Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Он задыхался, но остановиться уже не мог.

— Заберите меня... Мать Приливов, твари из Бездны, кто угодно! Сдерите с меня шкуру, бросьте на дно, сожгите! Заберите мою кровь, всю до капли, подавитесь ей! — его шёпот перешёл в надрывное шипение, а из глаза покатилась слеза, пробивая дорожку в запекшейся крови и грязи. — Только пускай она дышит... Пускай она сделает вдох... Пожалуйста... Эва... Не бросай меня здесь...

Тьма отступала лениво. Сознание цеплялось за неё, тянулось обратно, в небытие. Первой пришла боль. Разрывающая, будто кто-то с извращённым наслаждением, вбивал ей в затылок гвозди. Эва издала то ли стон, то ли хрип, пытаясь оторвать голову от холодного камня. Стены камеры поплыли, сливаясь в серое месиво. На языке остался знакомый мерзкий привкус: медь, соль и горечь поражения.

— ЭВА! — надтреснутый крик, лишённый привычной насмешки.

Она зажмурилась, заставила себя — раз, другой — открыть глаза, пока мир не обрёл чёткость.

Из полумрака проступил силуэт.

Вальдеон.

Прикованный к стене массивными цепями, с такими толстыми звеньями, что они казались выкованными не для человека, а для дикого зверя. Его протащили по всему портовому мусору — пыль, гравий и запёкшаяся кровь покрывали его сплошной коркой. Пальцы впились в железо кандалов, суставы побелели, а в глазу стоял животный испуг.

— Ты… жива? — выдохнул он.

И в этих двух словах, сорвавшихся с пересохших губ, Эва услышала то, от чего её боль на миг отступила. Голый страх. Такого она не слышала никогда. Даже в бою, даже когда смерть дышала в лицо.

Она попыталась улыбнуться, но разбитые губы закровоточили сильнее.

— Кажется, да… — прошептала она, и слова царапнули горло изнутри. — Или мы оба в особом отделении преисподней.

Он дёрнул цепь. Железо скрежетнуло по вмурованному кольцу, осыпав пол ржавой пылью.

— Мать твою, Эв, я думал… — он осёкся, прикусив язык. Челюсти свело, желваки заходили под кожей. Он не позволил словам вырваться.

Эва прикрыла глаза, на миг отдаваясь спасительной тьме. Память возвращалась осколками: вспышки пурпурных плащей, оскаленное лицо Торгара, свист стали, оглушающий удар в затылок… И рёв Вальдеона, полный такой ярости и бессилия, что даже сейчас у неё похолодело внутри.

— Сколько времени прошло? — Эва медленно, превозмогая слабость, подняла закованную руку.

Железо наручников впилось в запястье. Онемевшие пальцы с трудом нащупали затылок. Там была липкая, мерзкая на ощупь корка. Эва неосторожно надавила — и перед глазами полыхнуло белым. К горлу подступила горячая, кислая тошнота.

— Пара часов. Не больше. — Вальдеон издал звук, похожий на смешок, но вышло криво. — В этой дыре время течёт, как дёготь.

Эва потянулась к нему, но цепи коротко и зло лязгнули, отбрасывая её руку назад. Пёс заметил это движение и его пальцы с такой силой впились в звенья кандалов, что казалось, сталь вот-вот поддастся.

— Я вырвусь, — прошипел он, и в его голосе зазвучала решимость, что пугала даже её. — Сломаю запястья, выверну суставы, но вырвусь.

— Вальди…

Имя сорвалось с её губ само. Отзвук тех портовых закоулков, где они были двумя голодными детьми без имени и будущего. Имя, которое она не произносила годами. Вальдеон замер. Всё напряжение, скручивавшее его мышцы, разжалось одним махом. Плечи обвисли. Он опустил голову, и в полумраке его лицо стало просто тенью.

— Не надо, — прошептала она.

Он не ответил. В гробовой тишине камеры теперь были слышны только прерывистые, хриплые вдохи, будто он пытался втянуть в себя боль, перемолоть её внутри и выдохнуть уже тишиной.

