Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

«Оставит ли?» — спросил он себя, закрывая глаза.

И не нашёл ответа.

— Давай сюда свою царапину, — буркнул он, ткнув пальцем в её распухшую губу. Движение вышло резким, но прикосновение — на удивление осторожным.

— Эри, ты… богохульник, — выдохнула Аурика, и каждое слово, полное наигранного укора, отзывалось болью в разбитой губе. — Играл святого! Лгал всем в лицо! Ещё и речи такие громкие толкал! И как только не стыдно?

Аэрион дёрнул головой, и пучки перьев на ушах взъерошились, выдав его напряжение.

— Я тебя защищал, дура! — выпалил он, упорно глядя в пол. — Увидел, как она тебя бьёт, и… взбесился. — Он осёкся, сжимая кулаки. — Плевать, что она теперь обо мне думает. Но если б я не встал…

Аурика потянулась к его руке, но остановилась в сантиметре от сжатых пальцев. В его глазах, обычно насмешливых и ясных, мелькнуло что-то беззащитное: страх, стыд и едва уловимая печаль.

«Знает, что я вижу его насквозь», — пронеслось у неё в голове, и сердце сжалось от жалости.

Хотелось обнять его, сказать, что она всё понимает, — но это было опасно. Гораздо безопаснее оставаться для всех — и для него тоже — легкомысленной дурочкой Аурикой, готовой поверить в любую ложь.

— Ты рисковал всем, — прошептала она, нарочно округлив глаза. — Ради меня… Тебе не стоило подставляться, рисковать своим положением и репутацией Ордена. — Она покачала головой, изображая упрёк, за которым пряталась горькая благодарность. — Мириэлия этого никогда не забудет.

Он фыркнул и отвёл взгляд. В повисшей тишине Аурика разглядывала его взъерошенные кудри, выбившиеся из некогда безупречной причёски, и вдруг поняла с пронзительной ясностью: под всеми этими личинами — святого, циника и пьяного буяна — прятался всё тот же мальчишка. Тот, кто панически боялся, что кто-то заметит, как сильно он способен привязываться. И не было в нём под этими наслоениями ни всепоглощающей тьмы, ни ослепительного света.

Был просто... нефелиец.

Юноша, чьё сердце вопреки догмам Ордена не выносило несправедливости — особенно когда она обрушивалась на тех, к кому он, пусть нелепо и бестолково, но прикипел. Вся его «импровизация» оказалась не игрой, а отчаянной попыткой защитить, прикрывшись самым грозным оружием из всех, какие он знал, — подобием того самого божественного гнева, под чьим гнётом вырос.

Аурика видела, как он внутренне сжимается, ожидая насмешки или разоблачения. Она лишь молча протянула руку и осторожно поправила сбившуюся прядь у оперённого уха.

Пусть думает, что она ни о чём не догадалась. Пусть считает наивной дурочкой.

Быть мишенью для его колкостей куда безопаснее, чем сделаться причиной нового, ещё более глубокого отчаяния. Ведь она видела ту долю секунды, когда в его глазах помимо ярости и силы мелькнул настоящий испуг. Не перед Мириэлией — перед бездной, что на миг приоткрылась в нём самом.

И если её притворная глупость и готовность принять любую, даже самую нелепую отговорку удержат его в знакомой реальности, где он всего лишь «нахальный нефелийский щенок», а не сосуд чего-то древнего и пугающего… что ж, она согласна до конца играть эту роль. Согласна терпеть его насмешки — лишь бы в душе у него не селилось ещё большее одиночество. Её собственное сердце могло разрываться от этой игры, но сострадание к его тайному страху было сильнее любой личной боли. Быть мишенью безопаснее. Для него. А его покой — пусть хрупкий, пусть построенный на лжи — значил сейчас куда больше, чем её уязвлённая гордость.

