Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

— А я, знаешь ли, начал думать, что ты с концами растворилась в тумане, — уголок его рта дёрнулся в чём-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы не было таким острым. — Или нашла себе новую… нору. Рад, что ошибся.

Эва вцепилась в рукоять кинжала так, что костяшки побелели. Не страх. Никогда не страх перед ним. Что-то более едкое и личное, поднималось комом в горле. Обида. Старая, закостеневшая, как морская соль на камне.

— Я задала вопрос, — выдохнула она, заставляя голос звучать твёрже. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Он проигнорировал её, повернув голову к информатору. Тот, бледный как мел, забормотал, хватая воздух ртом:

— Я… я всё сделал, как договаривались… вы заплатили…

Пёс сухо рассмеялся.

— Мы здесь по одной причине, моя леди, — он сделал шаг, и пространство между ними снова сократилось. — Ты же знаешь… я всегда там, где пахнет возможностью. Золото — лишь приятный бонус, — он наклонился, его губы почти коснулись её уха, а горячий шёпот обжёг кожу: — Что, испугалась?

Её тело дрогнуло от клокотавшей внутри ярости. От того, что он всё ещё мог её так задевать. Она отпрянула, спина наткнулась на шершавую стену. Бежать некуда.

— Слишком много мнишь о себе, — прошипела она, и голос, к её ужасу, дал предательскую трещину.

Он услышал. Конечно, услышал. Его зрачок сузился, поймав эту дрожь. Насмешка же на его губах потухла.

— Эв, — произнёс он, и в его хрипотце вдруг проступили до боли знакомые ноты. Те, что звучали в тишине каюты много лет назад, когда мир сводился к ним двоим и горизонту. — Не делай таких испуганных глаз. Я не причиню тебе вреда, — он медленно провёл подушечкой пальца по краю стола. — Мы же… старые друзья. Просто у нас есть невыясненные счёты. И я пришёл помочь тебе.

— Заткнись. Мы кто угодно, но не друзья, — огрызнулась она.

Пёс рассмеялся — низко, грудью, — но в этом смехе не было прежней жестокости.

— И тебе не привыкать причинять мне боль, — прошипела Эва, глотая ком в горле. — Ты ранил меня. Выбросил нас с Торгаром на Мёртвом острове, как отбросов, и уплыл, даже не обернувшись.

Он замер. Вся его игривая, но угрожающая поза за мгновение сменилась прямой спиной и почти обычной человеческой усталостью.

— Ошибка, — сказал он сухо. — Глупая, юношеская, кровавая ошибка.

Когтистая рука поднялась, осторожно, но так и не коснулась щеки.

— Я не люблю долги. А тот остров — самый скверный из них. Я сделал тебе больно, — на его лице проступила досада. — И это мешает мне дышать. Я сожалею. Каждый день, Эв. Каждый раз, когда вижу на горизонте очертания того проклятого острова.

Эвендель ударила по его руке, отбрасывая её прочь. Не от страха — оттого, что его слова больнее любого лезвия впились в старую рану. Он поймал её запястье, чтобы удержать, и его пальцы, покрытые шрамами и кольцами, оказались, как и всегда, тёплыми.

— Отпусти! — её крик сорвался, хриплый и сломанный.

— Я здесь, чтобы помочь, — повторил он настойчивее, но всё же отпустил её и резко развернулся к информатору, всей своей массой обрушившись на дрожащего человека. Тот вжался в стену, ловя ртом воздух, но Пёс не дал ему отползти — упёрся ладонью в стену рядом с его головой и наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись.

— Давай информацию... — прошептал он, и от этого вкрадчивого голоса у информатора подкосились ноги. — Если хоть одна цифра, одна мельчайшая деталь окажется ложью...

В воцарившейся тишине слышно было только, как стучат зубы посланника. Пёс недолго помолчал, и его единственный глаз, не мигая, смотрел на жертву с холодным вниманием. Он улыбнулся краешком рта, обнажив золотой клык, и закончил тем же обволакивающим шёпотом, в котором слышалось скорее обещание, чем угроза:

— ...я разорву твоё брюхо и буду по очереди показывать тебе, из чего ты состоишь, пока не сдохнешь. А то, что останется, отправлю твоему главному. Идёт?

Информатор всхлипнул, зажав рот ладонью, и по его щеке скатилась слеза, а Пёс не шелохнулся, нависая над ним.

Эва смотрела на эту сцену, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она знала, что такое — ждать удара от того, кто сильнее. И пусть перед ней был всего лишь трусливый посыльный, а не она сама десятилетней давности, смотреть на это оказалось невыносимо.

