Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Они стояли неподвижно и ждали, пока пламя не выгорит. Пока богиня ярости, призванная плотью одного из них, не уйдёт обратно в глубины крови.

— Торгар!

Крик Эвендель прорезал лязг и хрипы. Она едва дышала, лицо было залито кровью — секунду назад гвардеец едва не снёс ей челюсть щитом, и теперь она сплёвывала кровь, судорожно орудуя кортиком.

Вальдеон, ходячая груда изрубленного мяса, хрипел, но продолжал бешено вращать саблю, убивая одного за другим. Они держались на чистом упрямстве, но пират, объятый Раккар-Тором, оставался глух.

Отчаяние и злость придали Эве дикую силу. Выкрутившись из-под выпада очередного имперца, она рванула вниз, пальцы намертво вцепились в обломок тяжёлой алебарды. Не раздумывая, она с размаху швырнула тяжёлое железо в великана. Обух с унизительно тупым стуком врезался Торгару прямо в грудь. Царапины не оставил, но заставил голову механически повернуться. Пустые, молочно-белые глаза нашли её.

— Проснись, мать твою за ногу! — выплюнула она. — Ослепший урод каменнолобый, слышишь?! ПРОСЫПАЙСЯ!

Пёс, прикрывая её спину изодранным телом, принял на лезвие удар сразу двоих. Захлёбываясь кровавой слюной и диким смехом, он рявкнул:

— Тише ты, оглохнет старый! Ему и так не сладко!

Но Торгар уже поворачивался к ней всем корпусом. Его огромный меч дрогнул.

— Я сказала — ОЧНИСЬ, обезьяна корабельная!

Эва резко скользнула под замах очередного врага. Точным движением она вогнала узкое лезвие гвардейцу глубоко в бедро, пониже панциря, подрезая мышцу. Гвардеец с воплем повалился на доски, потеряв опору. Он ещё только падал, когда Вальдеон, возникший из-за плеча, с ходу вколотил саблю в разинутый рот, пригвоздив к настилу пирса.

Срываясь на визг, Эва ткнула окровавленным пальцем в сторону пирса:

— ПОСМОТРИ НА ЭТО!

Что-то шевельнулось в окаменевшем лице Торгара.

— РАГНХИЛЬДА БЫ ТЕБЯ ВЫПОРЛА! — взвыла Эвендель.

Имя сестры сработало как удар обухом по темени. Торгар вздрогнул всем телом, от плеч до пят и по его спине пробежала ледяная волна, гася жар. Взгляд, возвращаясь из белой бездны, метнулся к измождённому Вальдеону, к своим же матросам, которые гибли под ударами, к лицу Эвы, перекошенному гневом. А затем — под ноги. И он увидел скотобойню, которую устроил. Увидел, что стоит по щиколотку в липкой жиже из мяса, испражнений и костей.

— Эва… — слово прорвалось сквозь сжатые челюсти.

— Шевелись, сука! — Эва пнула хнычущего раненого имперца и рванула Торгара за пояс. — Кливер тебе в глотку, бегом нахер отсюда! УВОДИ НАШИХ!

Торгар замер, его грудь вздымалась, каждый вдох был похож на стон. Пот с кровью заливал глаза, слепил. Глубокая рана на груди, которую он не чувствовал, пульсировала тупым, нарастающим огнём. И только сейчас его зрение, вернувшееся из белой бездны, разглядело то, что игнорировал слепой гнев: хромающий Бенедикт волок на плечах окровавленного Гнома; юнга Щербатый, рыдая, шарил в карманах мёртвого гвардейца — искал хоть монету, чтобы эта бойня не была напрасной.

— Вон же, гляди! — Пёс, с лица которого стекала струйка крови из раны на виске, перехватил его потерянный взгляд. Саблей он указал в сторону южного причала, где в лужах из мясного фарша бились в предсмертных судорогах двое. — Мои сопляки издыхают. Твои там же. ЗАБЕРИ ИХ И ДУЙ НА КОРАБЛЬ! Спасай, что осталось, дядюшка!

