Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Мириэлия восседала на холёном белом жеребце, чью гриву оплетали тонкие золотые нити. Лицо её, вопреки ожиданиям, являло собой образец бесстрастного совершенства.

Аурика порывисто двинулась вперёд. На лице вспыхнула надежда, губы украсила улыбка, полная облегчения, а руки сами собой потянулись к сестре, словно ища спасения, но Мириэлия подчёркнуто проигнорировала младшую сестру, будто Аурика была портовой грязью под копытами её коня.

И этого хватило.

Аурика так и застыла на месте. А её надежда на тёплое воссоединение, после трёх лет разлуки, разбилась о глухую стену сестриного презрения.

Верховная Леди осадила жеребца прямо перед покачивающимся Аэрионом. Скользнув по нему язвительным взглядом, она произнесла ровным голосом:

— Вы удивительно много и складно говорите для того, кто едва держится на ногах, господин Амис'Драэль. Весьма вдохновляющее зрелище. Должно быть, сказывается многолетний навык держать речь перед паствой?

Аэрион попытался было что-то хмыкнуть в ответ, но Мириэлия уже потеряла к нему всякий интерес. Не меняя царственной осанки, она отдала короткий приказ замершим гвардейцам:

— Отправить во дворец нефелийцев. Будут сопротивляться — связать.

Глава 17. Глас Истинного

В приёмном зале царила гробовая тишина.

Родители Аэриона, возглавляющие Орден Светопения, восседали за массивным столом из отполированного мрамора. Их лица были бледными масками, под которыми бушевали полярные бури: у одного — крушение надежд и ущемлённое величие, у другой — материнский ужас. Дариус и Леяра Амис'Драэль застыли в креслах, и хотя позы их оставались безупречными, в них .читалось напряжение: побелевшие костяшки пальцев, закушенная изнутри щека.

Благородная седина на висках Дариуса, Иерофанта Ордена Светопения, обычно придававшая ему вид мудрого пророка, сейчас только сильнее подчёркивала мертвенную бледность голубоватой кожи. Взгляд серых глаз скользил по замысловатому узору на полу, будто в переплетениях он искал ответ на вопрос: «Как?», а сложный магический знак на его лбу прерывисто мерцал серебром, выдавая нарушенную внутреннюю гармонию.

Рядом с ним Леяра казалась хрупкой птицей, застывшей в облаке струящегося шёлка. Её тонкие пальцы, украшенные кольцами с молочно-белыми лунными камнями, с нервной навязчивостью перебирали конец идеально уложенной косы с вплетённой белоснежной лентой. Нижнюю половину лица женщины скрывала полупрозрачная вуаль, делавшая её черты расплывчатыми.

Дариус глубоко вздохнул и повернул голову к жене, ища в её лице привычное отражение собственной праведной ярости и поддержку перед лицом позора. Леяра же упорно не смотрела на мужа. Стоило Дариусу повернуться к ней, как её глаза поспешно переместились туда, где стоял их сын.

Сам Аэрион стоял у подножия мраморного возвышения. Его отчитывали долго, методично и беспощадно. Несколькими минутами ранее Дариус обрушивал на сына поток гнева, обвиняя в предательстве идеалов и осквернении сана, а стоявшая чуть поодаль Мириэлия Солейн добавляла к этой экзекуции ледяные замечания со стороны Сияющих Дворцов. Теперь же Верховная Леди Аурелии замерла у высокой колонны на другом конце зала и ждала свою сестру.

Но самым невыносимым для Дариуса и самым пугающим для Леяры было то, что Аэрион за всё это время не проронил ни единого слова. Ни оправдания, ни мольбы о прощении. Юноша просто застыл под этим градом упрёков, упрямо смотря прямо перед собой, и это молчание взбесило Иерофанта сильнее любого дерзкого ответа. Теперь же Дариус наказывал сына своим самым страшным, как ему казалось, оружием — тишиной. Он нарочито глядел сквозь него, словно строптивого юноши вовсе не существовало.