— Какая же ты глупышка, Аурика… — Аэрион повернул её лицо к свету, и в его насмешливом взгляде заплясали тревожные огоньки — брешь в притворстве, сквозь которую сочилась болезненная забота. — Ну и вмазала же она тебе… До чего стервозная баба.

Его ладонь легла на распухшую щёку: кожа оставалась прохладной, но прикосновение вышло осторожным. Аурика опустила веки; по спине побежали мурашки, воздух между ними сгустился, наполняясь гулом магии.

— Слуги Духа, Кровь рода моего… — зашептал он, и слова потекли не молитвой Истинному, а полузабытым заклинанием — обращением к тем, чьи имена высечены в родовых скрижалях Амис'Драэлей, к предкам, чью память его Орден столетия назад объявил ересью.

«Снова», — мелькнуло у Аурики. Она видела это не раз — ещё в Эйлингале, когда его младшие сёстры-близняшки, Илория и Элоана, украдкой лечили её разбитые колени и исцарапанные ладони после падений на скользких камнях набережной.

— Услышьте. Влейте силу вашу в руки мои, что направлю я к исцелению сего тела раненого…

От пальцев потекла прохлада, впитываясь в рану. Аурика вздохнула — острая боль уступила место приятному покалыванию. Аэрион склонился ближе; его дыхание, ещё хранившее запах вина, смешалось с её, и сердце аурелийки забилось громче.

— Мир вам… — выдохнул он, отнимая руку. Сияние погасло, но тепло задержалось глубоко в коже. Рана затянулась без следа. — Лучше? — спросил Аэрион, поспешно оправляя дрогнувшие пучки перьев и глядя куда угодно — в стену, в окно, — лишь бы не на неё.

— Да. — Аурика поймала его взгляд, не давая ускользнуть. — Спасибо.

— Ерунда, — он вскочил с кровати. — Просто… магия. Не люблю я, когда портят красивые лица.

Но Аурика не отпускала. Мягко, однако настойчиво, встала, преграждая ему путь к двери.

— Ты… хороший друг, — проговорила она тихо, вкладывая в слова всю благодарность, какую не могла выразить иначе. — Заботишься, хоть и притворяешься, будто тебе плевать.

— Бредни, — фыркнул он.

— Молчи, — перебила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ты рисковал… ради меня.

Он нахмурился; перья на ушах мелко задрожали.

— Ты несёшь чушь. Я просто…

— Твои поступки говорят громче твоих ядовитых слов, — мягко возразила Аурика. — Сегодня. И всегда.

— Всё, прекрати! — он резко отступил к двери, ища спасения в бегстве, но задержался и обернулся. — Не надо меня жалеть. И не жди, что я вдруг превращусь в принца-добряка из твоих дурацких сказок.

Она не спорила и не удерживала. Просто смотрела, как он уходит — шатаясь от усталости и остатков хмеля, но отчаянно стараясь держать спину прямо, как подобает наследнику.

Дверь захлопнулась. В воздухе ещё витал тонкий, почти призрачный аромат дождя и лотосов — сладковатый и холодный, как дыхание его запретной магии. А на щеке, где он касался, горел след, уходящий глубже кожи — в самую душу, оставляя после себя смесь боли, благодарности и щемящей нежности.

Аурика медленно прикоснулась пальцами к тому месту, где ещё хранилось эхо его силы и трепетной заботы. И в тишине опустевшей комнаты к ней пришло понимание: его грусть — не напускная. Не минутная слабость. Она была как тайная, могучая река, что течёт в кромешной тьме под толщей непроницаемого льда.

Глубокая. Холодная. И невыразимо одинокая.

Глава 19. Солнце не знает слёз

Карета плыла по улицам, сверкая позолотой. Вслед скакали воины, и их шлемы блистали так яростно в свете уличных фонарей, что редкие прохожие жмурились и отшатывались. Внутри же кареты, за непроницаемыми шёлковыми занавесками, царил мрак.