Эва заставила себя дышать глубже, через тошноту, через туман в голове. Капитан должен думать, даже когда мир рушится.

— Нас предали, — еле выговорила она, и от этой мысли тошнило куда сильнее, чем от раны на затылке. — Ловушка была слишком идеальной. Они знали всё, Вальдеон. Время, место, точный маршрут отхода… Сами имперские ищейки ни за что бы не додумались выставить засаду именно там. Им слили детали. Нас сдали.

Она закрыла глаза, с нарастающей паранойей прокручивая в голове тот роковой вечер. Мысли цеплялись за каждого, кто был причастен к их вылазке. Кто?

Посланник информатора — невзрачный щенок с вечно дрожащими руками. Эва списала его мандраж на страх перед репутацией Серебряной Лисицы и Безумного Пса. А он просто боялся смотреть ей в глаза, зная, на какой убой их посылает.

А может, девчонки из аэрн'тале? Они ведь сбежали из дома, искали приключений, связались с пиратами. Что, если их поймали? Если их высокородный папаша выбил из них признание, где и с кем они ошивались? Но нет, им бы самим не поздоровилось.

Тогда кто?.. Сильванорский принц?

Эва едва заметно мотнула головой, превозмогая новую вспышку боли в затылке. Нет. Только не Амарант. Да, этот высокородный мальчишка повздорил с Вальдеоном, их едва не пришлось разнимать, но с самой Эвой принц был подчёркнуто обходителен и пугающе очарователен. Эва не чувствовала — или просто малодушно не хотела верить, — что этот юноша с такими ясными, добрыми глазами мог хладнокровно сдать их.

Сильванорцы вообще обладали этой притягательностью, перед которой пасовала даже вечно настороженная Лисица. И сейчас разум услужливо искал для Амаранта любые оправдания. В конце концов, откуда ему было знать? Принц ведь понятия не имел, что именно они собирались грабить в порту и на какой конкретно корабль нацелились!

Но как бы Эва ни пыталась защитить этот светлый образ, внутри неё холодело от другой мысли. Это вполне мог быть Амарант. Идеальное алиби, добрый взгляд, а за спиной — все ресурсы, чтобы выставить безупречную засаду.

— Мы здесь… надолго, — голос её стал плоским. — Будут держать до конца этого проклятого Турнира, а может, и дольше. До тех пор, пока не выжмут всё. Им нужны координаты свободных флотилий. Место расположения верховной Первой Отмеченной.

Вальдеон вскинул голову. Он понимал, чем они рискуют: за жрицей Донатрикс охотилась вся Империя. Но важнее другое: сама Матерь Приливов избрала Эву щитом для Первой Отмеченной. Об этом статусе знали лишь единицы внутри культа, и для имперцев Эва пока была просто опасным пиратским капитаном с Меткой. Но если они узнают… Если они поймут, кто она на самом деле…

— Они не остановятся, пока не сломают нас, — Эва уставилась в потолок, покрытый плесенью. — Но им неизвестно, кто я для культа. И что только я знаю, где сейчас Первая Отмеченная. Если я заговорю — всё кончено.

Мысль, уродливая и логичная, врастала в сознание. Не простой сговор. Тоньше. Кто-то знал её жажду к удару по Имперской пяте. Знал и подсунул приманку, отравленную насквозь. И она, всегда осторожная, всегда недоверчивая Эвендель, проглотила её.

— Это либо сам информатор, либо его посыльный. И серебро, что мы заплатили за «информацию»… оно сейчас в кармане того, кто нас сдал. Весь план… изначально был ловушкой.

Вальдеон молчал дольше обычного, вслушиваясь в её хриплую тираду. А затем вдруг задумчиво произнёс:

— А может, твой щенок-информатор тут и ни при чём.

Эва с трудом повернула голову, превозмогая боль в шее.

— В смысле?