Леяра же не выдерживала. Она резко выпрямилась в кресле, подалась вперёд, и в её глазах, устремлённых на Аэриона, плескалась тревога, смешанная с роем вопросов. Она была готова прямо сейчас сорваться с места, наплевать на приличия, на Дариуса и даже на замершую у колонны Мириэлию, и просто закрыть сына собой.

Аэрион наконец поднял голову и поймал этот полный боли и любви взгляд матери. Его фиалковые глаза на секунду блеснули прежней осмысленностью. Так, чтобы этого не заметили ни взбешённый отец, ни Верховная Леди, ни стоящие позади гвардейцы, — он коротко качнул головой.

«Молчи. Я знаю, что делаю», — читался в этом мимолётном жесте понятный только им двоим приказ.

Леяра судорожно сглотнула. Ком в горле никуда не делся, но она заставила себя откинуться на спинку кресла, снова приняв вид кроткой супруги Иерофанта.

— Он растоптал всё, Леяра, — процедил Дариус. — Многовековые труды нашего рода, репутацию Ордена перед Сияющими... Гласа Истинного притащили во дворец гвардейцы Аурелии, пьяного, как портовое отребье. Что теперь будет с Орденом? Неужели его безрассудство погубит всё, что возводилось поколениями?

Леяра провела ладонью по коленям, разглаживая заломы на шёлке.

— Меня сейчас меньше всего волнует Орден, муж мой, — тихо ответила она, сжав кончик косы. — Мои мысли только о сыне. Аэрион знает лишь бесконечные проповеди и молитвы, но не знает жизни простого юноши.

Дариус резко повернул голову, будто его хлестнули. Глаза нефелийца сузились, и в них мелькнуло что-то острое и недоброе. На мгновение он замер, переваривая услышанное. От жены он ожидал поддержки и привычного кроткого кивка, но никак не упрёка.

— Ты говоришь как мать, — произнёс он с холодной назидательностью, — а не как супруга Иерофанта. Твои тревоги… понятны, но неуместны. Наш сын — не простой юноша. В первую очередь он — Глас Истинного. И его место не в тавернах, а на коленях перед алтарём.

Леяра не обернулась, не удостоив Дариуса даже взглядом. Она чуть сощурилась и лёгкая тень прошла по её лицу, скрытому полупрозрачной вуалью. Иерофант же молча отвернулся и уставился на дверь, барабаня пальцами по подлокотнику.

Дверь ударилась о стену, и в зал хлынул ледяной сквозняк. Аурика влетела в помещение, спотыкаясь о порог. Её взгляд, полный растерянного ужаса, заметался по залу и нашёл Мириэлию. Та стояла у колонны и её пальцы с такой силой впились в крылатого воина Истинного, вырезанного в камне, что казалось, вот-вот раскрошат мрамор. Лицо аурелийки, всегда безупречное, искажала гримаса гнева: губы подрагивали, ноздри раздувались, а на виске билась тонкая жилка.

Аурика, пошатнувшись, сделала шаг вперёд, и из её пересохшего горла вырвался шёпот:

— Сестри...

Хлоп!

Звук удара ладони по щеке отозвался эхом под сводами. Аурика рухнула, ударившись коленями о холодный пол. Перед глазами всё расплылось от слёз. Щека пылала, и каждый удар сердца отдавался в ней острой пульсацией. А где-то в стороне Аэрион развалился на лавке, запрокинув голову, и безучастно наматывал на палец прядь волос.

— Бестолковая! — шипение Мириэлии эхом разлетелось по углам. — Малолетняя, глупая дрянь! Я зубами вырывала наше право просто жить после того, как не стало отца и матери! Я заживо похоронила себя на этом проклятом троне, чтобы у тебя было всё! Чтобы тебя, ничтожество, не сожрали в первый же день!

Аурика прижала ладонь к пылающему лицу. Сквозь пальцы сочилась тёплая кровь — кольцо с рубином на руке сестры рассекло ей губу.