Мириэлия сидела в тишине словно окаменев, с неестественно прямой спиной. Её взгляд, застывший и пустой, скользил по затемнённому стеклу, не замечая города за ним. Она видела иное: Голдмарк, плывущий в мареве памяти. Там, за раскалёнными песками, белые дворцы её детства поднимались из миражей, как цветы. Она вспоминала прохладную пыль мрамора, остывшего под ночным небом, терпкий дым сандалового дерева, вкус сладких фиников, и тень пальм, склонявшихся к изумрудным водам внутренних садов. И беззаботный смех Аурики, когда они вдвоём носились по бесконечным галереям.

След на шее — пять синевато-багровых пятен от пальцев нефелийца — пылал как клеймо. Она непроизвольно коснулась их кончиками пальцев, и память дёрнула за болезненную ниточку: малышка Рири, вся в ссадинах, рыдающая после падения с пони.

«Не реви, — сурово говорила тогда Мириэлия, вытирая слёзы с её щёк. — Солнце не знает слёз».

Но сегодня запретная влага стояла в её собственных глазах.

Зариан сидел напротив, затаив дыхание. Его пальцы нервно перебирали шёлковые кисти пояса, но он не смел протянуть руку, чтобы коснуться жены. Знал: её гордость в такие моменты была хрупка — одно неверное движение, и всё пойдёт трещинами, обнажив отчаяние, которое она так тщательно прятала.

Сквозь узкую щель в занавеске пробился лунный отблеск шлема и упал прямо ей в лицо, заливая глаза светом. Мириэлия не моргнула, не отвернулась. Будто испытывала себя, как закалённую сталь, — выдержит ли, не даст ли трещину от жгучего прикосновения. Память, неумолимая, унесла её на террасу дворца в Голдмарке. Они сидели там втроём — она, отец и ещё совсем крохотная Аурика. Отец обнимал их обеих, указывая за стены, на бескрайние пески, которые ветер превращал в танцующие золотые вихри.

«Сила, доченька, не в остроте меча, — его голос всегда был тихим, но твёрдым. — Она в том, чтобы заставить весь мир поверить, будто он у тебя есть. И тогда он станет реальнее любой стали».

Теперь она владела Орденами, носила корону, от которой уставала шея, её слово заставляло трепетать перед ней тысячи жителей Империи. Только пустыня, о которой она так часто вспоминала, оказалась не снаружи. Она была внутри. И с каждым днём она росла, безжалостно пожирая последние хрупкие оазисы тёплых воспоминаний. Она снова стала той маленькой девочкой на террасе, но отца, к которому можно было прижаться и спросить: «Что же мне делать?», — уже не было. Осталась лишь корона и необходимость быть незыблемой твердыней для всех.

Для сына. Для Аурики. Для Ордена.

Для всех, кроме самой себя.

Мириэлия вспоминала, как Сияющие Дворцы возвышались над всем Голдмарком. Их колонны и шпили вздымались к небу, где на сводах застыли лики богов с перламутровыми глазами, взиравшими на смертных с холодным любопытством. Фонтаны пели тихую песню, а сквозь витражи пробивался свет, дробившийся на тысячи изумрудных и рубиновых зайчиков, что плясали по отполированному мрамору. В садах, где пьянящий аромат олеандров спорил с дурманящим жасмином, растворялись две фигурки — воплощённая строгость и солнечный хаос.

Мириэлия шла впереди, и платье цвета слоновой кости, расшитое узорами из золотых нитей, струилось за ней тяжёлой волной. Пышная коса волос мерцала, как отполированный слиток. Каждый шаг был отмерен, и под этот незримый ритм замирали садовники. Даже струи фонтанов, казалось, вздымались выше, когда она проходила мимо.

За ней, спотыкаясь о собственную тень и разбрызгивая воду из луж, бежала Аурика. Семилетний ураган в платьице, испачканном пятнами цитрусового сока. Её кудри цвета золота вихрем разметались вокруг смуглого личика, а глаза, сияющие, как два расплавленных самородка, с восторгом ловили каждое движение старшей сестры.