— Вальдеон, — сказала она тихо.

Пёс не обернулся, но его спина напряглась.

— Вальдеон, — повторила Эва твёрже. — Хватит. Отойди от него. Он и так всё понял.

Посланник, не веря своему спасению, бросился к столу, выхватывая свитки и карты трясущимися руками.

— Вот... вот... всё здесь, — забормотал он, выкладывая пергаменты.

Эва шагнула к столу, не глядя на Вальдеона.

— Мой корабль быстрее, — бросила она, хватая свитки. — Ты опоздаешь.

Пёс покачал головой, и на его лице появилось будто бы невинное выражение.

— Ты так ничего и не поняла... Я не хочу обогнать тебя. Я ведь сам пришёл сюда. К тебе, — он шагнул ближе. — И я предлагаю союз, Эв. На этот раз по-честному. Делим добычу — и я прикрою твою спину. Клянусь… — он запнулся, выбирая слова, — …клянусь тем, что между нами когда-то было.

Он протянул руку: ладонь раскрыта вверх, безоружная. Эва замерла. Вся её обида, весь лёд недоверия кричали внутри «НЕТ!», но где-то под ним, в самой глубине, что-то дрогнуло. Это был жест. Вероятно, самый честный, на который он был способен.

— Катись в Бездну, — выдохнула она, отшатнувшись от его ладони. — Я лучше утоплю «Лиса» собственными руками… чем ещё раз поверю тебе. И свои подачки ты можешь засунуть в свою вшивую задницу.

Дверь захлопнулась, отрезая Эву от комнаты, но её ярость ещё висела в воздухе. Вальдеон не шевелился. Он закрыл глаз и глубоко втянул воздух, пытаясь поймать за хвост шлейф её духов.

— Ну и ну! — пробормотал он, и вдруг рассмеялся. — Разве не чудо?

Он резко повернулся к оставшемуся в комнате человечку, который стоял, прижавшись к стене, явно надеясь раствориться в воздухе. Посланник открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вальдеон приложил палец к губам.

— Тихо, — сказал пират. — Дай послушать.

Он замер, склонив голову набок.

— Слышишь? — спросил Вальдеон шёпотом. — Это кровь в моих жилах поёт. Каждый раз, когда она уходит, поёт громче. Знаешь почему?

Информатор медленно покачал головой, смотря на Пса с широко распахнутыми глазами, полными ужаса. Губы посланника зашевелились, но не издали ни звука: он то ли молился, то ли просто разучился говорить.

— Потому что знает: она вернётся. Или я сам приду к ней. Разницы нет.

Серьёзность в глазу пирата мгновенно сменилась улыбкой.

— Ну какая женщина, а? Железная, Бездна её дери, с изюминкой! — он швырнул на стол увесистый мешочек, звон золота прокатился по комнате, заставив посланника вздрогнуть. — Десять лет, понимаешь? Десять лет кручусь у неё перед носом, как голодный пёс у мясной лавки! А она — фьють! — он щёлкнул пальцами, изобразив улетающую птицу. — Иной бы уже прирезал, верно? Или силой привязал к кровати. Но нет же! Мне подавай, чтобы сама поверила. Сама выбрала. Глупо, да?

Информатор попытался что-то пробормотать, но Вальдеон уже кружил в центре комнаты, размашисто жестикулируя, и крутя в пальцах золотую монету так, что она отбрасывала жёлтых зайчиков на стены.

— Представь: несёшь ей всё на блюде! Себя самого, распотрошённого, с душой нараспашку! А она что? Плюнет в душу, да ещё и ножом по сердцу проведёт, чтоб наверняка! — он прижал ладонь к груди, изображая смертельную рану. — А я-то, дурак, думал: подарю ей пару завоёванных архипелагов, «Коготь» свой… Может, смягчится? Ха! Умная женщина — она как идеально сбалансированный клинок мастера. Красиво? Ещё как! Но возьмись не с той стороны — пальцы отрубит! А моя Эвендель… — он тяжело вздохнул, — …моя Эва — это буря, заключённая в кожу и кости. Не направить. Только… надеяться, что она тебя не сметёт, когда будет проноситься мимо.

Он умолк на мгновение, и веселье в его глазах поутихло. Взгляд стал тяжёлым, и он смотрел на свои когтистые пальцы, медленно сжимая их в кулак.