Эва мёртвой хваткой вцепилась в изодранный рукав Пса, оттаскивая того назад.

— Капитанский, блять, приказ! Хочешь выжить — бей копытом на корабль! Иначе лично разнесу тебе башку веслом, когда вернусь! Клянусь Приливом!

Торгар рванул к причалу, прижимая ладонь к сочащейся ране на груди. Разум заглушал боль, оставляя лишь одну ясную мысль: спасти своих. Хоть кого-то спасти.

Шеренги аэрн'тале снова смыкались, отрезая путь к отходу. Торгар на ходу выдернул из-за пазухи небольшой флакон, и с силой швырнул его прямо под ноги наступающему строю своих сородичей.

Флакон разбился о камни.

В ту же секунду грохнуло, и наружу вырвался слепящий сноп шипящих искр, взметнувшийся на десятки футов. Туман окрасился в багровый цвет, а воздух затрещал от магии.

Для аэрн'тале, чья культура и законы презирали и смертельно боялись колдовства, этот колдовской всполох стал ударом. Воины отпрянули, закрываясь щитами, ломая ряды и пятясь от багрового сияния, как от чумы. Этого мига суеверного страха хватило, чтобы разорвать кольцо.

А для своих этот туман был сигналом бедствия. «Мы здесь. И мы проигрываем».

И туман ответил.

Из молочно-белой пелены выросла серебристая громада. «Серебряный Лис», до этого момента бывший не более чем миражом, разом обрёл плоть. Длинный, мерцающий корпус скользил без единого звука, рассекая воду так мягко, что даже волны не выдавали его присутствия. Он возник, как призрак из тумана, и теперь его острый форштевень был направлен прямиком к месту побоища.

— На месте, старина! Тащи зверинец! — проревел с палубы Гарт.

Его голос, хриплый от морской соли и многолетнего ора, показался Торгару самым прекрасным звуком, какой он слышал за весь этот проклятый вечер. Боцман уже перегибался через планшир, его медвежьи лапы ловко подхватили матроса, который едва не сорвался с верёвочного штормтрапа.

— К БОРТУ! ВСЕ К БОРТУ! — рявкнул Торгар, его рёв, знакомый каждому на корабле, вернул выжившим остатки сил.

Они хлынули к краю причала — хромающие, хрипящие, таща на закорках товарищей с перебитыми ногами и развороченными животами. Штурман Ми'рикат, извилистый и быстрый, как угорь, метался по палубе, его резкий голос рубил ночной воздух:

— Лево на борт! Чтоб вас ветром сдуло, уходим!

Верёвки с петлями на концах полетели с высокого борта «Лиса». Отлаженный, до секунд просчитанный план. Последний приказ, отданный их капитаном перед тем, как всё полетело в Бездну.

— Петлю под мышки! Быстрее, сукины дети! — гремел Торгар.

Его раненная грудь неровно вздымалась, окрашивая остатки рубахи в багровый, но голос был твёрже стали. Квартирмейстер не побежал к спасению первым. Выжившие подползали к нему по скользким доскам. Торгар на лету хватал канаты, пахнущие дёгтем и морской солью, одним мощным движением обводил петлю вокруг тела очередного ослабевшего матроса, намертво затягивал морской узел, который не распустился бы даже в шторм, и лишь тогда кричал наверх: «Тащи!»

Их поднимали на борт, как тюки с контрабандой, — бережно, но быстро. Тот, кто сорвался от слабости и шлёпнулся в ледяную воду, не успевал пойти на дно — Гарт и ребята у планшира, будто обладая шестым чувством, мгновенно швыряли ему новые спасательные концы, вылавливая из темноты. На палубе уже копошились десятки спасённых. Там их тут же принимали другие руки — оттаскивали, на ходу зажимали раны, совали в пальцы заряженные арбалеты и редкие огнеплюи, чтобы прикрыть остатки команды.

— Кто ещё? — Торгар окинул взглядом причал, вытирая окровавленную ладонь о бедро.