— Да так, — он дёрнул здоровым плечом, и цепи отозвались коротким звоном. — Стражники говорили, что нас сдал пруденит. Кто-то из их Ордена наверняка увидел нас в порту и тут же доложил властям, в обмен на какую-то сучью выгоду.

— Бред, —отрезала Эва, но в тоне её на миг мелькнула неуверенность. — Мы оба проверяли доки. Трижды кружили перед высадкой. Хвоста не было. Не под кожей же у нас этот пруденит сидел!

— Какая уж теперь разница, — Пёс дёрнул цепь, тщетно пытаясь податься вперёд. — Ну и что теперь, капитан? Каков план? Будем просто гнить в этой дыре и ждать, пока нас пустят на фарш, или как?

— Сдохнем мы на плахе, — поправила его Эва, с трудом прислоняясь к стене. — Империя любит публичные зрелища. А сломанные руки… — она кивнула на его окровавленные запястья, где среди рваной плоти одна Метка Удачи оставалась нетронутой, — только приблизят миг, когда мы ничем не сможем помочь друг другу. Прекрати их рвать.

Вальдеон рванулся всем телом, выгнув спину, и закричал — крик ударился в сырые стены, отскочил приглушённым эхом:

— Конца не будет, слышишь?! Я вырвусь! Я…

Он осёкся, увидев, как Эва зажмурилась, лицо её исказила боль. В один миг лицо его преобразилось — бешенство сменилось паникой. Пёс потянулся к ней, забыв о кандалах, и железо снова впилось в запястья, пуская кровь.

— Эв, — выдохнул он тихо. — Ты… только дыши. Пожалуйста. Просто дыши, хорошо?

Она медленно открыла глаза, и он замер: её взгляд, полный боли и нежности, пригвоздил его к месту.

— Не смей сдаваться, — в его сиплом выдохе звучала отчаянная убеждённость. — Я вытащу тебя, клянусь. Как ты тогда вытащила меня, в бурю, в бухте Трупов, помнишь?

Эвендель рассмеялась, но как-то печально.

— Ты тогда чуть не утонул, дурак, пытаясь спасти мой сундук с картами.

— А ты вытащила меня за волосы, — ломано усмехнулся Вальдеон. Он смотрел на неё снизу вверх, ловя каждое дыхание, готовый стерпеть что угодно, лишь бы она продолжала говорить. — Так что теперь моя очередь. Я долги возвращаю.

В его взгляде на миг мелькнуло что-то застарелое, тёмное. Долг, о котором они молчали, но который Вальдеон был готов оплатить каждым днём верности. Долг, оплаченный жизнью — шаг за шагом.

— Если… — начал он вдруг, покосившись на массивную железную дверь. — Когда мы выберемся отсюда… я построю дом. На самом краю света. Там, где только белый песок и бесконечные волны. Переплавлю все свои сабли на инструменты. Буду мастерить безделушки и кинжалы с рукоятями из цветного морского стекла, чтобы продавать их богатым дуракам.

Эва приподняла бровь, изучая его профиль.

— Переплавишь? — протянула она насмешливо. — Ты, который дважды чуть не сжёг свой корабль, пытаясь создать лучшие пушки? Не дури.

— А моя жена бы смеялась надо мной, сидя у камина, — Вальдеон повернулся к ней, и в глазу полыхнуло что-то острое и одновременно нежное. — Быть может, даже с парой орущих спиногрызов на коленях. Я бы мог рассказывать им байки до рассвета. Столькому научить…

Эва прикрыла глаза. Память отбросила назад: они у костра, а он — совсем ещё зелёный тощий сорванец с разбитой губой — клянётся, что станет самым богатым пиратом в Империи.

— Жена, дети… — она намеренно растягивала слова, наблюдая, как он ёрзает на привязи, заставляя цепи позванивать. — И кто же, интересно, отважится зайти в твой дом? Ты ведь как та блохастая собака Старого Хью. Вечно в крови и драках.

— Хах, Грог! — на мгновение лицо его озарилось волчьим оскалом прежнего бесшабашного мальчишки. — Лучший пёс на всем Острове…

Вальдеон наклонился ближе, насколько позволяли кандалы.