— Эх, дружище, — голос его сделался вдруг тихим и почти безжизненным. — Запомни: никогда не влюбляйся в тех, кто умнее тебя. Сожрут. Зато... если выживешь — станешь настоящим королём. Или трупом. Оба варианта по-своему хороши. А я вот... пока ни там, ни там. Застрял.

Посланник закивал как марионетка, а Пёс резко встряхнул головой, и прежняя широкая улыбка вернулась на лицо.

— Ну ты это… не держи зла! Это я так, шутки ради всё, — он махнул рукой и направился к двери, напевая под нос похабный куплет про капитана и русалку, но на пороге обернулся, отдав небрежный салют двумя пальцами. — Счастливо оставаться! И не трать всё золото в одной таверне!

Глава 3. По следу

Вальдеон сидел в капитанской каюте «Когтя Вальгарма», перебирая карты. Свеча коптила, отбрасывая на стены словно бы шевелящиеся сгустки самой тьмы.

Одиночество — удел трусов. Старая пиратская мудрость, заезженная до дыр. Вальдеон всегда говорил, что она врёт. Одиночество — удел тех, кто сжёг слишком много мостов, и тех, за чьей спиной не осталось ни души. Когда-то их с Эвой фрегат, лёгкий и яростный, резал волны, оставляя за кормой пену и панику. Тогда добыча лилась рекой, а будущее казалось бесконечным, как горизонт. Теперь же… Теперь она смотрела на него так, будто он был язвой на теле моря.

— Чтоб тебя ночной шип побрал… — проворчал он, швырнув карту на стол.

Правда была проста: с ней — золотые горы и шанс против всего мира; без неё — верная смерть от Орденов. Её «Лис» мог остаться незамеченным где угодно, а вот «Коготь» неизменно привлечёт внимание. Слишком многие в Империи знали как он выглядит. И его не спутать ни с чем.

Остров Разбойников был его землёй и здесь Вальдеон мог найти любого — даже того, кто не хотел быть найденным. Он уже шёл по её следу: после стольких лет нашёл её там, в лавке, и теперь ни за что не отпустит. Просто так от Безумного Пса не уходят.

Прошло три дня. Эвендель стояла на корме «Серебряного Лиса», вглядываясь в линию, где небо цеплялось за воду.

— Шлюпка по правому борту! — крикнул вахтенный.

Капитан обернулась — и внутри всё обвалилось.

Вальдеон. Один.

Он грёб к её кораблю один, рассекая воду вёслами. Без оружия. В расстёгнутом чёрном плаще, так что на солнце играли не только золотые кольца в его ушах, но и переливы чёрных татуировок на груди.

— Свистать всех наверх! К оружию! — её команда вырвалась на полсекунды раньше, чем Пёс с немыслимой силой вскинулся на канат и перемахнул через фальшборт, приземлившись на палубу неестественно тихо для его габаритов.

Команда обступила его мгновенно, сросшись частоколом из стали и ярости. Десяток клинков блеснули, упираясь ему в грудь, в бока и спину. Боцман Гарт — полукровка от аэрн'тале и человека, здоровенный мужик под два метра, со светло-русой гривой, стянутой на затылке, и густой бородой, стоял ближе всех. В его левом, чуть заострённом ухе тускло мерцала перламутровая серьга — знак безоговорочного доверия капитана.

Вальдеон скользнул по ней взглядом и усмехнулся. Донатрикс. Конечно.

Глубокие шрамы на лице боцмана, полученные годы назад в схватке с Псом, делали его особенно устрашающим, а небольшие тёмные глаза смотрели тяжело и прямо:

— Шагнёшь — выпотрошу как сельдь, тварюга.

Вальдеон медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони, но ухмылка уже ползла по его лицу.

— Эй, Эв, — крикнул он, будто лезвий у его горла и не было, — неужто так встречают лучшего друга юности? Гартольд, старина… смотрю, мои автографы тебе к лицу. Как держатся?

Эва шагнула вперёд. Её собственный кинжал оставался в ножнах, но каждый мускул был готов к броску. Солёный ветер рвал слова, но она выдохнула их чётко:

— Ты здесь, чтобы умереть?

— М-м-м… Нет, — он растянул звук, смакуя момент. — Напротив. Я здесь, чтобы предложить тебе свою жизнь. Опять, — он медленно опустил руки. Сталь оружий дрогнула, впившись глубже. — Мой «Коготь» — крепость. Выдержит любой шторм, утащит любую добычу, а твой «Лис» обгонит саму мысль о погоне. Вместе мы возьмём всё, что прячут орденские. И даже то, о чём они боятся подумать.