Его глаза, уже ясные, выхватывали в темноте каждую движущуюся тень. Он видел, как Пёс, пятясь, отбивался от наседающих гвардейцев, прикрывая их общий отход.

— Все наши тут! — донёсся сверху голос Гарта. — Двигай, двигай, Торгар, сука, прыгай!

И пока имперцы и воины аэрн'тале, ошеломлённые внезапным появлением корабля-призрака, приходили в себя, «Серебряный Лис» уже ловил ветер, его серебристые паруса наполнялись, унося тех, кого удалось спасти. Торгар, прислонившись к планширу, в последний раз обернулся и сердце его пропустило удар.

Эвендель и Вальдеон стояли на самом краю, спиной к спине, у самой воды. Пурпурные плащи гвардейцев и тусклая сталь аэрн'тале смыкались вокруг них, отрезая любой шанс на прыжок. Ловушка, из которой они вытащили команду, захлопнулась на них самих.

— Взять их! Императору носители Меток нужны живыми!

— Пса вырубай, а Лисицу брать целой! — исходил сиплым ором людской командир, размахивая палашом.

Эва приняла очередной скользящий удар алебарды. Руку обожгло такой болью, что в глазах на миг потемнело, а ноги подкосились на скользких досках. Она не упала только потому, что Вальдеон, чьё тело уже превратилось в сплошной поток багровых ручьёв, потянул её на себя. Он устоял на ногах каким-то чудом, закрывая её от надвигающегося строя собой.

— Капитан!!! — взвизгнул Ми'рикат на палубе уходящего корабля, вырвав из рук юнги подзорную трубу. — Леди Эвендель… они не прыгнули! Они остались!

Словно по сигналу, все головы на палубе повернулись к удаляющемуся берегу. Среди измождённых, залитых кровью и грязью лиц вспыхнуло одно-единственное слово, которое переросло в панический гул:

— Капитан… Она же там!

— Мы не можем её бросить! Разворачивай!!!

— Право на борт, сукины дети, разворачивай руль! — закричал кто-то из молодых матросов, в отчаянии хватаясь за канаты.

Возмущение, отчаяние и слепая верность поползли по палубе, угрожая смести всякое повиновение. Еще мгновение — и команда силой повернула бы судно обратно на убой.

И в этот самый миг сквозь матросский бунт прорвался голос Торгара:

— СТОЯТЬ!

Гвалт оборвался на полуслове.

Торгар стоял посреди палубы, тяжело завалившись набок. Одна его рука была прижата к сочащейся дыре на груди, а пальцы другой так яростно впились в деревянный планшир, что дубовая обшивка затрещала.

— Она отдала приказ! — прогрохотал он, и в его глазах стояла та же боль, что рвала сердце каждому на этом корабле. — Её последний приказ был — УХОДИТЬ! Кто ослушается своего капитана — швырну за борт!

В наступившей гробовой тишине был слышен только ветер в снастях и далёкие крики с пирса. Матросы медленно опускали головы, до белизны суставов сжимая кулаки. Дисциплина и верность долгу, вколоченные в них годами пиратской жизни, оказались сильнее страха потери.

— Круче на ветер... — сдавленно бросил Торгар, отворачиваясь от берега.

Он больше не мог на это смотреть. Силы покидали его, кровь толчками уходила сквозь пальцы.

— Уходим.

«Серебряный Лис», послушный воле рулевого, со стоном подставил ветру серебристые паруса. Острый форштевень рассекал ночные волны, а молочный туман цеплялся за реи и мачты. Он скрывал их бегство, унося корабль подальше от места, где они только что заживо похоронили часть души.

Глава 15. Удача благоволит тем, на ком лежит её вечный след

«Среди баловней судьбы, несущих на

себе Метку Матери Приливов,

правит один завет. Заслышав в

портовой толпе иль в открытом

океане клич: «Удача благоволит

тем, на ком лежит её вечный след»,

отмеченный Меткой обязан

отозваться.: «И покуда он горит на

коже, сама стихия склонит

перед нами голову». Струсишь,

утаишь Метку — и гнев богини

иссушит твою удачу, навек сделав

тебя чужаком среди своих».