— Ну а ты? Ты бы зашла? В такой дом.

Эва молчала, смотря на того с удивлением. Где-то в сырой темноте капала вода, отсчитывая секунды.

— Чтобы потом прибирать разгром после твоих пьяных дебошей и латать твои дырявые бока? Пришлось бы, — она попыталась издать привычный вздох, но на последнем слове голос предательски дрогнул.

Вальдеон отвёл взгляд и сглотнул ком в горле, сжав ладонями холодное железо цепей.

— Ладно, это всё… бред. Тюремный бред, — пробормотал он, нервно дёргая цепью с показным раздражением. — Каменная клетка быстро сводит с ума… Хотя, кому я вру? — он вдруг коротко хохотнул. — Пытаться лишить рассудка того, кого вся Империя кличет Безумным Псом — так себе затея для этих застенков.

— Вальди… — её пальцы в кандалах дрогнули, совершив крошечное движение в его сторону. — Ты же ненавидишь тишину и покой.

Он фыркнул, но звук вышел скомканным, и прошептал:

— Ненавидел. До того, как чуть не потерял тебя, — И добавил чуть тише: — По своей же вине...

Эва рассмеялась снова, и на этот раз смех был теплее, рождаясь где-то в груди. Цепи зазвенели, когда она откинула голову, и в тусклом свете на её шее проступил тёмный синяк.

— Значит, план прежний? — она повернулась к нему, и глаза их встретились.

Пёс засмеялся — хрипло, с надрывом, — и вдруг резко встал во весь рост, заставив оковы взвыть от натяжения.

— План... — Он зашагал по короткой, отмеренной цепью дистанции. — Убьём стражу, сожжём эту проклятую тюрьму до основания и украдём самый быстроходный фрегат на королевском рейде.

— Как в старые добрые? — Эва плотнее прижалась к стене, наблюдая, как из него снова хлещет бешеная энергия. Её боль отступала перед этой заразительной неукротимостью.

— Да! — он обернулся на месте, и в глазу вспыхнул азарт, зажигавший их самые дерзкие авантюры. — С ромом, драками и…

— И твоими очередными идиотскими идеями, — закончила она за него, с видимым усилием поднимаясь на ноги.

Боль в затылке пульсировала в такт грохочущему сердцу, но на её губах заиграла привычная ухмылка.

— Ты ведь без меня сгинешь в первой же приличной таверне, Вальдеон. Даже до порога не дойдёшь.

— Без тебя? — Пёс фыркнул, но внезапно замолчал. Его голос мгновенно потерял запал, став пугающе серьёзным. — Никогда. Знала бы ты… Знала бы ты, сколько всего я отдал и сколько сжёг, чтобы просто снова найти тебя. Я больше не имею права тебя терять. Костьми лягу, но не потеряю.

— Жаль только, что в этих казематах нет рома… — негромко протянула Эвендель, снова прислоняясь к холодной стене, но теперь уже не от слабости, а чтобы лучше видеть его.

— И правда, — Вальдеон кивнул слишком резко и принялся дёргать кандалы, будто эта бессмысленная борьба могла помочь.

И в этот самый миг сквозь толщу каменных стен, сквозь кованое железо дверей до них докатился низкий, протяжный гул.

Эвендель, вытянув шею, замерла. Она прислушалась к едва уловимой дрожи, заходившей по воздуху. Даже здесь, в сердце враждебной Империи, проснувшийся ветер донёс дыхание океана: запах соли, йода и далёкого шторма. Вальдеон откинулся к стене, опустив веки. Под ладонью холодный камень вибрировал в такт глухим ударам, будто сама стихия била в гигантский барабан. Шторм бушевал за много лиг отсюда, но его голос легко пробивал расстояния. Ветер выл сквозь щели заунывной, знакомой песней, зовя блудных детей домой. Гром рокотал приглушённо, прорываясь сквозь туман и городской шум. С каждой секундой грохот нарастал.