— Вместе, как же… — она фыркнула, звук вышел сухим и злым. — Ты вонзишь мне нож между лопаток при первой же осечке.

Пёс рассмеялся настоящим громовым смехом, от которого дрогнули даже самые суровые лица вокруг.

— Тогда почему, спрашивается, я приплыл без оружия? — он широко распахнул плащ, обнажив торс, испещрённый узорами и шрамами. Ни пряжки для сабли, ни кобуры. — Давай как в старые добрые, а? Ты — изящный ум. Я — сокрушительный кулак. Ордена даже не поймут, кто их ограбил. У них просто… всё исчезнет!

Эва смерила его взглядом. Команда замерла в ожидании, клинки всё ещё целились в его тело. Она видела, как ветер трепал прядь волос, выбившуюся из-под шнурка. Искала в морщинках у глаза, в лёгкой дрожи губ, в биении жилки на шее хоть намёк на ложь, на игру, на старую змеиную хитрость, но в синеве его глаза не было привычного холодного блеска. Только уверенность.

— Почему я должна поверить тебе? — её голос прозвучал резко, но уже без прежней силы. — После Мёртвого Острова? После того, как ты оставил нас с Торгаром умирать ради груды сияющего хлама?

Пёс наклонил голову, и тень от треуголки скрыла его лицо. Улыбка исчезла, оставляя лишь странную серьёзность.

— Потому что ты забываешь главное, Эв, — он шагнул вперёд. Остриё кинжала Гарта впилось ему в горло, и тонкая струйка крови растеклась по коже, но Пёс не остановился. — Твой ум и моя сила… мы были штормом вместе. Разве не так?

Его голос, низкий и бархатный, окутывал её, пробуждая старые воспоминания. Шрам на груди, что он оставил своей рукой, заныл тупой болью.

«Турнир Пяти Орденов будет кишеть магами и гвардейцами, которых больше, чем наших команд вместе взятых. Без него «Лис» — просто юркая мишень. С ним — у меня есть пушечное мясо. Его команду кровожадных шакалов Ордена боятся всяко больше, чем моих ребят. И на Пса я смогу списать любую неудачу. А если он предаст...»

Её взгляд скользнул по его горлу, где тонкая струйка крови уже впитывалась в ворот рубахи. Она помнила каждую повадку этого зверя. Знала, как он думает и как дышит перед атакой. Предаст. Рано или поздно — предаст. Так было всегда.

«...тогда я брошу его. В момент, когда он будет меньше всего этого ожидать. Ордена схватят его или просто прикончат на месте. А мы с ребятами уйдём через дыру, которую он сам для меня пробьёт своим безумным напором».

План сложился в голове за секунду, но где-то в глубине души мерзкий голосок добавил: «Может, даже успею спасти его в последний миг. Безумный Пёс в должниках... хорошо звучит».

— Капитан, — проскрежетал Гарт, багровый от ярости. — Одно твоё слово и его башка полетит кормить крабов.

Пёс обернулся к боцману, и ухмылка вернулась, но теперь она была какой-то… товарищеской.

— Эй, дружище! Мы же как-то вместе дрались с той скользкой тварью в нефелийских водах! Неужели забыл, как я тебя от её щупалец отрывал?

— Заткнись, вша нечестивая! — рявкнул Гарт. — Из-за проклятых когтей у меня морда, что твоя карта! Тоже мне, спаситель херов! Тьфу!

Эва подняла руку. Тишина на палубе стала абсолютной, нарушаемая лишь скрипом снастей да её собственным сердцем, глухо колотившимся в такт набегающим волнам.

— Опустить оружие, — произнесла она.

Кто-то из матросов выругался сквозь зубы. Другой перехватил саблю поудобнее.

— Капитан, — подал голос рулевой, — с этим… с этим даже культ Донатрикс не хочет связываться...

— Я сказала — опустить, — повторила Эва резче. — Не вам мне про культ рассказывать.

Клинки отпрянули мгновенно.

Она сделала шаг к Вальдеону, так близко, что видела каждую пору на его коже, каждую линию в татуировках.

— Запомни, — голос её был холоден. — Твой «Коготь» держится на горизонте и не приближается к «Лису» ближе, чем на расстояние пушечного залпа. Твоя команда не ступает на мой борт без моего разрешения. Один неверный взгляд, хотя бы один подозрительный манёвр… и я лично высажу твою команду в открытом море, а твой легендарный «Коготь» пойдёт на дно вместе с его капитаном. И Донатрикс мне в этом поможет. Ясно?