— Мири, подожди! — Аурика носилась меж олеандровых кустов, оставляя за собой шлейф золотистых искр магии. — Покажи ещё раз, как ты это делаешь!

Мириэлия обернулась на зов, и солнечный зайчик, упавший от водной глади и пойманный её изящной ладонью, рассыпался в воздухе сотнями зеркальных осколков. Она сделала один шаг в блик, лежавший на мраморной плитке, — и исчезла, чтобы мгновенно возникнуть на три шага впереди, у самой чаши фонтана.

— Рири, — голос прозвучал эхом, одновременно справа и слева. — Найди меня.

Аурика топнула туфелькой, капризно надув губки.

— Нечестно! Ты же сама меня учила — магия должна быть красивой, как песня!

— Красота — в безупречной точности, — возразила Мириэлия, лёгким движением коснувшись зеркальной струи. Её отражение тут же размножилось, окружив сестру со всех сторон хороводом неотличимых силуэтов. — Поймай же меня.

Аурика на мгновение зажмурилась, собрав всю свою волю, и вскинула ручки. Солнечный лучик, игравший у неё между пальцев, вдруг вспыхнул и разросся в ослепительный шар. С торжествующим возгласом она швырнула его в ближайшее отражение — и по саду прокатилась световая волна. Под её напором миражи дрогнули и развеялись, а сама Мириэлия выступила из света.

— Попала! — девочка триумфально подпрыгнула и повисла на сестре, обвив её шею тонкими ручками. — Теперь ты водишь!

Губы Мириэлии на миг разомкнулись, выпуская улыбку. Пальцы рассекли воздух, и пространство вокруг них взорвалось тысячью сияющих призм. Каждая пойманная солнцем грань зажигала на траве, платьях сестёр и древесных листьях мириады танцующих солнечных зайчиков.

— Раз… два… три… — едва слова смолкли, сама Мириэлия растворилась во вспышке, оставив Аурику одну в самом сердце внезапно возникшего лабиринта.

Сад, ещё мгновение назад бывший мирным уголком, преобразился. Теперь его наполняли стены из переливающегося света и десятки искажённых отражений самой Аурики. Девочка, не растерявшись, ринулась в пляс между миражей. В руке у неё, словно клинок фехтовальщика, сверкал сгусток солнечного луча, которым она тыкала в обманчивые видения.

— Нечестно! — её смех, звонкий и заразительный, раскатывался по волшебному лабиринту. — Совсем-совсем нечестно! Я ещё маленькая и глупенькая! Меня так обманывать нельзя!

— Маленькая и глупенькая? — тёплый голос прозвучал прямо у неё за ухом, а следом за ним появились и руки, мягко лёгшие на плечи. — А кто это вчера устроил пожар в папином кабинете, пытаясь призвать рассвет на пару часов раньше?

Щёки Аурики мгновенно залил румянец. И вместо оправданий она, ловко вывернувшись, взметнула вверх руку, обдав сестру целым фейерверком сияющих искр.

— Поймала! — торжествующе выкрикнула она.

Они повалились на траву, и воздух наполнился счастливым смехом. Мириэлия, отдышавшись, нежно поправила выбившиеся из причёски растрёпанные кудряшки сестрёнки. Та в ответ ткнула в её щёку коротким пальчиком.

— Мири, ты даже когда смеёшься, вся такая… изящная! Я тоже хочу так!

— Тогда тренируйся, — с улыбкой ответила Мириэлия, приподнимая подбородок сестры. — Настоящие правительницы не сутулятся.

— Не хочу я быть правительницей! — фыркнула Аурика, вскакивая на ноги и вновь воображая себя лихим наездником на невидимом скакуне. — Буду твоей защитницей! Самым верным воином! Буду отгонять от тебя всех драконов и этих… высоких воинов, от которых пахнет ледяным ветром!