Небеса бесновались, отзываясь на боль двух баловней судьбы. И под кожей у обоих Метки Матери Приливов запульсировали обжигающим теплом.

— Слышишь? — прошептал он, и губы растянулись в оскале, полном радости. — Она негодует, что мы здесь отлыниваем. Придётся и правда ломать к хренам эти стены, Эв, раз уж нас зовут обратно.

— Удача всегда благоволит тем, на ком лежит её вечный след,— произнесла Эва, и её голос приобрёл прежнюю уверенность.

— И покуда он горит на нашей коже, — подхватил Вальдеон и его смех смешался с воем ветра за стенами, — сама стихия склонит перед нами голову, душа моя!

Глава 16. Маскарад обмана

Под маской смеха — боль, за троном — жмётся страх,И яркий лучик света их рассеет в прах.

Таверна «Золотой Лев» обволакивала гостей роскошью. Высокие стены, украшенные парчой цвета спелой сливы, отражали мерцание хрустальных люстр, чьи подвески звенели при каждом дуновении ветра, залетавшего с улицы. Столы ломились. Серебряные блюда с мясом в густом вишнёвом соусе, пряные паштеты и запечённая дичь благоухали шафраном и корицей, смешиваясь с дурманящим ароматом выдержанных южных вин.

Аурика и Аэрион, полулёжа на бархатных диванах, наблюдали за этим пиром избранных, где даже воздух пропитался золотой пылью.

Здесь безраздельно правили люди. Гул их голосов, звон бокалов и взрывы смеха, густо приправленного вином, заполняли зал. Лютнист выводил игривые мелодии, пары кружились в танце, и струящиеся шёлковые платья вспыхивали в свете свечей.

Но взгляд Аурики неизменно цеплялся за тех, кто в эту человеческую массу не вписывался.

Сильванорцы из Лириэ'Арнес были воплощением чистой магии. Один из них — юноша с волосами цвета луны — с изяществом танцевал прямо на дубовом столе. Его ноги порхали, словно крылья бабочки, а полупрозрачные одежды беззастенчиво обнажали точёные плечи, щедро усыпанные мерцающей пыльцой. Драгоценные кристаллы в косах рассыпали по залу радужные блики. Его спутники аккомпанировали на арфах, напевая песни на древнем языке, похожем на журчание ручья.

«Как же они прекрасны…» — заворожённо подумала Аурика, чувствуя, как от этого зрелища и выпитого вина приятно кружится голова.

И тут же — разительный контраст: в тени, за массивным дубовым столом, грузно сидели три воина аэрн'тале. Их плащи, чёрные как ночь, поглощали свет, а лица, частично скрытые шлемами, напоминали каменные изваяния. Голоса северян гудели, точно приближающийся гром. К предложенным хозяином заведения кружкам с дорогим элем никто из них даже не прикоснулся — они пили исключительно чистую воду из собственных походных фляг, как и полагалось воинам стали. Никто из захмелевших гостей не рисковал приближаться к их столу ближе, чем на пять шагов.

«Люди, сильванорцы, аэрн'тале...» — мысленно перебирала Аурика, лениво обмахиваясь ладонью. — «Но аурелийцев здесь нет».

И это было предсказуемо. Её благочестивые сородичи предпочитали отходить ко сну с первыми лучами заката, справедливо полагая, что ночные пиршества — это удел варваров, губительный для священного сияния кожи.

«А уж нефелийцев здесь и подавно не сыскать», — девушка украдкой покосилась на своего спутника.

Присутствие Аэриона в этом вертепе сытости и греха было вызовом самой сути его Ордена. Большинство его истощенных постом соплеменников в этот час уже до крови сбивали колени в полуночных молитвах в своих холодных кельях. Посещение таверны для нефелийца считалось вопиющим святотатством, оскверняющим саму суть их возвышенного учения.

— Нравится? — Аэрион лениво переменил позу на бархатном диване, указывая на танцующего сильванорца.