Вальдеон медленно кивнул.

— Ясно, капитан.

Эвендель фыркнула, закатив глаза.

— Верю, — прозвучало сухо. — Ты не подчинялся ни небесам, ни Бездне. Что уж там я... капитан на шатком кораблике.

Он уже перекинул ногу через фальшборт, готовясь к прыжку в шлюпку, но замер, обернувшись.

— Ошибаешься, — сказал он просто. — До встречи в столице. Советую надеть что-нибудь… сногсшибательное. Дети Пурпура, как водится, обожают, когда их бьют по глазам роскошью.

И прежде чем она нашлась, что ответить, он исчез за бортом. Его смех ещё секунду висел в воздухе, а потом его смыл шум прибоя и крики чаек.

Эва сжала планшир. Пальцы с силой впились в отливавшую серебром древесину.

— Сумасшедший, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, глядя, как его шлюпка рассекает воду по направлению к угрюмому силуэту «Когтя Вальгарма». — Неисправимый, безнадёжный, самовлюблённый…

— А если он предаст? — пробасил Гарт прямо у её уха.

Эва не обернулась, не сводя взгляда с уменьшающейся точки, и внутри боролись два голоса. Один, холодный и расчётливый, твердил: «Ты знаешь, чем это кончится. Он предаст». Второй, тот самый, что когда-то заставлял её смеяться вместе с ним и делить последний глоток воды, шептал: «А... вдруг? Вдруг он действительно изменился?»

— Тогда убьём, — заявила она. — Сначала его команду, а потом и его самого. И заберём корабль. У меня есть план. Наблюдай за ним, Гарт.

— Сделаю, — кивнул тот.

— Госпожа Капитан! — подал голос юнга, чьё лицо сияло смесью ужаса и обожания при взгляде на Эву. — А… а что на это скажет наш квартирмейстер? Торгар-то? Он же… он, говорят, терпеть Пса не может!

При упоминании Торгара внутри у Эвы всё сжалось. Голос разума. Единственный, чьё мнение для неё имело значение. Мнение, которое сейчас было бы одним долгим, разочарованным молчанием.

Эвендель наконец оторвала взгляд от моря и осмотрела свою команду. Увидела сомнение в глазах ветеранов, страх в глазах новичков, слепую веру в глазах таких, как этот юнга.

— Что скажет Торгар? — её голос прозвучал громко и чётко, намеренно лишённый всякой дрожи. — Он скажет, что я сошла с ума вслед за Псом и будет прав. Но я здесь капитан и я приняла решение. Кто со мной — остаётся на палубе. Кто нет — может спуститься в шлюпку прямо сейчас. Без обид и без последствий.

Тишина. Только ветер гудел в снастях. Никто не пошевелился.

— Отлично, ребята! — крикнула она, приободрившись. — Занять позиции! Все по местам! Ми'рикат, берём курс на Императорскую столицу!

Глава 4. Компас

«Императорской столицей, или

землями Пурпура, именуют самый

малый из известных нам материков,

расположенный в самом сердце

обитаемого мира. На картах ему

неизменно отводят центральное

место, и не без причины: здесь

зародилась имперская власть и

здесь же воздвигнуты престолы,

перед которыми ныне склоняются

владыки иных земель.

Прежде Пурпур, должно полагать,

носил иное имя, однако ни одна из

летописей не

сохранила его. Когда первые

императоры объединили подвластные

им земли, название их державы

постепенно распространилось на

весь материк, пережив и сами

границы первоначальных завоеваний.

С тех пор миновало немало веков.

Дворцы и храмы сменяли друг друга,

города разрастались вдоль рек, а

дороги связали между собой

поселения, прежде разделённые

лесами и холмами. Ныне трудно

сыскать на Пурпуре землю, не

отмеченную человеческим

присутствием, и едва ли найдётся

другой материк, где на столь малом

пространстве обитало бы столь

великое множество людей.

Представители иных народов также

встречаются здесь повсеместно,

хотя числом своим далеко уступают

людям.

И пусть иные земли превосходят

Пурпур размерами, богатством недр

или плодородием почв, ни одна из

них не занимает столь почётного

места на карте мира, ибо величие

земли определяется не тем, сколько

пространства она занимает, но тем,

сколь многие взирают на неё».

Из «Хроник Срединных земель» за авторством Тита Варрона, придворного историографа третьего года правления Флавиана III Кастодиана.