— Неписаный кодекс морехода

Эва и Пёс, прижавшись спинами друг к другу, отбивали отбивали атаку за атакой. Рука Эвы онемела от бесконечных блоков, подобранный обрубок копья дрожал в пальцах, но она не отпускала его — не могла. Пёс, окровавленный и хрипящий, крушил врагов, как загнанный зверь. Их окружили.

Пёс метнул взгляд на Эву — её перепачканное лицо всё ещё хранило упрямую решимость.

— Беги, — прошипел он, с трудом вгоняя клинок в горло ближайшему воину. Его самого уже шатало. — Я задержу их, сука... беги!

— Вместе, — перебила она, отражая удар, — или никак.

Он хотел возразить, но атака пришла оттуда, откуда не ждали. Деревянная рукоять алебарды обрушилась на затылок Эвы с глухим стуком. В голове вспыхнула боль, искры поползли по краю зрения, и она рухнула на колени, хватая ртом воздух.

Всё, что оставалось в Вальдеоне человеческого, исчезло в один удар сердца.

— ЭВА-А-А!

Берег огласился рёвом зверя, у которого заживо вырвали душу. Он увидел, как офицер вздёрнул её за волосы и поволок по камням. Разум Пса отключился, уступив место слепой ярости.

Его левая рука не слушалась, бок горел огнём, в глазах темнело, но шторм безумия гнал это изрубленное тело вперёд. Он бросился вперёд и вцепился в горло ближайшему стражнику, не обращая внимания на удары по спине. Пальцы сжались, хрящи с хрустом поддались… и Вальдеон швырнул окровавленное тело в толпу, сбивая с ног других.

На него разом навалились шестеро, пытаясь скрутить. Вальдеон извивался, рычал, пуская изо рта кровавую пену, и грыз всё, до чего мог дотянуться. Его локоть с глухим треском сокрушил челюсть одного из гвардейцев. Зубы Пса впились в незащищённую кисть другого стражника, вырывая плоть.

— ОТПУСТИТЕ ЕЁ! СУКИ, ОТПУСТИ-И-И! — орал он, захлёбываясь кровью и яростью.

Пёс рванул к Эве, но тяжёлая рукоять меча обрушилась ему на спину, заставив осесть. Тяжёлый сапог вдарил по ногам. Вальдеон рухнул на мокрые камни, но даже теперь не остановился, продолжая ползти к ней, волоча непослушные ноги и со скрежетом царапая камни когтями. В его хриплом рыдании было больше боли, чем гнева.

— ПРОСНИСЬ! ЭВА, ПРОСНИСЬ, СЛЫШИШЬ?!

Его окончательно прижали к земле, заломив уцелевшую руку за спину. На шею накинули грубую кожаную удавку, затягивая до упора. Вальдеон задыхался, лицо посинело, из носа и рта текла кровь, но единственный глаз до самого конца не отрывался от удаляющейся фигуры Эвы.

Он видел, как её волокут в темноту, и этот образ вырвал из горла пирата вопль бессилия. И даже когда его потащили следом, в глубину казематов, он не умолкал. Надрывный рёв эхом разносился под сводами, сливаясь со скрежетом цепей и размеренной поступью стражников — последний салют погибшей свободе.

Эвендель швырнули на сырой, заплесневелый каменный пол. Кандалы с грубым лязгом впились в запястья, и холодный ржавый металл тут же принялся вгрызаться в израненную кожу.

Вальдеона волокли вшестеро. Имперские гвардейцы, теснясь в душном полумраке камеры, заталкивали его скопом, обливаясь паническим потом. Они отчаянно пытались держать напыщенные позы, сохранять уставной блеск и чеканить шаг, но их руки ходили ходуном, а в глазах застыл ничем не прикрытый ужас.