Глаза нефелийца блестели чуть ярче обычного, а движения стали более расслабленными и тягучими. Он явно был уже весьма хорош, хотя природная выправка и острый ум ещё не давали ему окончательно скатиться в пьяное забытьё.

— Их наряды, сияющая моя, обошлись бы в годовой доход моего нищего Ордена, — хмыкнул он, и в его голосе проскользнула пьяная ирония. — Каждый стежок на этих тряпках пропитан высокомерием и оплачен магией лесов. А мы… мы продолжаем штопать свои серые рясы суровыми нитками и думать, что это приближает нас к святости. Какая глупость. Впрочем, — нефелиец подмигнул ей, покачнув кубком. — Справедливости ради, моему Ордену грех жаловаться. Нам с сёстрами хотя бы дозволено ходить в жемчугах. В Нефелуме этой блестящей дряни столько, что хоть алтари ею засыпай. Высокородные девы расшивают им свои подолы, искренне веря, будто перламутр — это застывшие слёзы Истинного, а не просто известковый мусор, который наши ныряльщики тоннами выгребают со дна. Так что, видишь, Рири, мы тоже своего рода франты. Просто… очень набожные франты.

Аурика брезгливо поморщилась, когда слуга попытался поставить перед ней тарелку с исходящим паром окороком. От одного запаха жареного мяса в вишнёвом соусе её подташнивало — она ведь ничего толком не съела. Алкоголь, который она переносила из рук вон плохо, уже вовсю хозяйничал в её крови, окрашивая щёки под вуалью в пунцовый цвет. Она раздраженно отодвинула кубок.

— Они выглядят так, словно готовы проклясть каждого в этом зале одним лишь мимолётным взглядом, — проворчала она, пытаясь сфокусировать плывущее зрение на сильванорце.

— О-о-о, нет, моя дорогая, ты путаешь их с нашими угрюмыми горными друзьями, — Аэрион запустил руку в серебряную вазу, стоявшую на соседнем столе, безошибочно выудив оттуда крупное яблоко с лоснящимся бочком и протянул Аурике. — На, погрызи. А то твоя аурелийская гордость окончательно растворится в вине, и мне придется тащить твое святейшество на плече. К мясу ты всё равно не прикоснешься, скорее согласишься умереть от голода на моих глазах.

Аурика сердито выхватила яблоко и с хрустом впилась в него зубами. Кислый, освежающий сок немного протрезвил её, уняв подкатывающую тошноту.

— Благодарю за заботу, святой отец, — съязвила она, пережевывая кусок. — Сам-то сколько уже выпил? Твои братья по Ордену сейчас, небось, уже вовсю отмаливают твою грешную душу.

— Пусть молятся, у них это хорошо получается, — Аэрион сделал очередной внушительный глоток, ничуть не смутившись. — Вернёмся к нашим блестящим обезьянкам. Они не проклинают, а очаровывают. Собственно, исключительно ради этого их мужчины сюда и приехали. Торговля лицом перед Турниром — их главное ремесло. Но вот их женщины... — нефелиец вдруг подался вперёд: — Женщин-сильванорок в подобных помойках ты вряд ли встретишь. Особенно в такой час.

— Почему это? — Аурика прижала ладонь к наливающейся тяжестью голове, продолжая жевать яблоко.

— Сейчас, когда луна набирает полную силу, их жрицы и старейшины заняты настоящими делами. Они проводят ритуалы там, в лесах. Обращаются к корням вековых деревьев, слушают тайный говор ручьёв, вплетают свою капризную волю в саму ткань этого дряхлого мира. Их истинная сила — в абсолютном единстве с природой. А здесь им что делать? — Аэрион сделал размашистый жест рукой, едва не плеснув вином на собственный рукав. — Их магия чахнет вдали от родных лесов, сияющая. И они становятся просто диковинными куклами для развлечения людей.

Смех Аэриона — лёгкий, с горчинкой и пьяной развязностью — угас, поглощённый гулом таверны.