Императорская столица поглотила их, как вода, прорвавшаяся из разрушенной плотины, поглощает щепки. Они прибыли ещё ночью — на шлюпках, бесшумно проскользнув мимо сонных сторожей, а к утру, скрыв полукровные черты, уже растворились в пёстром хаосе города. Людей здесь было столько, что казалось, будто весь мир решил собраться в одном месте, оставив приезжим из других рас лишь тесные улочки и свободные клочки мостовых. Впрочем, чужеземцев, приехавших ради грядущего Турнира, хватало, и Эва с Вальдеоном едва ли привлекли бы внимание, если бы не вздумали выдать себя сами.

Эва, не изменяя себе, скрывалась под личиной сильванорки. Она держалась неприметно, не задерживала взгляд на чужих лицах и скользила сквозь толпу так, словно заранее знала каждый поворот этого бесконечного лабиринта. Вальдеон же вознамерился сойти за аэрн'тале. С этой целью он, по-видимому, счёл необходимым выглядеть как можно более беззаботным, улыбаться как можно шире и держаться так, будто весь город принадлежал ему по праву рождения. Плану мешали две досадные мелочи: он был слишком загорелым для аэрн'тале и слишком широко улыбался, чтобы кто-нибудь принял его за одного из них без лишних вопросов.

Столица теснилась вокруг них невысокими каменными домами с побелёнными стенами, тёмными деревянными балками и черепичными крышами, над которыми тут и там торчали покосившиеся трубы. Узкие фасады почти соприкасались друг с другом, а верхние этажи нависали над мощёными переулками, отнимая у улиц и без того скудный свет. Ближе к реке здания становились теснее и обветшалее, прижимаясь к причалам, складам и торговым рядам; за широким каменным мостом застройка постепенно менялась — улицы расправлялись, дома обрастали балконами и каменными арками, а на первых этажах вместо тесных лавчонок открывались просторные витрины. Всё здесь было построено руками людей, без особой тяги к изяществу, но с упрямой практичностью тех, кому приходилось втискивать всё новые стены в и без того переполненный город. И лишь храмы возвышались над привычной каменной сутолокой, увенчанные золотыми пиками, которые слепили глаза на солнце.

Из лабиринта улиц доносился непрерывный гам — крики торговцев, перебранка на наречиях пяти рас, звон монет и оружия. Эва, пригнувшись, растворялась в тенях переулков. Её движение было лёгким шорохом, контрастирующим с вызывающей поступью Пса. Тот вышагивал как павлин, решивший завоевать город одним лишь блеском золота на жилете и громоподобным смехом. Времени было достаточно — целый день впереди, а ночью, когда столица заснёт после предтурнирных гуляний, они выйдут на дело. Пока же следовало осмотреться и при этом не попасться на глаза ни одному слишком бдительному стражнику.

К полудню они успели перебраться из прибрежных кварталов в более зажиточную часть города. Здесь мостовые были выложены ровнее, фасады домов украшали резные балконы и каменные карнизы, а торговые палатки уступали место лавкам с застеклёнными витринами. Даже воздух, казалось, стал чуть чище, хотя запахи пряностей, кожи и жареного мяса всё равно смешивались в густое облако над улицами. Подготовка к Турниру Пяти Орденов кипела вовсю, превращая столицу в растревоженный муравейник: торговцы зазывали покупателей, посыльные протискивались сквозь толпу, а у перекрёстков уже развешивали знамёна участников предстоящих состязаний.

На одной из небольших площадей, вымощенной потрескавшимся камнем, у старого фонтана собралась кучка зевак. В центре, на подмостках из ящиков из-под солёной рыбы, стоял тщедушный черноволосый человек — парень с большими, горящими энтузиазмом тёмными глазами на миловидном веснушчатом лице. Он вещал, размахивая руками, и голос его резал городской шум.

— …и тогда наследник Ориан, чьи волосы были светлее утренней зари… — выкрикивал рассказчик, и зрители — служанки, грузчики и уличные ремесленники — слушали, разинув рты. — …бросил вызов тьме своим светом, что хранит в руках род Солейн! Говорят, в час поединка он воззвал к самому солнцу, и его воля стала проводником, что собрала свет в ослепительное копьё! С тех пор Орден Сияющих Дворцов не знает равных, а власть Верховных лишь немногим уступает власти самого Императора!

Эва сдержанно улыбнулась.

«Знает своё дело, болтун, — мелькнуло у неё в голове, — раздул из искры целое пламя и продаёт его за купрумы».