«Это для её же блага, она должна понять», — бешено стучало в висках у Мириэлии.

Но чем сильнее душил её пережитый страх за жизнь девчонки, тем более жестокими становились её действия. Рука, будто жившая своей собственной волей, намертво впилась в золотистые волосы сестры, и с силой дёрнула вверх.

Аурика по-детски беспомощно вскрикнула.

— Прости… — прошептала она, преданно глядя снизу вверх.

И в этих влажных, невинных глазах, в которых застыл животный страх, Мириэлия на долю секунды увидела ту маленькую девочку, которая когда-то пряталась в их цветущем саду от скучных уроков, дарила цветы нянькам и смеялась до слёз над шутками отца. Единственную ниточку, что связывала её с прежней, счастливой жизнью. От этого узнавания страх потери вспыхнул в груди Верховной Леди с утроенной силой, требуя немедленно уничтожить источник этой слабости.

Хлоп!

Второй удар, ещё более звонкий и жестокий, пригвоздил Аурику к полу. Кровь брызнула на полированные плиты, и алые капли затанцевали в холодных бликах света.

Нефелийские слуги, опустив головы, испуганно зашептали молитвы. Дариус вжался в кресло и его лицо сделалось совершенно бесстрастным — он демонстративно не вмешивался в чудовищную расправу внутри союзной семьи. Леяра рывком вскочила с места. Её глаза беспомощно метались от окровавленной девочки к лицу мужа, который оставался неподвижным. Ногти нефелийки вонзились в ладони.

— Сядь, — сказал Дариус. — Это не наше дело.

Она не села. Вместо этого она перевела взгляд на сына, и ахнула, прикрыв рот рукой.

— Вставай! — задыхалась от гнева Мириэлия. — Вставай и отвечай мне: ради чего весь этот позор?! Чтобы я выковыривала тебя из портовых канав?! Чтобы я смотрела, как ты сама прыгаешь в могилу вслед за родителями?! Отвечай!

Аурика уже не слышала слов. Только жалобно скулила, свернувшись в комочек на грязном полу. Эти удары полностью стёрли её волю — осталась только всепоглощающая физическая боль, животный страх и удушающий стыд. И где-то в самой глубине гаснущего сознания пульсировала одна-единственная отчаянная мысль:

«Она меня ненавидит… боги, за что она меня так ненавидит?»

— Слуги, вон, — приказ Аэриона прозвучал негромко, но вибрирующая магия в голосе заложила уши всем присутствующим.

Мириэлия на миг застыла, но высокомерно проигнорировала его. Послушники же мгновенно растворились в тенях, безмолвно повинуясь своему истинному господину.

— Ты позоришь меня, — шипела Мириэлия. — Вместо того чтобы готовиться к Турниру, ты шляешься по всяким борделям, пороча имя...

Удар, занесённый Мириэлией, так и не обрушился. Её рука, готовая обжечь новой пощёчиной, зависла в воздухе, наткнувшись на невидимую преграду.

В ту же секунду сильные, ледяные пальцы обвили шею самой Мириэлии и сдавили так жёстко, что перед глазами заплясали чёрные точки, а в ушах зазвенело от прилившей крови. Аэрион, бесшумно подошедший сзади, наклонился, и его холодные губы коснулись её уха.

— Теперь твоя очередь слушать Меня, золотая сука.

Одним резким движением он развернул её к себе, и крик Мириэлии застрял в перехваченном горле. Аэрион стоял совершенно спокойно, слегка склонив голову набок, но это была лишь жуткая пародия на его прежний облик. Исчезла вся нефелийская мягкость, вся привычная святая утончённость. Его глаза, обычно сиявшие ясным светом, превратились в два чёрных провала. Ни отблеска, ни тепла, только голодная тьма, в которой исчезало всё живое. Черты лица заострились, кожа натянулась на скулах, а губы растянулись в неестественно широком оскале.