Пёс бесновался. Даже изрубленный, истекающий кровью, с вывихнутыми суставами и сломанными костями, он уже не напоминал даже полукровку. Каждая жила на его шее вздулась толстым канатом. Он рвался вперёд с таким остервенением, что железные кольца в стене звенели, грозя вырваться с корнем вместе с кусками кладки. Из глотки его вырывался утробный рёв, от которого сворачивалась кровь. Гвардейцам, пытавшимся защёлкнуть замки, он со всей силы выплюнул в лица кровь вперемешку со слюной.

— Суки! Твари имперские! Подойди ближе, ублюдок! — рычал он. — Я тебе твои же кишки на горло намотаю! Только сунься!

Гвардейцы в долгу не оставались. Страх делал их жестокими, а застарелая, впитанная с молоком матери ненависть к полукровкам развязала руки.

— Пасть заткни, полукровное отродье! — один из стражников со страху наотмашь врезал Вальдеону обухом палаша по рёбрам.

Раздался сухой хруст, пират глухо зарычал, но взгляда не отвёл.

— На колени его! Дави тварь! — орал другой, со всей силы наступая кованым сапогом на его и без того покалеченную ногу.

— И на ноги ему цепи! Живее! — орал командир, со свистом переводя дыхание и утирая разбитый нос. — Чтобы не вздумал пинаться, выродок. Пусть попляшет в железных лаптях, пока не смирится.

Солдаты забивали клинья в замки дрожащими пальцами. Пёс, поймав взгляд командира, снова дёрнулся, заставив всю шеренгу стражников отшатнуться и схватиться за рукояти.

— Покрепче вяжите, — скомандовал офицер, медленно пятясь к выходу и не сводя с Пса взгляда. — Отходите к дверям. Он и на привязи опасен.

Один из молодых стражников, чьё лицо сравнялось цветом с мелом, нашёптывал молитвы Истинному, глядя на то, как Вальдеон, лютуя, грызёт зубами оковы:

— Говорят же… «Безумный Пёс». Думал, россказни старых матросов... А он ведь и впрямь не человек. Чистый зверь. Полукровка проклятая.

Командир хмыкнул, в последний раз смерив пленников безжалостным взглядом, и бросился вон. Тяжёлая, обшитая железом дубовая дверь с грохотом захлопнулась, отсекая пиратов от мира. Многопудовый засов снаружи щёлкнул.

За дверью ещё доносились глухие, искажённые голоса стражи.

— Ну их в Бездну, — горестно и устало выдохнул кто-то из бойцов. — Скоты портовые... Столько наших парней полегло на этом пирсе из-за двух недобитков с Метками…

— Не ной, — оборвал его жёсткий голос командира, хотя в нём самом сквозила печаль. — Мертвых не воротишь. Зато завтра утром — Турнир. Хотя бы на это зрелище поглазеть успеем, если эти двое в камере не вздумают буянить.

— Турнир… — пытаясь забыться, протянул молодой. — Весь город гудит. Говорят, сильванорский принц выйдет красивее всех. Ставлю годовой оклад, он победит.

— Шагай давай, знаток, — хмыкнул ветеран постарше, и звук их шагов начал медленно удаляться по коридору. — Сильванорец сильванорцем, а без пруденита, что указал на этих птичек, мы бы до утра перед канцелярией аэрн'тале на коленях отчитывались за международный скандал. Ох, и полетели бы наши головы...

Пёс уже не разбирал слов — только общий гул голосов, удаляющийся вместе со стуком сапог. Звериная ярость, секунду назад разрывавшая стены, осыпалась, и Вальдеон обмяк. Без зрителей, без врагов, перед лицом неподвижной Эвы его ярость обратилась в чистую боль.

— Эв… — голос его дрогнул, потеряв всю свирепость, и теперь звучал как мольба.

Вальдеон из последних сил потянулся к ней, натягивая цепи до предела. Железо скрежетало, ржавые кольца вгрызались в разодранные запястья, но он не чувствовал боли, всматриваясь в её силуэт на полу.

— Очнись... Ну же, Эва, проснись. Пожалуйста. Слышишь меня?..