— Драконов в наших землях, к счастью, не водится, — усмехнулась Мириэлия, пока пальцы вырисовывали в воздухе мерцающий силуэт крылатого змея. — Да и аэрн'тале, кстати, совсем не злые. Они союзники. Империя едина.

— Ну тогда, — Аурика вскочила, озарённая новой идеей. Она взмахнула рукой, и солнечные лучи сплелись у неё над головой, образуя сложную сияющую карту далёких земель, — я буду путешествовать! На папином золотом корабле! Открою все острова на свете!.. И на балы! На все балы буду ходить! С тобой, Мири! — выпалила она. — И мужа найду самого красивого! Он будет самым сильным и смелым, и будет путешествовать со мной, и мы вместе будем драконов... э-э-э... удивлять своей красотой!

Мириэлия, которая до этого с умилением наблюдала за фантазиями сестры, не выдержала. Прижав ладонь к губам, она попыталась сдержать смех, но он вырвался наружу звонким, беззаботным хохотом.

— Прости, прости, свет мой, — выдохнула она, пытаясь унять дрожь в плечах. — Просто твой «самый красивый муж»... Я сразу представила, как он пытается одновременно и на балу галантно танцевать менуэт, и на палубе отбиваться от тех самых драконов. Юноша редких умений, вот уж правда.

Аурика грозно нахмурилась, но в её глазах уже плясали весёлые искорки.

— Он всё умеет! — парировала она. — Он... он волшебный!

— Не сомневаюсь, — Мириэлия потянулась и с нежностью поправила растрёпанные волосы сестры. — Такого героя ещё поискать надо. Но для начала, моя будущая правительница морей и балов, помоги мне собрать эти солнечные нити. А то мама вернётся и увидит, что мы её сад в световой хаос превратили.

Они носились меж кипарисов до самого вечера, пока длинные тени не начали красть у мира краски, одну за другой. Аурика, запыхавшись, уткнулась лбом в плечо сестры, и её голос прозвучал приглушённо, словно из другого, беззаботного времени:

— Мири… А мы всегда будем вместе?

— Всегда, — без тени сомнения ответила Мириэлия.

Где-то вдалеке голоса слуг, звавших их к ужину, терялись в шелесте листвы, но девочки не двигались. Две фигуры, слившиеся в одно золотое пятно на фоне угасающего лилового неба.

Тогда Верховная Леди ещё не знала, что годы спустя эти мгновения станут осколками в памяти — острыми, способными ранить при одном неосторожном прикосновении. Что солнце Аурики будет медленно гаснуть в тени холодной необходимости и долга Мириэлии. Но пока ветер играл их косами, смешивая аромат ночного жасмина со сладким вкусом детства, — вечность лежала у них на ладонях и казалась такой тёплой и осязаемой.

Карета мерно покачивалась, словно плыла по тёмным волнам ночи. Мириэлия сжала кулаки так, что ногти впились в кожу ладоней, но эта физическая боль была ничтожной рядом с той, что разрывала её изнутри. Перед глазами снова встало лицо Аурики: искажённое недоумением и болью, с губами, беззвучно шепчущими один-единственный вопрос: «За что?»

— Нет… — хриплый стон вырвался из горла, обращаясь к богам, которых она давно перестала чувствовать.

Слёзы хлынули внезапно, обжигая щёки. Она вцепилась в платье, пытаясь подавить рыдания, но её тело выло само по себе, издавая глухие, животные звуки, которых она стыдилась.

— Мири, милая… — прикосновение Зариана к плечу заставило её дёрнуться и отпрянуть, как дикое, загнанное в угол существо.

— Не смотри! — прошипела она, закрывая лицо руками. Она отчаянно пыталась спрятать свою боль и стыд, но он уже обнимал её, прижимая к груди, где билось знакомое до каждой ноты сердце.