— Ударь её ещё раз, — он подался ещё ближе, и от него потянуло стылым духом древнего склепа, — и я не стану сдерживать себя. Я выпотрошу твоего выродка. Поверь, мои пальцы будут очень нежными, когда они станут вытягивать кишки из чрева твоего драгоценного наследника. Я разложу его внутренности на твоих глазах. Орган за органом. Ты поняла меня?

Голос его гудел, накладываясь сам на себя — будто говорили двое: один — знакомый, мелодичный, другой — скрежещущий и глубокий.

Мириэлия попыталась отстраниться, но его пальцы впились в её шею с силой тисков. Дыхание стало хриплым, и по телу побежал холод. Воздух вокруг них загустел, наполняясь мерцающим синеватым инеем, и на мраморе пола выступили призрачные узоры изморози.

— Ты… — просипела она, и язык едва повиновался, заплетаясь.

Аэрион лающе рассмеялся, а Дариус и Леяра замерли, будто удару подверглись они сами. Лицо Иерофанта сделалось смертельно бледным, будто из него разом вытекла вся кровь, а пальцы с силой впились в резные подлокотники кресла. Леяра же стояла с округлившимися от ужаса глазами, не в силах пошевелиться.

Глас выпрямился во весь рост, и тени под ним сгустились, поползли по стенам вверх, поглощая свет витражей и погружая зал в склепный полумрак. В воздухе стоял низкий гул, словно сама ткань мироздания натужно скрипела, грозя лопнуть под его тяжестью.

Юноша двинулся вперёд. Его привычная грация сменилась звериной жёсткостью.

— Какая же ты пустоголовая тварь… — его смех заполнил всё пространство. — Скажи мне, кто виноват, что девчонке плевать на твой Турнир? Не ты ли сама отреклась от неё и швырнула в мои земли? Что? Твой крысиный ум не просчитал, что Остров Звезды поднимется из Бездны именно сейчас? Когда твой выродок ещё настолько мал и бесполезен?

Он встряхнул Мириэлию, будто бы она ничего не весила. Её ноги судорожно забились в воздухе, изящные расшитые туфли слетели на пол, золотая серьга сорвалась с мочки и с глухим звяканьем отскочила по мрамору. Брови Аэриона сошлись у переносицы, губы искривились, обнажая белые зубы.

— Ты думала, сынок подрастёт и станет твоей очередной послушной куклой? — он притянул Мириэлию так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Что он сядет на трон, а ты будешь продолжать вертеть Орденами, как марионетками? Ха! Ты сама загнала девчонку ко мне. А теперь вымещаешь на ней собственную никчёмность?

Голос Аэриона ударил стеной: низкий, рокочущий, подобный подземному толчку. Хрустальные подвески массивных люстр бешено зазвенели, платья женщин затрепетали, а все ритуальные свечи разом погасли. За высокими окнами с воем взметнулся ночной ветер, в котором отчётливо слышались десятки шепчущих голосов.

Мириэлия отчаянно билась, силясь дотянуться до обидчика хотя бы одним движением, но её удары не достигали цели. Кулак, направленный в висок Аэриона, соскользнул в сантиметре от его кожи, будто его окружала незримая стена.

Она не могла коснуться его. Не могла!

В медных глазах Верховной Леди клокотала лютая смесь ужаса и яростного отрицания. Губы беззвучно шептали: «Как?» Как он смеет? Как он может?! Он ведь нефелиец! Декоративный святой в жемчугах, умеющий только красиво петь и убаюкивать толпу молитвами! Откуда в нём это?!

— Сын… — голос Дариуса прозвучал хрупко, и нефелиец вжался в резное кресло глубже. Лицо, всегда носившее маску спокойного величия, стало совсем серым.

— Молчать, — бездна глаз Аэриона оставалась прикована к Мириэлии, но голос раскололся надвое, загремев под потолком. — Червь не смеет перебивать. Он желает, чтобы Глас говорил.