Она не отвечала. Тёмные ресницы лежали на бледных щеках, а руки безвольно свисали в тяжёлых наручниках. Пёс стиснул зубы до хруста, чувствуя, как ярость снова вгрызается в виски. Он с силой дёрнул кандалы снова — сталь вспорола кожу, но боль лишь взбесила его пуще.

Его затрясло. Сначала мелко, затем всё сильнее, пока цепи не зашлись судорожным перестуком. Из рта вырвался сухой звук — то ли задушенный всхлип, то ли жуткий смешок.

— Ты не умерла. Нет-нет-нет... — шептал он. — Не смей закрывать глаза, Лисица... Слышишь? Не смей. Я всё исправлю. Я всё отдам.

Он рванулся вперёд, едва не ломая руки об оковы, и слюна потекла по подбородку вместе с кровью. Взгляд его стал блуждающим, смотрящим сквозь стены.

— Я вырежу этот город, Эва... Слышишь? Весь город, до последнего младенца, до последней крысы в порту. Я найду того ублюдка, что ударил тебя... Я сниму с него кожу живьём. Буду срезать по куску в день и заставлю его жрать собственное мясо, только не молчи... Я их всех на ремни пущу... Императора, гвардию, принцев этих проклятых... Стены казематов кровью умою, алтарь из их кишок сложу! Слышишь?!

Он задыхался, но остановиться уже не мог.

— Заберите меня... Мать Приливов, твари из Бездны, кто угодно! Сдерите с меня шкуру, бросьте на дно, сожгите! Заберите мою кровь, всю до капли, подавитесь ей! — его шёпот перешёл в надрывное шипение, а из глаза покатилась слеза, пробивая дорожку в запекшейся крови и грязи. — Только пускай она дышит... Пускай она сделает вдох... Пожалуйста... Эва... Не бросай меня здесь...

Тьма отступала лениво. Сознание цеплялось за неё, тянулось обратно, в небытие. Первой пришла боль. Разрывающая, будто кто-то с извращённым наслаждением, вбивал ей в затылок гвозди. Эва издала то ли стон, то ли хрип, пытаясь оторвать голову от холодного камня. Стены камеры поплыли, сливаясь в серое месиво. На языке остался знакомый мерзкий привкус: медь, соль и горечь поражения.

— ЭВА! — надтреснутый крик, лишённый привычной насмешки.

Она зажмурилась, заставила себя — раз, другой — открыть глаза, пока мир не обрёл чёткость.

Из полумрака проступил силуэт.

Вальдеон.

Прикованный к стене массивными цепями, с такими толстыми звеньями, что они казались выкованными не для человека, а для дикого зверя. Его протащили по всему портовому мусору — пыль, гравий и запёкшаяся кровь покрывали его сплошной коркой. Пальцы впились в железо кандалов, суставы побелели, а в глазу стоял животный испуг.

— Ты… жива? — выдохнул он.

И в этих двух словах, сорвавшихся с пересохших губ, Эва услышала то, от чего её боль на миг отступила. Голый страх. Такого она не слышала никогда. Даже в бою, даже когда смерть дышала в лицо.

Она попыталась улыбнуться, но разбитые губы закровоточили сильнее.

— Кажется, да… — прошептала она, и слова царапнули горло изнутри. — Или мы оба в особом отделении преисподней.

Он дёрнул цепь. Железо скрежетнуло по вмурованному кольцу, осыпав пол ржавой пылью.

— Мать твою, Эв, я думал… — он осёкся, прикусив язык. Челюсти свело, желваки заходили под кожей. Он не позволил словам вырваться.

Эва прикрыла глаза, на миг отдаваясь спасительной тьме. Память возвращалась осколками: вспышки пурпурных плащей, оскаленное лицо Торгара, свист стали, оглушающий удар в затылок… И рёв Вальдеона, полный такой ярости и бессилия, что даже сейчас у неё похолодело внутри.

— Сколько времени прошло? — Эва медленно, превозмогая слабость, подняла закованную руку.

Железо наручников впилось в запястье. Онемевшие пальцы с трудом нащупали затылок. Там была липкая, мерзкая на ощупь корка. Эва неосторожно надавила — и перед глазами полыхнуло белым. К горлу подступила горячая, кислая тошнота.

