно утреннийхрупкий туман,Будто образ её был лишь грёза ивечный обман.Матриарх-королева не знала отнынепокоя,Её душу пронзило железо судьбыледяное.Словно раненый зверь, она рыщет вночи под луною,Истекая не кровью — а горькойслезы пеленою.Отец, чей рассудок — осколкиразбитых зеркал,В безмолвии Бездны лишь шёпоттеней отыскал.Он к небу воззвал, проклинаябожественный дар,И в груди его вспыхнул безумный истрашный пожар.Сорвал он Цветок, что в саду егосердца алел,Рассудок в костре святотатствадотла обгорел.Нет больше огня, только крик, чтолетит до светил, —Он в горе своём этот мир навсегдаразлюбил.Склонился народ Илл'Танар подбременем горькой судьбы,Затихли напевы и звуки священноймольбы.И стала принцесса звездой, чтоведёт сквозь туман,Печалью скрепив весь огнёмпоцелованный клан.Она — вечный свет, что в душе ихбессмертно горит,О ней каждый корень и лист вековойговорит.Их общая боль — словно древо сединой судьбой,Чьи корни навеки сплелись подсвященной землёй.

Пальцы Амаранта порхали по струнам, и таверна зачарованно замерла — даже дым от очага стелился в такт, змейками обвивая балки.

Феарида почти сразу поняла о ком он поёт, и от этой догадки внутри всё оборвалось. Серебристые ресницы дрогнули, но взгляд не соскальзывал с лица сильванорца. Он пел о своей боли. И пел здесь: в грязной таверне, перед чужаками. Перед ней и Таарисой. Теми, кого должен был считать врагами.

Таариса сидела, выпрямившись, как истукан и отбивала каблуком ритм. Ритуальные марши аэрн'тале не учили этому — там били в барабаны, чтобы пробудить ярость, а не чтобы сердце замирало от грусти. Её пальцы сжали край плаща, пытаясь вернуть контроль, но губы предательски подрагивали.

«Проклятый сильванорец…» — мысленно ворчала она.

Амарант, закончив балладу, уже соскользнул со стула, когда дрожь длинных ушей пронзила его, как стрела. Он метнулся вбок, прижимая к себе лютню, и массивные дубовые двери таверны тот час вылетели из косяков с громоподобным шумом. Взрыв щепы, скрежет железа и треск ломающейся древесины оглушили зал. В облаке пыли, осколков и уличного смрада в проёме на миг застыло огромное тело, прежде чем его с силой, достойной требушета, швырнули внутрь. Оно пронеслось по воздуху, снося центральный стол, и исчезло в грохоте разлетающихся досок, звоне металла и стуке игральных костей.

— Ну, извиняй, дорогой! Доконал! — раздался с порога насмешливый женский голос.

На месте уничтоженных дверей стояла женщина. Статная и подтянутая, в ней чувствовалась сила, что бывает только у тех, кто годами карабкается по вантам и выживает в портовых драках. Практичная дорожная одежда облегала фигуру, открывая рельеф мышц на предплечьях — не грубых, но опасных, как у хорошего фехтовальщика. Длинные чёрные волосы были собраны в простой хвост. Нога, только что совершившая нехилый пинок, всё ещё была выставлена вперёд — мощный, хлёсткий удар, от которого здоровенный мужик влетел внутрь, как тряпичная кукла. На губах женщины играла дерзкая ухмылка, полная дикого удовлетворения.

— Да как ты вообще меня швырнула, фурия?! — прорычал мужчина, с трудом поднимаясь из-под обломков разломанного стола. Он был огромен, его дорогой плащ висел лохмотьями, а в единственном глазу плясало настоящее бешенство. — Ты меня чуть на тот свет не отправила!

Амарант, прижимая лютню к груди, как ребёнка, застыл у стены и все краски сбежали с его лица. Он нервно хихикнул, наблюдая, как незнакомка с проворностью кошки взобралась на барную стойку, схватила полный кувшин и со всей дури запустила им в соперника. Посудина разлетелась у того над головой, окатив липкой медовухой. Только тогда Амарант заметил среди пыли и синяков на запястье мужчины знак, что пульсировал багрянцем.

Феарида вскочила, вцепившись в край стола.

— Прекратите! — рявкнула она так, что самой стало страшно, но крик потонул в новом взрыве хохота и звона.

— Ставлю на девку! Десять аргентусов! — орал пьяный кучер, швыряя монеты на стойку, где уже росла дрожащая пирамида из серебра и меди.

Таариса, слившаяся с тенью, прошипела так, что слышно было только Феариде:

— Полные кретины... Сейчас ещё Пурпурная гвардия набежит… — она чуть повела плечом, разминая мышцы, и покосилась на сестру. — Ты только кивни — и я их обоих в бараний рог скручу.

Её слова утонули в новом рёве. Одноглазый гигант, вытирая медовуху с лица, ораторски воздел кулак:

— Ты стервозная, истеричная, падшая сука!

Его противница, не отступая, ответила с той же яростью:

— А ты, продавший даже остатки своей чести, скорее ободранный кошак, чем Пёс!

И тут, будто молния, Феариду поразило узнавание. Она вгляделась в могучую фигуру мужчины, в его повязку на глазу, под которой пролегал старый шрам, и увидела длинные чёрные когти на его пальцах. Девушка резко схватила сестру за руку, когда та уже готова была сорваться с места, и младшая тут же осела обратно.

— Этот полукровка… быть не может, — выдохнула Феарида. — Таариса, не вздумай.

— Да ты… Не смей так говорить со мной, проклятая ты баба! — заорал мужчина в лицо сопернице.

Амарант поморщился. У них, в Лириэ'Арнес, за такое можно было схлопотать вызов на поединок или и вовсе отправиться в Рощу Тишины на перевоспитание.

Хлоп!

Голова мужчины дёрнулась от пощёчины с такой силой, что его потрёпанная треуголка слетела и, описав дугу, шлёпнулась прямо к ногам Феариды. Та бездумно подняла её дрожащими руками. А женщина, раскрасневшаяся за мгновение, схватила его за грудки:

— Баба?! — её крик взметнулся под потолок. — Я тебе, падаль, сейчас покажу бабу!

Полукровка, пошатываясь, вытер кровь с рассечённой губы рукавом. На миг в его единственном глазу полыхнул голодный восторг, но уже в следующую секунду он расхохотался с варварским удовольствием.