И Дариус послушно захлопнул рот. Его челюсти сомкнулись с болезненным щелчком, а в глазах, полных бессильного гнева, промелькнул ужас, смешанный с благоговейным трепетом перед этой силой. Он покорился. Как и всегда.

Леяра не вынесла этого зрелища. Она рухнула на колени прямо в наползающий иней, её руки обняли воздух, пытаясь ухватить призрак своего прежнего мальчика.

— Аэрион, сыночек мой! Умоляю, отпусти её! — её крик рассыпался эхом, теряясь в гнетущем гуле зала.

Юноша медленно повернул к ней голову.

— Мама, — произнёс он.

И сквозь скрежещущий гул вдруг прорвался настоящий голос Аэриона — чистый, охрипший, полный сдерживаемой боли.

— Не лезь... прошу.

Леяра разрыдалась, зажимая рот ладонями, её плечи содрогались в немом отчаянии. Дариус, отвернувшись, лихорадочно шептал древние защитные молитвы, но святые слова застревали в горле, бессильные против того, что заполнило зал. Тени Аэриона жили собственной жизнью: извивались по стенам, как чёрные змеи, и стелились по полу.

Мириэлия окончательно обмякла в его хватке, тело стало безвольным, а разум стремительно затягивало в омут. Последнее, что она услышала, было полное ненависти шипение, впившееся прямо в её гаснущее сознание:

— Когда я доберусь до твоего паршивца… я разорву его на части. Я сожру его имя, вскрою его плоть, кость за костью, и заставлю тебя благодарить меня за каждый его предсмертный визг. Ты думала, что власть — это трон, золото и приказы? Дура. Я покажу тебе, что такое Истинная сила. Та, что стирает в прах. И твои страдания станут для меня нектаром, золотая сука. Я буду пить их до дна, пока от тебя не останется скулящая оболочка, хрипящая Моё имя.

— Аэрион… — имя сорвалось с губ Аурики едва слышно.

Она подняла лицо, залитое дорожками слёз, и её золотые глаза теперь встретились с его взглядом. Аурика смотрела без упрёка, но с безмолвной мольбой, отчаянием, и, вопреки всему, упрямыми искрами надежды. Имя, произнесённое ею, стало заговором. Аэрион замер. На одно мгновение в бездне его зрачков вспыхнули и погасли знакомые фиалковые отблески, пробивая чёрную пелену. Рука, сжимавшая горло Мириэлии с ужасающей силой, дрогнула, его пальцы разжались, и аурелийка с глухим стоном рухнула на холодные плиты, ловя рваными глотками воздух.

— И какого ты расселась тут? — хрипло произнёс Аэрион и присел рядом с Аурикой, резким движением протянув ей руку. — Вставай. Покажи ей… что она здесь не единственная, кто может быть золотой сукой.

Аурика ухватилась за его ладонь. Прикосновение было ледяным, но где-то в самой глубине она ощутила смутный отголосок знакомого тепла. Девушка поднялась, выпрямив спину с таким усилием, будто поднимая и всю свою растоптанную гордость.

— Может, это тебе стоило переехать в Орден Светопения, Мири, — голос Аурики дрожал от обиды и едва сдерживаемых слёз. — Научиться хоть капле сдержанности.

В дверях мелькнула тень — Зариан. Бледный, с глазами, полными ужаса, он бросился к жене, обхватив её плечи, но Мириэлия с силой вырвалась, поднимаясь на ноги с трудом.

— Проклятый щенок… — рыкнула она со злобой. — Одно моё слово — и Император лишит тебя права участвовать в Турнире, а твой Орден станет изгоем…

Аэрион шагнул к Аурике, бережно, но настойчиво подхватывая её под локоть. Он уже развернулся к выходу, увлекая её за собой, когда за спиной раздался голос Мириэлии. Он остановился и медленно обернулся через плечо.

— Повтори-ка, — улыбнулся он.