— Всё, всё, — шептал он, его пальцы осторожно разглаживали её волосы, спутавшиеся с холодными зубцами короны. — Я здесь. Я с тобой…

Мириэлия сопротивлялась мгновение, всё её существо протестовало против этой жалости, но потом тело обмякло, сломленное тяжестью вины. Она уткнулась лицом в его шею, впитав запах сандала и чего-то неизменного, что всегда означало «безопасность». Здесь не было Верховной Леди Света — только она, Мириэлия, разбитая на тысячу острых осколков.

— Я… я не хотела… Я избила её, Зариан, — слова ломались в горле, превращаясь в бессвязное бормотание. — Собственную сестру! Ту, которую обещала отцу и матери всегда оберегать и защищать! Я смотрела, как она плачет, и… и не могла остановиться. Словно что-то чужое внутри меня взяло верх. Я не знаю, что это было... И не понимаю, кто я теперь.

— Тише, тише, — он прижал губы к её виску, и в этом прикосновении было больше понимания, чем в любых словах. — Всё будет хорошо, милая.

Его ладонь медленно водила по её спине, рисуя успокаивающие круги, — точно так же, как несколько лет назад, после тяжёлых родов, когда она, обезумев от боли и страха, рыдала в его объятиях с малюткой Раэлем у груди. Он и тогда не говорил лишнего. Просто был рядом.

— Она возненавидит меня, — всхлипнула Мириэлия.

— Нет, — Зариан мягко отстранил её, заставив встретиться с его взглядом. Его глаза, тёплые, как мёд, не позволяли солгать или уклониться. — Ты знаешь Аурику лучше, чем кто-либо. И ты знаешь, что её сердце не выучено ненавидеть. Она любит тебя всей душой. И это навсегда. Она обижена, безусловно, но... она простит тебя, если ты попросишь её, Мири.

Мириэлия снова всхлипнула, пряча лицо. Вина растекалась по венам, жаля ядом. Она вспомнила, как Аурика засыпала, лишь вцепившись мёртвой хваткой в её руку. Как шептала сквозь сон: «Мири, не уходи…»

Тогда она была для сестры целым миром — после того, как мир рухнул для них обеих. Отец — гордый воин и могущественный правитель, мать, чья красота соперничала с рассветом. Страшный шторм унёс их жизни, разбив корабль о скалы в ночь, когда Мириэлии исполнилось восемнадцать, оставив её с младшей сестрой и короной, которая жгла виски.

«Ты теперь глава рода», — сказали тогда старейшины.

Она не плакала. Не позволила себе. Просто надела корону и начала править. А по ночам сидела у кровати Аурики, боясь, что та перестанет дышать во сне, и шептала: «Я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда».

И вот — она сама стала для неё угрозой.

— Я хотела её спасти, — слова были горькими, как полынь. — От себя самой… От этой жизни. Поэтому и отправила к нефелийцам. Там… спокойнее. Там лучше. Там нет интриг, нет падали, что смотрела бы на неё как на трофей, там... там куда безопаснее.

Зариан не стал спорить. Он просто крепче обнял жену, словно пытаясь собственным теплом собрать её душу, разлетевшуюся на осколки. За окном уже мелькали огни приближающегося дворца, но здесь, в качающейся колыбели кареты, время остановилось, дав ей передышку.

— Что со мной? — она содрогнулась всем телом. — Почему… почему я не могла остановиться? Она же моя кровь. Моя маленькая сестрёнка. Я люблю её больше жизни, Зариан, а в тот миг… я смотрела на неё и видела только врага.

Зариан молчал. Он не знал ответа. И просто вытирал её слёзы.

— Она простит тебя, — тихо сказал он, и она поняла: он знает.

Знает, что вся её сила — это хрустальный панцирь, давший сегодня глубокую трещину. Знает, что внутри — всё та же девочка, что ищет руку сестры в темноте, которая так её пугает. Девочка, которая до сих пор тоскует по ушедшим родителям.