— Пара часов. Не больше. — Вальдеон издал звук, похожий на смешок, но вышло криво. — В этой дыре время течёт, как дёготь.

Эва потянулась к нему, но цепи коротко и зло лязгнули, отбрасывая её руку назад. Пёс заметил это движение и его пальцы с такой силой впились в звенья кандалов, что казалось, сталь вот-вот поддастся.

— Я вырвусь, — прошипел он, и в его голосе зазвучала решимость, что пугала даже её. — Сломаю запястья, выверну суставы, но вырвусь.

— Вальди…

Имя сорвалось с её губ само. Отзвук тех портовых закоулков, где они были двумя голодными детьми без имени и будущего. Имя, которое она не произносила годами. Вальдеон замер. Всё напряжение, скручивавшее его мышцы, разжалось одним махом. Плечи обвисли. Он опустил голову, и в полумраке его лицо стало просто тенью.

— Не надо, — прошептала она.

Он не ответил. В гробовой тишине камеры теперь были слышны только прерывистые, хриплые вдохи, будто он пытался втянуть в себя боль, перемолоть её внутри и выдохнуть уже тишиной.

Эва заставила себя дышать глубже, через тошноту, через туман в голове. Капитан должен думать, даже когда мир рушится.

— Нас предали, — еле выговорила она, и от этой мысли тошнило куда сильнее, чем от раны на затылке. — Ловушка была слишком идеальной. Они знали всё, Вальдеон. Время, место, точный маршрут отхода… Сами имперские ищейки ни за что бы не додумались выставить засаду именно там. Им слили детали. Нас сдали.

Она закрыла глаза, с нарастающей паранойей прокручивая в голове тот роковой вечер. Мысли цеплялись за каждого, кто был причастен к их вылазке. Кто?

Посланник информатора — невзрачный щенок с вечно дрожащими руками. Эва списала его мандраж на страх перед репутацией Серебряной Лисицы и Безумного Пса. А он просто боялся смотреть ей в глаза, зная, на какой убой их посылает.

А может, девчонки из аэрн'тале? Они ведь сбежали из дома, искали приключений, связались с пиратами. Что, если их поймали? Если их высокородный папаша выбил из них признание, где и с кем они ошивались? Но нет, им бы самим не поздоровилось.

Тогда кто?.. Сильванорский принц?

Эва едва заметно мотнула головой, превозмогая новую вспышку боли в затылке. Нет. Только не Амарант. Да, этот высокородный мальчишка повздорил с Вальдеоном, их едва не пришлось разнимать, но с самой Эвой принц был подчёркнуто обходителен и пугающе очарователен. Эва не чувствовала — или просто малодушно не хотела верить, — что этот юноша с такими ясными, добрыми глазами мог хладнокровно сдать их.

Сильванорцы вообще обладали этой притягательностью, перед которой пасовала даже вечно настороженная Лисица. И сейчас разум услужливо искал для Амаранта любые оправдания. В конце концов, откуда ему было знать? Принц ведь понятия не имел, что именно они собирались грабить в порту и на какой конкретно корабль нацелились!

Но как бы Эва ни пыталась защитить этот светлый образ, внутри неё холодело от другой мысли. Это вполне мог быть Амарант. Идеальное алиби, добрый взгляд, а за спиной — все ресурсы, чтобы выставить безупречную засаду.

— Мы здесь… надолго, — голос её стал плоским. — Будут держать до конца этого проклятого Турнира, а может, и дольше. До тех пор, пока не выжмут всё. Им нужны координаты свободных флотилий. Место расположения верховной Первой Отмеченной.

Вальдеон вскинул голову. Он понимал, чем они рискуют: за жрицей Донатрикс охотилась вся Империя. Но важнее другое: сама Матерь Приливов избрала Эву щитом для Первой Отмеченной. Об этом статусе знали лишь единицы внутри культа, и для имперцев Эва пока была просто опасным пиратским капитаном с Меткой. Но если они узнают… Если они поймут, кто она на самом деле…