Мириэлия инстинктивно отпрянула, вцепившись в рукав мужа. Её пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, с такой силой впились в дорогой шёлк, что ткань едва не треснула.

— Что ты посмеешь сделать мне? — глас Аэриона раскатился громом, заполняя зал эхом, и он развёл руки.

Пространство вокруг него исказилось, заколебалось, озарив всё вокруг мерцающим, призрачным сиянием. Этот свет не был ни добрым, ни злым — он был древним, как само небо, безучастно взирающее на суету смертных. От его кожи исходило странное, двойственное ощущение — жгучий мороз и глубинное тепло одновременно, похожее на прикосновение тысяч молитв, веками выжигаемых в самой плоти.

— Мне, Избранному Сосуду, Гласу Божьему! Тому, кто вещает устами Бога нашего Многоликого, кто есть путь, показывающий и направляющий к Свету Истинному! — произнёс он, и каждое слово падало с весом кузнечного молота, высекая из камня пола искры незримой силы. — Гласу Того, чьё имя ты благоговейно шепчешь по ночам, молясь за своего сына!

Мириэлия отступила, споткнувшись о собственный подол. Её тень, отброшенная на стену, изогнулась и поползла прочь, будто живое существо, жаждущее сбежать от происходящего.

— Ты уже вкусила гнев Его, — продолжал Аэрион, и сияние вокруг него пульсировало в такт его речам. — За скверну, что сеяла пред ликами святых. За мерзость, что творила на земле, по которой ступаю я — создание, коему даровано быть ближе всех к лику божественному!

Он снова шагнул вперёд, и пол под ним с глухим стоном поддался, мраморная плита раскололась звёздчатой паутиной трещин.

— Но Он милостив. Истинный, Отец наш Всемогущий. Создатель небес и земли, видимого и незримого, да выведет Он душу твою к Свету. Ибо Он есть Справедливость, и нет в Нём лжи, — голос его внезапно смягчился, обретая мелодичность. — Он дарует шанс. Расплавит тьму в тебе… если ты смиришься. Но обрушит Он кару свою на всех тех, кто мраку потворствует, кто тьму сеет в мире нашем, кто оскверняет имя Его и попирает заповеди Его!

В зале воцарилась тишина, тяжёлая и звенящая. Дариус и Леяра, как по сигналу, прижали ладони к груди в заученном молитвенном жесте. Их пальцы отчаянно дрожали, ведь они впервые оказались рядом с этой силой так близко. Леяра беззвучно шептала слова на древнем наречии, не сводя взгляда с сына.

Аурика застыла, её золотые глаза расширились от ужаса. Мириэлия съёжилась. Её роскошное платье безвольно обвисло, а взгляд, всегда такой острый и властный, стал пустым и выжженным. Зариан, подобравшись, обхватил её за плечи и начал пятиться к выходу, не прекращая низко кланяться. Его приглушённый шёпот смешивался со звуком отступающих шагов:

— Простите… умоляю, простите…

Аэрион стоял неподвижно, наблюдая, как они исчезают в сумраке коридора. Мерцающее сияние вокруг него медленно угасло, оставив после себя запах холодных камней и странный, душный аромат увядающих лилий.

Секунду он стоял, прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем тряхнул головой и повернулся.

— Ну всё, хватит, — маска божественного гнева рассыпалась, сменяясь знакомой ухмылкой. — Пойдём скорее отсюда, сияющая моя. Залатаем твою физиономию, а то ходить будешь, как после драки в портовой таверне.

Он подмигнул, и в этом жесте не осталось и следа от только что звучавшего вселенского величия — лишь едкая усмешка и лёгкая дрожь кончиков пальцев, ещё помнящих тяжесть незримой силы, что через них изливалась. Его взгляд на мгновение скользнул к родителям, всё ещё застывшим в молитвенных позах, и в его движении появилась нервная поспешность. Он взял Аурику за локоть, торопливо направляя её к выходу.