Теперь Аурика с плохо скрываемым любопытством разглядывала воинов аэрн'тале. Северяне казались порождением совсем другого, жестокого мира, где нет места шелкам и сладостям. Один из них вдруг повернул голову. Через узкую щель в шлеме блеснул колючий, тяжёлый взгляд — глухое презрение к празднику сытых южан. Аурика поспешно отвернулась, утыкаясь носом в огрызок яблока. По спине пробежал холодок. Хмель на мгновение отступил, сменившись противным стуком в висках.

Таверна жила, как единый хмельной организм: волны разгульного смеха, пронзительный звон серебряной посуды и приглушённые угрозы северных воинов. И где-то посреди этого хаоса затерялись два беглеца, отчаянно пытающиеся исчезнуть в золотом мареве чужого праздника. Вот только один из них растворялся слишком буквально.

Аурика с нарастающей тревогой наблюдала, как Аэрион всё глубже и охотнее погружается в хмельное забытье. Коварное сладкое вино из южных виноградников окончательно сорвало с его речей последние покровы сдержанности.

Сначала он благодушно подпевал лютнисту. Его голос, идеально поставленный годами церковных песнопений, звучал так ясно, что несколько сидевших рядом человеческих купцов удивлённо обернулись.

Теперь же Аэрион во всю орал непристойную портовую балладу.

— Аэрион, замолчи, во имя Истинного, — Аурика ущипнула его за локоть. — Ты привлекаешь внимание. Мы прячемся, забыл?

— О, сияющая моя, скрываться нужно на самом видном месте, чтобы никто не заподозрил, что мы прячемся! — громогласно отозвался он, даже не думая понижать голос.

Юноша стремительно развернулся к соседнему столу, где сидел тучный торговец тканями, и со всей пылкостью принялся рассказывать ему какую-то сомнительную историю из жизни нефелийских монастырей. Аэрион жестикулировал так размашисто, что задел рукавом изящный серебряный кувшин, и тот с грохотом покатился по столу, заливая безупречно белую скатерть багровой лужей. Купец лишь пьяно захохотал, посчитав нефелийца отличным собутыльником.

Аурика в третий раз тихо, но настойчиво перехватила его руку, пытаясь отобрать вновь наполненный кубок.

— Хватит. Прекрати сейчас же. Ты едва на ногах держишься.

Но Аэрион лишь отмахнулся от неё с какой-то нарочитой весёлостью.

— Не порть вечер, сияющая! Когда ещё доведется испить этого нектара? В Нефелуме нам вместо вина наливают святую воду, настоянную на молитвах и пыли. Мерзость редкостная! Да ты и сама прекрасно помнишь, нечего глаза округлять, — он пьяно ткнул в её сторону указательным пальцем, заставив Аурику отпрянуть, — три года под одной крышей с моей почтенной семейкой прожила в роли гостьи — небось, до сих пор этот благочестивый отвар в кошмарах снится? Помнишь, как мой папаша заставлял нас пить его каждое утро по серебряной ложке, чтобы «очистить помыслы»? Вот то-то же! Твои помыслы, может, и очистились, а вот мои только сильнее загнили!

Его смех становился всё громче, теряя прежнюю бархатистость и приобретая истерические нотки, а движения сделались смазанными и угловатыми. В глазах нефелийца, обычно таких ясных и проницательных, теперь появилась нездоровая поволока. Алкоголь безжалостно срывал с него маску за маской, обнажая тщательно скрываемую под слоями иронии пустоту.

И Аурика всерьёз испугалась, что, когда эта маска упадет окончательно, то всё, что она увидит, ей не понравится.

Часовые стрелки ещё не перешагнули за полночь, когда Аурика, сжав всю свою волю в кулак, наконец выставила его из душного зала. Звуки лютни и пьяный хохот остались за тяжёлой дубовой дверью. Остался лишь рваный шорох ветра в листве да неровное дыхание Аэриона, который шатался, что корабль в шторм. На улице его разморило окончательно: ноги подкосились, голова рухнула на плечо, а тело превратилось в балласт.