Она прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца, и позволила себе эту маленькую, украденную у судьбы слабость.

Всего на миг. Пока никто не видит.

Глава 20. Шесть Истин

Империя застынет, затаив дыханье,В момент, когда легенды обретут звучанье.

Императорская столица сияла. Воздух пел, наполненный многоголосым гомоном, смехом, музыкой и звоном монет. Вился спиралями дымок от жаровен, где шипело мясо в пряных травах, плыл с украшенных платформ аромат экзотических цветов и хватал за носы пьянящий дух медовых пирогов.

По улицам, запруженным до отказа, текла пёстрая река народов Империи. Златовласые аурелийцы — темнокожие, невысокие, но полные энергии — ловко лавировали в толпе, и то тут, то там слышался их звонкий торг. Рядом с ними скользили высокие и ослепительно прекрасные сильванорцы, чьи босые ступни не боялись раскалённых солнцем камней. Они дарили прохожим цветы, сотканные из магии, и их мелодичный смех рассыпался серебром. Поначалу на сильванорцев косо поглядывали бледные аэрн'тале, а их не менее статные женщины с холодной вежливостью отвечали на поклоны, щурясь от яркого солнца. Даже нефелийцы — невысокие, худые, с кожей, отливавшей голубым цветом, — обычно далёкие от мирской суеты, сегодня взирали на толпу с тихой благосклонностью, ничего не покупая на рынке, но всё замечая. А прудениты — вечные затворники — вынырнули из библиотек, с жаром споря о последних открытиях и отчаянно размахивая руками, перепачканными в чернилах.

Все спешили к главной площади — сердцу праздника. Улицы, ведущие к ней, были завешаны гирляндами из живых цветов, собранных со всех концов света: пустынные златоцветы сплетались с нежно-голубыми эдельвейсами и алыми амариллисами тропических джунглей. Всё это великолепие искрилось в обрамлении тысяч хрустальных подвесок, дробивших солнечные лучи на мириады бликов. Над головами гордо плескались на лёгком ветру знамёна пяти великих Орденов — шёлковые полотнища с гербами, где каждый стяг — история и слава. Каждый камень мостовой, каждое окно, каждый взгляд напоминали: к этому дню готовились месяцами, и теперь столица, затаив дыхание, ждала начала великого Турнира.

На одной из оживлённых улочек, ведущих к главной площади, стихийно возник театр. Ящики из-под товаров стали сценой, а декорациями — пёстрая толпа, собравшаяся вокруг. В центре, ловя на себе все взгляды, стоял черноволосый юноша, которого улицы Императорской столицы знали не понаслышке. Он воздел руки, и громкий голос легко перекрыл городской гул.

— Слушай, слушай, добрый народ! — возвестил он. — Топчетесь тут, поглазеть на знамёна да яства, а ведаете ли, ради чего весь переполох?

Толпа затихла, а он тем временем сделал паузу, обводя зрителей хитрым взглядом.

— Говорят, календаря для этого дня не существует! — продолжил он, понизив голос, и зрители невольно наклонились ближе. — Не отмерен он ни годами, ни веками. Ждёт своего часа в глубине океанской пучины великая тайна — Остров Пятиконечной Звезды!

В этот момент его товарищи, до того изображавшие скучающих зевак, оживились. Один, накинув на плечи и голову синий отрез ткани, стал «океаном» и начал медленно колыхаться. Другой, взгромоздив на макушку картонную звезду и раскинув руки, замер в ожидании.

— Невидим он для простого глаза, — голос юноши зазвенел вновь, — сокрыт за завесой самых древних чар! Пребывает в дремоте, покуда мир живёт своей жизнью. Но приходит миг… — рассказчик вытянул палец, и все взгляды устремились за ним, — когда в мире рождаются герои, столь сильные, что могут бросить вызов самому Верховному Ордену!