— Турнир уже утром, — бросил он чуть громче и быстрее, чем обычно. — Ты должна блистать так, чтобы даже сам Истинный, взглянув, восхитился и забыл все каноны. Так что шевелись, принцесса.

Глава 18. Ложь во спасение

Аэрион шатался, цепляясь за плечо Аурики, и сминая её шёлковый рукав. Девушка вглядывалась в его лицо — бледное, с каплями пота на висках, — и не находила в нём ни следа недавнего божественного сияния. Только запах перегара.

«Что это было?» — мысль билась в голове Аэриона, заглушая даже боль в висках. Он помнил вспышки, голоса, чужую волю, втискивающуюся в его сознание. А потом — пустота.

— Эри, что с тобой? — тихо спросила Аурика. — Это… связь с Истинным? Ты отдал Ему слишком много?

Он фыркнул.

— Истинный? — Аэрион махнул рукой, едва не задев стену. — Да я пьян, как крыса в винном погребе!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые.

— В смысле... — прошептала девушка.

Он наклонился, взяв в руки прядь её волос и нежно закрутил их вокруг пальца. От нефелийца пахло хмелем и чем-то металлическим — будто кровь, смешанная с ладаном. Его руки ещё мелко тряслись, и эта дрожь вызывала в нём отвращение к себе.

— Душа моя, — пробормотал он с хриплой игривостью. — Я просто… заигрался и побоялся, что твоя сестра мне голову оторвёт. Пришлось импровизировать.

«Импровизировать?» — эхо собственных слов отдалось в висках болью. Он не помнил, как это делал. Вообще ничего не помнил — до того мгновения, пока Аурика не окликнула его по имени. Только страх перед тем, что рвалось из него наружу.

Аурика отпрянула.

— Что?! — её голос взлетел до визга. — Ты просто притворялся?! Ты…ты… Ты ужасен! Я так испугалась, поверила в этот бред, а это был всего-навсего жалкий спектакль!

«Лжёт», — промелькнуло у неё в голове с кристальной ясностью.

Слишком торопливо он отмахивался, слишком натужной вышла маска пьяного балагура. Она видела, как дрожат его пальцы, слышала древнюю силу в голосе — такое не подделать. Но в его глазах плескалась такая паническая мольба — отступи, не копай глубже, — что Аурика сдалась.

Аэрион перехватил её взгляд.

«Она знает. Или догадывается. Или просто чувствует...»

— Меня чуть удар не хватил от твоего «творчества»! — с притворным возмущением выдохнула она, закатывая глаза к потолку.

Она позволила голосу дрогнуть от обиды и облегчения, делая вид, будто поверила. Сыграть оскорблённую простушку оказалось куда проще, чем признать: только что она стала свидетелем чего-то древнего и пугающего, что пряталось внутри её друга. Того, чего он сам, судя по всему, так отчаянно боялся.

Юноша схватил её за руку, потащив вперёд по коридору.

— Тише ты, красавица! — зашипел он, озираясь. — Увидят меня в таком виде — всё насмарку… Вот уж точно не хочу объяснять отцу, что не только напился, но ещё и цирк устроил, обманув всех. Ещё и мама расстроится…

«Будь это обман... Да если бы я сам мог это контролировать...»

Ввалившись в покои Аурики, Аэрион рухнул на кровать, заставив пружины жалобно взвизгнуть. Секунду он лежал, прикрыв глаза, а затем приподнялся на локте. Взгляд, ещё затуманенный хмелем, но уже острый, упёрся в неё. Аурика сидела рядом, теребя складки испачканного платья, и упорно отводила глаза.

Аэрион хмуро наблюдал за ней, и сквозь алкогольную муть пробивалось неприятное осознание: она поняла. Не поверила в дурацкую басню про импровизацию. Но он и вправду едва держался на ногах, голова раскалывалась, и единственным желанием было остаться в тишине и темноте — там, где не нужно ничего изображать и где всё это наконец оставит его в покое.